Кусочки моря

Владимир Рогожкин
 КУСОЧКИ МОРЯ
РАССКАЗ
Давно уже стал замечать старик, что голова у него в районе лба и переносицы, особенно перед дождем или снегом, побаливает. Да и в ясную погоду никакого спасения. К глазам не притронешься. Налились словно каменные. Снова, словно очнувшись от  полувекового забвения, в его воспаленном мозгу тревожно загудели колокола разоренной Лопуховской церкви. Но не громко и радостно, как при Пасхальном перезвоне - бом – бом – бом, весело и звонко. А настороженно как-то и глухо. Настойчиво и безрадостно. Бом! Синхронно с биением его сердца. Бум! А потом гул такой…. Словно каждый колокол размером в пол неба.  Жена ворчит:
 - Иди в больницу! Иди в больницу! Глаукомы еще нам не хватало!
 - И слова-то, какие знает! – маленьким язычком ворчал про себя старик - глаукома! Да сама ты - глаукома! Ячмит- твою,  двадцать! Сказать-то просто, а когда по больницам ездить? Картошку за нас кто копать будет?
 Уж так ему ехать не хотелось, так не хотелось…. И как старик не кочевряжился, жена победила. Побрился старик,  перед потрескавшимся зеркалом повертелся. Реденькие волосенки на голове жениным гребешком пригладил. «Шипром»  побрызгался. Надел новое исподнее, костюмчик посвежее, паспорт в нутряной карман положил и на пуговичку застегнул. Деньги, почти всю совместную заначку на черный день, выгреб. И если бы жена не посмотрела, так и уехал бы в город с этикеткой на кальсонах. Целый день прогоняли старика по кабинетам. То в одну больницу пошлют, то в другую. То один бесплатный анализ, то другой, теперь уже платный, требуют. Выяснилось, что один глаз у него еще некоторое время потерпит, если постоянно капли от глазного давления закапывать, другой нужно оперировать срочно. Уже ближе к вечеру, до поезда три часа оставалось, впору ни с чем возвращаться, оказался он в приемном отделении стационара глазной больницы.
 - Ложись, – говорят, – дедушка и наслаждайся жизнью.
 Это ему ложиться и жизнью наслаждаться? В гробу належится! Если, что. Недолго ждать осталось! Им бы его заботы! Но, никто в его положение входить не хотел. Никому не было  дела,  и до его сильно хворающей в последнее время жены,  не кормленой  коровы, лошадёнки, борова, который кроме него, к себе никого не подпускает. Наконец, дежурный врач, молодой, но уже сильно бородатый и наглый здоровяк, странно, так, словно чего опасаясь, побегал маленькими, глубоко посаженными голубенькими глазками туда-сюда, туда-сюда и предложил сделать экстренную операцию. Выкладывай, мол, три тысячи – и дело в шляпе. Если поторопишься, еще и на свой пригородный успеешь! Автобусная остановка прямо под окнами больницы. Это если хочется в автобусе потолкаться. А не хочется, можно и пешком. До вокзала минут сорок быстрой ходьбы. И чего докторишка опасался! Деньги у старика кровные, не ворованные. Олигарх он, что ли! Полгода с пенсии откладывал. Тут уж без обмана. Одели на ноги старика какие-то полиэтиленовые мешки с резинками. Вот, вот, правильно, бахилы, и уложили на операционный стол. Прямо в ботинках. А еще говорят, что городские, на чистоте помешаны! Что с его глазами делали, старик с перепугу не понял. Помнил только, как очень больные уколы прямо в глаз делали и ярким светом светили. Копошились, словно искали там чего.  Будто куры в свежем наземе. Да, и еще, доктор два раза к настежь раскрытому окну подходил, чтобы покурить.
 - И зачем городским курить-то, в самом деле? –  думал старик –  в раскрытое окно с улицы гарью и бензином прёт, не продохнуть. То ли дело у них в Лопуховке! Воздух самой, что есть правильной консистенции и душевной приятности.
Подававшая доктору инструменты и при этом о чем-то своем вяло рассказывающая пухленькая сестричка, облаченная в бесформенные штаны, сильно смахивающие на комбинезон, который ему во время работы комбайнером выдавали, только другого цвета и карманов поменьше, в то время, когда доктор перекуривал, пила кофе. Старик его отродясь не любил. Доктор курил. Сестричка пила кофе. Старик дремал, и даже со стола свалиться не боялся. Далеко за семьдесят ему, а спит, это уже по рассказам жены, словно дитя малое. Не всхрапнет, лишний раз не повернется. Управились, как и обещал доктор, вовремя. Старик успел не только к поезду, но еще и «Примы» купил целую авоську. В поселковый магазин ее давно не завозили. Конечно же, и про жену не забыл. Купил ей новую полушалку и коробку шоколадных конфет. Пусть порадуется. Бабы, словно дети малые. Приедешь без гостинца, губы подожмет. Про Дуську, его давнюю зазнобу, вспомнит.
  - Чо же это ты, к Дуське-то своей не заехал? Соскучился, поди! – спросит.
И далась ей эта Дуська! Лет двадцать как с мужиком своим в город уехали. Может, и в живых давно нет. Ан, нет, чуть, что не так, вспоминает! Однако правильно жена говорила, без приключений у него никак. Вот-вот объявят посадку, а ему больная собачонка под ноги подвернулась. Лохматенькая такая, рыженькая. Мордочка, словно у лисички. Ушки торчком. А глаза большие, умные. Лежит в скверике, скулит, бедненькая. А передняя лапка у нее, по всей видимости, перебита. И никому до ее страданий дела нет. У каждого свои заботы.
Провожая его, доктор упаковку бинтов, вроде бы как на сдачу, дал. Чтобы он, если что, глаза чистыми бинтами  промокал. А какого рожна теперь с ним и его глазами сделается? Отломил Старик от ближайшего куста ветку. Ни то, чтобы толстую, и ни то, чтобы тонкую. В общем, в самый раз. Разломил пополам и прибинтовал к сломанной собачьей лапе. Сначала хотел оставить. Вдруг хозяин объявится. А потом махнул рукой, какой там хозяин! Разве в такой сутолоке найдешь! - и взял собаку с собой. Успел везде. И глаза ему починили. И к поезду успел. И про гостинцы не забыл. И попутка до села, словно его поджидала. Ужинал дома. И только тогда понял – как же он все-таки проголодался!
Да, вот еще что. Старик не любил собак. И была эта нелюбовь давней и чего уж скрывать, обоюдной. Лет этак за десять до начала войны, во время очередного набега на колхозную бахчу, куцехвостый кобель сторожа не только оставил его без последних штанов, но и своими зубами на его тощей заднице, словно в приходном ордере, расписался. А может, и в расходном. Старик по причине своей малограмотности в таких сложностях плохо разбирался. И какая уж тут взаимная любовь после этого! Было, правда, в этом недопонимании,  просвятие. Во время войны дело было. Однако не любил старик на эту тему   особо распространяться. Как вспомнит, так слезы на глаза наворачиваются. Старость, знаете ли, не радость!  Появились тогда на их участке фронта необычные хвостатые бойцы. Были, правда и куцехвостые, как его давний, клыкастый обидчик. Привязывают к собачьим спинам взрывчатку и – вперед, под танки! А они, только что в глаза своему инструктору доверчиво заглядывающие, бегут и никакого внимания на разрывы и пули не обращают. В общем, один конец у собаки. Или от пули, или под танком. Так  и их инструктор, в конце концов, сделал, обвязавшись гранатами и бросившись под танк, когда всех его питомцев фрицы поубивали.… Но это война. А в размеренной, гражданской жизни, старался поддерживать с собаками стойкий паритет. Больно уж ему слово паритет нравилось. Некоторое время он его чуть ли не в каждый сурьезный разговор вставлял. Плохо только – мужиков в Лопуховке почти не осталось. А с бабами разве про паритеты поговоришь? Но это так, к слову. Больно-то с его хозяйством не разговоришься. Какой только живности у них с женой в подворье не было. Корова с теленком, овцы, гуси, куры…. Когда разрешили держать лошадей, появилась приземистая и мосластая каурая лошаденка. Когда покупал у татар, порекомендовали ее как «монголку».
 - Покупай – говорят – она хоть и маленькая, зато ест мало, а сколько не наложишь в телегу, упрет, не сомневайся!
 Старик послушался и нисколько потом, не жалел. Ко двору лошаденка пришлась. Старовата правда, но на его век хватит. А вот собак до последнего времени не было. Вот именно, до последнего. Полвека не прошло, как появилась собака….
Подвести природный газ к Лопуховке обещали еще в конце восьмидесятых. Но, одно дело обещать, и совсем другое, когда дело доходит до выполнения этих самых обещаний. С помпой начавшееся строительство в скором времени сошло на - нет. Дело дошло до смешного. До Филицатовки,  где уже не осталось жителей, труб, денег и желания строить, хватило. И еще дальше парочку километров осилили. Жители Лопуховки даже первое время похаживали за околицу, чтобы посмотреть, как в их печи «рвется» голубое топливо. Но не шибко здорово оно, видимо, рвалось. Деньги, трубы и желание строить закончились. А через парочку-троечку лет и дивиться в Лопуховке некому стало. Кто в город, к детям уехал, а кого на погост отнесли. Старик относился к разряду самых стойких. Уезжать из села категорически отказался. Своих детей им с женой Господь не дал, а ехать, куда ни попади, на старости лет не хотелось.
Свет в Лопуховке последнее время повадились, в дело – не в дело, по нескольку раз на дню, отключать. Так что, горячего  чайку из электрического самовара, лишний раз не попьешь. Привез старик со станции несколько баллонов с газом, чтобы на всю зиму, с запасом хватило. Собственноручно разобрал котел, установленный в печи, в ожидании природного газа. Каменный уголь по нынешним временам не укупишь. А припасенные заранее дрова быстро закончились. Еле-еле до конца зимы дотянули. Даже баню топили раз в месяц, дрова экономили. При таком раскладе и завшиветь не долго.
И как только оттрещали и отлютовали крещенские морозы с метелями, стал собираться в лес. Там еще по осени присмотрел делянку с поваленными, но не вывезенными деревьями. Заберет несколько стволов, кому на ум придет, что это он своевольничал?
Проснулся старик, как и всегда, затемно и еще долго лежал и размышлял по поводу увиденного во сне. Заходит, значит, к ним в дом почтальонша  Танька. Красивая такая, молодая, справная. На дворе не май месяц, а она в легонькой кофточке, юбочке чуть ниже колен и туфельках на каблучке. Модная, боевая. Не баба, огонь. Он с женой ее как увидели,  обомлели.
 - Ты чего это, Татьяна? Тебя же лет двадцать, как на погост отнесли. Да и почту твою давно прикрыли.
Почтальонша во все свои припухлые щечки с ямочками улыбается и говорит:
 - Да, вот, весточка у меня для вас очень уж приятная, распишитесь.
 А сама путевку им из собеса показывает.
 - Награждают, мол, вас, за долгое совместное проживание путевкой на Черное море. В самый большой приморский санаторий.
 Говорит она, а у него море перед глазами плещется. Точно такое же, как по телевизору видел. Жалко только, цветного они  так и не купили. Тогда уж точно бы знал, какое оно на самом деле, море, в цвете и бескрайности…. Пока с женой удаче радовались и предстоящую поездку планировали, почтальонша со своей корреспонденцией  куда-то подевалась. Словно в воздухе растаяла. Впору испугаться. Но старик привык во всем полагаться на жену. И раз уж Нинка не проявляет никакого беспокойства по поводу давно умершей, но каким-то образом вновь объявившейся почтальонши, ему-то чего беспокоиться! Заняться, что ли, больше нечем? Да если и нечем? Просто так поваляться минуту-другую под тепленьким бочком жены не имеет права, что ли! Конечно же, имеет…. Однако разлеживаться некогда. Жену будить не стал. Уж больно сладко спит. Сопит, слюнки, словно маленькая, пускает. Не успел освободиться от одеяла и опустить ноги на пол, собака, лежащая под кроватью, пулей бросилась к входной двери. Умная, зараза! И какая  чистоплотная! Другая бы, на ее месте, подумал старик,  а эта пока не встанут, не шелохнется. А когда спать укладывается, подстилку сама поправляет. Словно понимает чего. После того, как лапка  у нее зажила, хотел он ее на улице в конуру определить. А она домой просится. Чего с нее возьмешь – городская. У городских, что людей, что у  скотины, закваска не та. Первым делом принес сена кормилице своей корове. Человек и потерпеть может.  С коровы, какой потом спрос, если ее толком не кормить?  Налил в бодягу воды. Видя, как она жадно принялась за питье, подумал:
 - Хорошо, колодец под боком. В родник зимой не находишься. Корова у нас вроде бы как в декрете, днями отелится. Теперь за ней глаз и глаз. Как бы теленка не проглядеть.
Заглянул в стойло к лошади, которая еще не доела заданного с вечера сена и овса.
- Словно интеллигентка, какая, модничает – продолжал размышлять старик - выщипывает каждую травинку, обнюхивает. Каждому цветочку радуется. Корова же похватала, как с потравы, вечно ей мало.  И порядок, лежит, пережевывает. Вроде бы и одно слово, скотина, а жизненный уклад у каждой животины свой. Напоил и лошадь. Прямо в сарае надел хомут и седёлку. Шлею под хвост заправил. Ржаным хлебом с солью угостил. За ушком почесал. Все у него под рукой. Во всем у него порядок. Живи и радуйся. Изба теплая, светлая и просторная. Стены срубовые, оштукатуренные с двух сторон. Сараи добротные, полы дубовые. Потолком и через окошки не стынет. На чердаке сено хранится, а окошки подогнаны так, что комару носа не протиснуть. Утепленные двери на покупных петлях, а не на кусках автомобильных покрышек, как у некоторых. Поэтому и скотина у него зимой не мерзнет и не болеет. Всё сам, всё своими руками! И не то чтобы сильно, так, в лёгкую погордился. Ай, да старик! Ай, да молодец! Повезло всё-таки его Нинке. А еще выходить за него не хотела! Росточком, видите ли, не вышел! Про то, что она его и кривоногим, кроме всего прочего, называла, вспоминать не стал. Вроде бы как из вредности. Зато, сама же говорила, что  характер у него,  добрый и отходчивый. А какой он работящий….
И как старик не таился, жена всё равно проснулась. Любимую его кашку манную, словно дитю малому, на цельном молоке, сварила. Сливочного масла положила так, словно оно свое, а не покупное. Своего еще долго ждать. Пока еще корова растелится и раздоится!   Свежего чаю налила. А вот намека, в виде вопрошающего взгляда, не поняла, и за заветной чекушкой в шкафчик не полезла. Старик про существование бутылочки отлично знал. Но чтобы без разрешения?! Никогда! За порядком в их доме наблюдает жена. И раз уж она считает, что расслабляться перед поездкой не стоит, значит, не стоит. Напоследок принес охапку дров из сараюшки, чтобы она лишний раз на мороз не выскакивала. Свою спинку с застаревшим  прострелом не студила.
Запряг старик лошаденку в дровни. Собачонку кликнул. Пусть побегает, за мышами погоняется, порадуется – и отправился в лес. Сушняка там за последние годы скопилось…. Возить, не перевозить. Несмотря на недавние снегопады, дорога накатана. Видно, про делянку хорошо знали и другие. Пока грузил заранее поваленные и распиленные по размеру саней деревья, запрел. Раньше угомону не знал, а теперь тяжеловато. Тем более в одиночку. В очередной раз пожалел о том, что не послушал жену и не купил у цыган бензопилу. Почти задарма ведь отдавали. И совсем не насторожило старика яростное стрекотание сороки. Подумал, что сам же ее и растревожил. Бухает своим топором. На всю ивановскую слышно. Того и гляди, лесник заинтересуется. Хотя, какие лесники в Лопуховском лесу! Да и стрекотала сорока не рядом с делянкой, а немного в стороне, ближе к заросшему кустарником оврагу, одним краем упиравшемуся в дорогу. Черемухи здесь, как нигде, много. Соловьи в этом овраге гнездиться любят. И что интересно, только черемуха весной зацветет, только соловьи рассвистятся – жди заморозки. Укрывай огурцы с помидорами. Прогноз точнее, чем в метеоцентре.
 -  Как все в природе взаимосвязано! Чуть потеплеет – и всё листвой покрывается. Леса зверьем кишат. Откуда чего берется. А приморозит немного – и листвы как не бывало. И зверье по норам давно уже попряталось  – продолжал размышлять старик, не обращая внимания на то, что размышляет вслух.
Яркое зимнее солнце не грело, как не старалось. Приутихший было морозец, час от часу крепчал. Весело потрескивали деревья. Шерсть и грива лошаденки покрывалась густым инеем. Из ее рта и ноздрей густо валил пар. Нужно было ехать домой. Сорока продолжала стрекотать.
Накрепко перетянул возок веревкой. Село совсем рядом. Дорога ровная, ни одного взгорочка. Но, лишний раз подстраховаться, не помешает. Уселся на бревна. Передернул вожжами:
 - Ну, старая, чего дремлешь, поехали!
 Лошаденка вяло шевельнула хвостом. И неохотно повернувшись в его сторону, одарила таким презрительным и бесцеремонным взглядом, словно хотела сказать:
  - Это я-то  старая? На себя посмотри, юноша!
 - Обленилась донельзя! Я на тебя управу-то найду! Арапником то щас, как огрею!
Увиденный сон не выходил из головы. Моря, он, отродясь не видел.
- Водохранилище, которое во время недавней поездки в Саратов видел, в расчет не берется. Всё та же Волга, только пошире. Ну и глубже, наверное, раз большие корабли помещаются. Не будут же они за просто так речное дно своими днищами царапать. Никаких днищ не хватит! Про этот сон нужно рассказать жене. Она тоже моря не видела. Определенно нужно рассказать….
Собрав остаток сил, раненая волчица прыгнула…. И если бы не глубокая, сильно кровоточащая рана на бедре зверя и поднятый воротник полушубка старика. Если бы не толстый шерстяной шарф, дважды заботливо обкрученный женой вокруг его тощей шеи. Если бы не собака, сначала трусливо шмыгнувшая в сторону, но в последнее мгновение переменившая решение – выжить любым путем, бросившаяся, на чуть ли не в пять раз превосходящую ее по размерам матерую волчицу, хрустнула бы его шейка в страшной звериной пасти, словно хрупкая куриная косточка. И как неожиданно всё произошло! То ли волчица, воспользовавшись тем, что притаилась с подветренной стороны, прыгнула в самый не подходящий для старика момент. Он в это время, выпустив из рук вожжи, шарил по карманам, выуживая оттуда свою неизменную «Приму». То ли лошадь не смогла вовремя распознать хищника. Да и как распознать, если волчьей крови в волчице от силы на треть. Лет с десяток назад ушел огромный полуторагодовалый кобель лесника  с волками. После чего следы его благополучно затерялись. Через некоторое время стали встречаться в прилежащих к селу лесах хищники, с не свойственными волкам белыми и рыжими подпалинами. И до того наглыми и беспощадными они были! Домашних собак истребили почти поголовно. В овчарни и коровники ходили, словно к себе в логово. И совсем не боялись людей. Жителям села ничего не оставалось, как просить помощи у охотоведа. А тому – организовывать облаву.  После нескольких неудачных попыток с волками покончили. Но, раненая волчица всё-таки запутала следы и ушла, невзирая на флажки и другие преграды искусственного и естественного происхождения. Судя по следам и обильным пятнам крови на снегу, проперла прямо через село.
Да и какое село теперь Лопуховка! От силы дюжина полуразвалившихся дворов, с двух сторон давно ушедшего пруда. Два года  уже не работающий магазин, клуб и разрушенная в конце пятидесятых церковь. А какое село было до войны!
Лошаденка старика, вяло перебиравшая ногами и при этом еще, по всей видимости, с большим сожалением вспоминавшая недоеденную кучку с отборным овсом в ее яслях, опомнилась не сразу. Учуяла ли она запах зверя, или увидела волчицу боковым зрением, сказать трудно. Но учуяв и увидев, отчаянно заржав, встала на дыбы, словно пытаясь выскочить из сковывающей ее движение сбруи. Словно и не старенькой и ленивой лошаденкой она на самом деле была, а самым, что, ни на есть, породистым скакуном. Что, впрочем, наверное и пыталась доказать, когда мчалась как угорелая к дому, уже без вывалившегося из саней старика с вцепившейся в него мертвой хваткой волчицей и собачонки. Старик не был кровожадным. Скорее наоборот. Даже когда приходилось забивать на мясо кабанчика или бычка, всегда уходил из дома. До того жалко ему их было. Даже их мясо потом в глотку не лезло. Но, повинуясь природному инстинкту самосохранения, рубил, рубил, рубил…. И никак не мог остановиться.  Даже испугаться, наверное, не успел. Так неожиданно всё произошло. То, каким образом в его руках оказался топор, воткнутый до этого в одно из бревен, вообще не поддавалось никакому объяснению. Скорее всего, ухватился за первое, что подвернулось под руку, при резком толчке. А не из каких-то там героических побуждений.
Точно так же, как во время войны, уснув, стоя  на посту и очнувшись в самый последний момент, встретил попытавшегося  «снять» его фрица, мощным ударом приклада своего автомата.
Долгое время после, да впрочем, и сейчас не мог он понять, что же его тогда разбудило. Может, необычайно яркий свет внезапно вспыхнувшей осветительной ракеты. А может, и настойчивый голос звавшей его во сне матери:
  - Сынок, сынок, сынок…! Почему же мать не упредила теперь? Наверное, на его жену Нинку всецело надеется. 
Старик шарил трясущимися от нервного напряжения руками по карманам, отыскивая сигареты. Вынимал, тупо рассматривал и снова запихивал обратно. Пристально и недоверчиво смотрел на замершую, словно перед прыжком, волчицу и никак не мог придти в себя. Какая она всё-таки громадина! Лобастая, мускулистая, лапищи по кулаку. И,  по всей видимости, судя по цвету шерсти, совсем еще молодая. А как она в его глаза, бельмами-то своими  напоследок, зыркнула! Словно насквозь прожгла! А еще говорят, волки  людей боятся. Черта лысого они боятся, а не людей! Старик смотрел и ловил себя на мысли, что ему волчицу жалко. Но такая уж у нее судьба. Кому-то в теплых домах жить и горячим чайком, даже в самые лютые морозы, баловаться. А кому-то, по лесам скитаться, с голодухи выть и на людей бросаться. Убитый немец из головы не выходил. Ведь не старше его был. Пацан совсем. Рыжий, жилистый. А на лице прыщи. Поди, и с девками ни разу не целовался! Какого рожна в Россию со своим Гитлером припёрлись?
Стояла какая-то вымученная, словно искусственно созданная, гнетущая и безрадостная тишина. Даже сорока, словно испугавшись, затаилась в чаще леса и больше не стрекотала. Порывы холодного ветра, вначале застенчивые и мало заметные, с каждым разом становились всё более настойчивыми и откровенными. Вдруг, словно его ветром из какой-то неведомой дали занесло, появился звук, отчаянно скулила собака.
Разбираясь с ним, его шубой и намотанным на шею шарфом, волчица отмахнулась от нее, как от назойливой мухи. Не сильно ударила лапой. И этого хватило, чтобы переломать ребра. Но ведь выручила же, старика его собака! На какие-то доли секунды отвлекла волчицу. А в результате живым остался. Ну, раз уж так, значит, еще поживет. И собаку, защитницу  свою, в беде не бросит. Старик где-то слышал, что придумали такие телефоны, название у них еще мудреное,  по которым откуда угодно и куда угодно дозвониться можно. Куда угодно, но только не до их села. В Лопуховке и обычные телефоны месяцами не работают.   Вынул бы он сейчас такую штукенцию из нутряного кармана:
 - Але! Здрассте – мол, вам,  – Нина Тимофеевна! Неувязочка тут у нас небольшая вышла. Задремал я самую малость. И по этой причине  свалились мы на раскате со своим «волкодавом» с саней прямо в сугроб. Пока вылазили и от снега отряхались, лошадка наша ушла. Поди, уже дома. Подогревай похлёбку, скоро будем.
Ну и еще чего-нибудь весёленькое присовокупил бы, чтобы не волновалась.
- А так, полтора километра пешком переться, совсем даже не весело. Еще, и покалеченную собаченцию на себе тащить, приходится. Ещё и топор, будь он неладен! – ворчал старик, переходя с быстрого шага на легкую рысь.
Выглянув ненароком в заиндевевшее окошко, жена несказанно удивилась, не обнаружив мужа. Ни на санях, ни в непосредственной близости от них. Да и сама лошадь вела себя странно. Подлетела к воротам, словно угорелая. Будто и не тяжело нагруженные сани везла, а порожние дровни.
Выскочила женщина из избы. И защемило, защемило у нее в груди при виде густо заляпанных кровью бревен. Никак не могла она знать, что кровь эта из старой, раскрывшейся от напряжения раны на теле волчицы. Хотя, знай, она про волчицу, было бы, наверное, еще хуже. В общем, сплошь непонятно. Попыталась женщина подойти поближе, а ноги не слушаются. В глазах темно, и руки словно чужие. Еще и правую щеку в сторону повело. Видя, как она медленно оседает в снег, сосед Петька, случайно оказавшийся рядом с их домом, бросился на подмогу. Следом прибежала его жена. Когда мокрый от пота, словно его перед этим водой окатили, старик ввалился в избу, жену уже уложили в кровать, а соседка, работавшая некоторое время назад медицинской сестрой, делала ей уколы и про какое-то правило золотого часа вспоминала.
Хотя вызванная скорая помощь и выехала в Лопуховку после первого звонка, все отлично понимали, что при нынешнем состоянии дорог ей не пробиться. Было решено вести больную на лошади.
Сбросили бревна с саней прямо в снег. Принесли сено. Уложили больную, бережно обложив подушками. Старик ухватился за вожжи:
  - Ну, с Богом, поехали!
 Словно понимая состояние старика, а не потому, что он в очередной раз не обозвал ее старухой, лошаденка с места рванула крупной ходкой и размашистой рысью. Сосед Петька неумело как-то, скорее всего, впервые в жизни, перекрестился. Перекрестил удалявшиеся сани со стариком и его женой:
 - Эх, креста на нас нет! Поэтому всё у нас так – не по-человечески!
 Из репродуктора, установленного на световой опоре у бывшего клуба, слышались слова задорной песни:
  - Эх, снег, снежок, белая метелица! Говорит, что любит, только мне не верится!
Клуба в Лопуховке давно уже нет, а радио  надрывается по-прежнему. Где-то далеко впереди, утопая в снегу по самые мосты, натружено урча и громыхая изношенными внутренностями, таранил свежие снеговые заносы трудяга Уазик. Нервно посматривали на часы медицинские работники. Распластавшись чуть ли не над самой дорогой, распушив хвост и гриву, ритмично екая селезенкой, отрабатывала старикову заботу о ней, его мосластая и неказистая «монголка». Но двадцать километров по занесенной снегом лесной дороге – это много. Это убийственно много для больного инсультом. В конце концов, санитарная машина увязла окончательно. А старик всё гнал, гнал и гнал лошаденку. И дорога медленно, неохотно, но сокращалась. Чтобы хоть немного поддержать жену, старик говорил, говорил, говорил…. Хотя раньше, из него слова порою, клещами тянуть нужно было. Чуть ли не всю их совместную жизнь пересказал. Про то, что им путевку на море дают, говорил, как о свершившемся факте. А что, вот поправится она…. Распродадут они всю свою живность н… уедут на месяц, а хошь - на целый год на море! А в больнице ее обязательно вылечат. Слышал он по радио, что делают такие операции, где сердце больному оставляют собственное. Только заплаточку берут у кого-то из близких. И всё потом великолепно приживается. А когда сердце в человеческом теле правильно работает, никакие другие болячки не страшны. Он готов хоть сейчас поделиться. Вот положат их рядышком. Будут одновременно оперировать. А они будут еще и разговаривать при этом. При современном развитии медицины это плевое дело. Испугаться не успеем! Говорил старик и сам себе верил. А она смотрела на него бесконечно преданными глазами и улыбалась, улыбалась, улыбалась…. И ничего, что улыбка была слегка кривоватой. И, что пухленькая рука ее, которую он всё время держал в своей грубой и обветренной ладони, остывала, остывала, остывала…. Так и хоронили ее потом, с застывшей улыбкой на губах.
И столько всего на старика разом навалилось…. В пору самому ложиться в гроб и отправляться вдогонку за женой. Но, первое время он еще храбрился, рядом постоянно кто-то был, друзья, родственники, знакомые. А остался один в пустом и нетопленном доме,  и стало ему страшно. Страшно даже ни от того, что некому стало его, от лишних стаканов с горячительным  оберегать. Кашкой на свежем молочке потчевать. Вокруг его тощей шеи, шарфы оборачивать, про сердечные таблетки напоминать и капли от глазного давления закапывать. И ладно бы сердце. Пососал валидол, и вроде бы как, полегче стало. С глазами хуже. Снова уныло и безрадостно загудели в его голове колокола разоренной церкви…
Сначала изображение в здоровом глазу старика, словно на негативной пленке, размылось. Одно время он фотографией занимался. Поэтому и знал, как изображение на негативе расплываться может. А потом, и чинёный глаз, потух окончательно.   
Во время очередной поездки в районную больницу, в его доме кто-то основательно похозяйничал. Ничего удивительного,  где хранится ключ от входной двери, в Лопуховке знал каждый. Явно чувствовалась заботливая женская рука. Постирали белье, тщательно отмыли изрядно затоптанные полы. Выветрили табачный перегар. Наварили целую кастрюлю щей. Произвели ревизию в холодильнике, переполненном уже непригодными для употребления в пищу продуктами, которые порою отказывалась есть, даже собака. Заново, что ему сильно не понравилось, перестелили постель. Сюда-то, какого рожна, нос совать нужно было!  И бесследно исчезли. Старик подошел к зеркалу, долгое время перед этим, закрытому простыней. Как перед похоронами завесили, так потом и не  открывали. Уткнулся  носом в стекло. Долго вглядывался в свое отражение. Заросшая, по самые глаза пегой бородой, физиономия. Мертвенно бледная кожа, густо испещренная густыми проталинами морщин. Плешивая голова. Длинные неопределенного цвета волосы в носу и на ушах, которые жена терпеть не могла и постоянно с ними боролась. По ее словам, волосы росли быстрее, чем она их состригала. Таким неопрятным он себя еще не видел. Отражение не выдержало первым и отвернулось. Вычислить «злоумышленника» было не сложно. Да только зачем это ему? Свататься станут. А слабину допусти, согласись, сто раз потом покаешься.
 - Начнут по дому шастать, в Нинкиных вещах лазить, свои порядки устанавливать. Нет уж, мы как-нибудь вдвоем, с собакой перекантуемся! – думал старик, и передумывать он явно не собирался.
Прозрение наступало быстро. Нет, не физическое, о котором не могло быть речи, при запущенности его заболевания, моральное. Так у них  в жизни сложилось, что организатором и вдохновителем всех начинаний был он. Нужно ремонт в доме сделать – начинает. Нужно корову купить – покупает. Жена всегда и во всем безропотно подчинялась. Он и ветеран, и передовик, и орденоносец, и просто башковитый мужик. А она, кто она? Просто домохозяйка, бессловесная тень. И что на самом деле получилось? Куда не сунется, за что ни возьмется – лучше бы  и не совался, и не брался! Курам на смех. Со скотиной разделался на раз, два, три. Да и чего раздумывать? Без жены она ему вроде бы как ни к чему. А у соседа Петьки и дети, и внуки. Пусть пользуются, Нинку поминают. Ему одному и своей ветеранской пенсии не потратить. Стал старик замечать, что вместе с ним грустит и собака. Утащит что-нибудь из вещей жены, уткнется носом и ни на что не реагирует. Даже от еды, чего раньше с ней не было, стала отказываться.
 - Ну, это она по парному молоку, которым ее постоянно поила жена, скучает! – решил старик - ишь, какая капризная!
 Попробовал наливать молока из принесенной соседями трехлитровой банки. Собака грустила по-прежнему. Хвост, вертящийся ранее как флюгер, постоянно поджат, нос сухой, и горячий язык как-то не так высунут. Попробовал брать молоко у разных хозяев. Всем же известно, что молоко у каждой хозяйки свое. Даже с магазинным, различной жирности, экспериментировал. Собака упорно отворачивалась от миски. Пришлось старику обращаться к местному ветеринару и выслушивать нелицеприятный вердикт.
 - Собаки, как и люди, болеют. Причем часто одними и теми же заболеваниями. И часто если у хозяина мигрень, допустим, большая вероятность того, что и у собаки будет мигрень, – сыпал мудреными определениями ветеринар.
- Ну, а если у хозяина инсульт был? – поинтересовался старик.
 - Всё возможно. Что собака – не человек, что ли! И то и другое из одной «оперы», заболевание сосудов.
 К большому огорчению старика, сердце собаки, явно (старику давали послушать) билось совсем не так, как нужно. И никакие призрачные манипуляции с пересадкой кусочков, что старик просил сделать за любые деньги,  слабенькому собачьему сердцу помочь не могли.  Срок жизни ограничили тремя месяцами. Собака старика не прожила и двух.
В один кажущийся бесконечным осенних вечеров, словно испугавшись чего, а возможно, и кого, собака залаяла. Так она, не лаяла никогда, отчаянно, зло, хрипло, бесстрашно. Нет, всё же, тогда в лесу, он это отчетливо вспомнил,  хотя и не видел, но слышал же, точно так же она залаяла на волчицу, прежде чем на нее броситься. А потом собака завыла. Волчья кровь не приливалась, наверное, к крови ее предков лет с тысячу, если не больше. Но собака старалась. Старик машинально отшатнулся и сделал безуспешную попытку оглядеться. Ничего и никого! Никого, кроме сырости и запустения его, до крайности запущенного, дома. Ничего, кроме сумрака, навечно поселившегося в его глазах. И это последнее собачье откровение длилось ни какие-то секунды, как на самом деле было. Словно затронув какие-то неведомые, резонансные струны в его мозгу, оно длилось, длилось, длилось…. И ему казалось, что этому откровению не будет конца. Где-то на окраине села откликнулась коротким взвоем собака, ее поддержала другая. А далеко- далеко за полем и лесом, даже, скорее всего, за той гранью, которую в обычной жизни пересечь невозможно, откликнулась великая мать-волчица. Назидательно и строго, повелительно и в то же время ласково… 
Чтобы случайно не зацепиться за что-нибудь ногой и, чего доброго, не свалиться в овраг, прямо через заросли крапивы старик спустился на заднице к когда-то давно посаженой женой яблоне, с удавшимися в этом году пресными яблоками. Как же всё-таки Нинка эти яблоки любила! А в этом году даже пригубить не довелось. Нужно Петькиным ребятишкам отнести.
Немного отступив от ствола, чтобы не повредить корни, налег на лопату. Настелил сухих листьев. Заново ощупал собаку, завернутую в халат, еще сохранивший запах  жены. А вдруг собака еще живая? И как не крепился, потекли из его никчемных теперь глаз, обильные слезы. По его давно не бритым морщинистым щекам, дряблой шее. Закапали на халат жены. Словно проливным осенним ливнем загрохотали, по внезапно ставшей такой ранимой и беззащитной душе. Как же всё-таки она нас с Нинкой любила! А как он свою Нинку любил! Любил, любил, любил! Уже не таясь, вопил старик, забрасывая в яму последние комья земли.
В сенях матюкался сосед Петька:
  - Ты чего это, старый хрен, лопаты на дороге поставил! У тебя же здесь как у негра в ж..е.
 - Везде-то ты был, всё-то видел – хотелось съязвить старику. Но сил у него не было даже на это. 
 - Горячительное на поминки там, и для прочих надобностей, знаешь, где у меня. Только лишнего ни-ни! Знаю вас, оглоедов! – делал последние наставления старик - самогонка хорошая,  ее на скорлупе грецких орехов настоял.
И украдкой смахнув слезу, добавил:
  - Как моя Нинка раньше делала.
  - Чего  старый мерин мелет!– продолжал хорохориться Петька - твоя болезнь на кого бы залезть, называется!
Старик вымученно улыбался.
 - Ладно зубоскалить! Нинку мою мы вчетвером отнесли. А меня придется вам вдвоем с Васькой закапывать. Натолий Семеныч совсем обезножил. А какой безотказный мужик был! Ну, ничего, бабы помогут! Они таперича у нас на все руки! Вроде того, что, я и лошадь. Я и бык. Я и баба, и мужик!
 Незаметно прошел день, второй, третий….
Старик видел море. Теплое, ласковое, бескрайнее, прекрасное…. Ему, деревенскому жителю, сразу же, стадо коров, пасущихся на сочном клевере, на глаза попалось. Машки, Пеструхи, Мышки и Малышки…. Их всех он как сейчас помнит. Малышка, вон, по сколько молока давала! Ни у кого в Лопуховке такой коровы не было. Ну, и, конечно же, до еды была охоча. А ее по недосмотру пастуха на клевер занесло…. И сильно от вида коров резануло у старика по сердцу. Потом еще и еще раз. Словно не здесь, на море, резануло, а еще где-то там, откуда он только, что прибыл. А это запоздалые отклики. Потом всё успокоилось. Ну, раз уж тут, на море, коровы вон с каких времен пасутся, и ничего им от этого не бывает, значит, клевер здесь какой-то особенный, прибрежный. Да и сгонять их никто не собирается. Вот тебе и море! Непорядок!
Совсем рядом, никуда идти не нужно – их довоенная Лопуховка. Добротные дома, крытые все больше железом и тёсом. Златоглавая и величественная  церковь, построенная по приказу одного из многочисленных отпрысков Голицыных. И зачем нужно было такую красотищу разорять. Кому? Хотя, сам же на бумаге из райкома партии, свою подпись ставил.
 - А иначе нельзя, партейный!  - неизвестно перед кем оправдался старик.
 Приземистая, крытая соломой избенка, сгоревшая, дай Бог памяти…. И как не силился старик, вспомнить когда, не мог. Голозадые и босые, сопливые братья, сестры. Вечно что-то мастерящий отец с рубанком в руках.  Он его другим никогда не видел. Простоволосая мать, прячущая натруженные руки в застиранном переднике. Хотел он ее спросить
- Почему с волчицей не упредила? 
И не спросил. Всё равно все обошлось. Зачем тогда спрашивать? Молодая и красивая жена. Такая, как в первые послевоенные годы, когда он к ней сватался. Ну вот, гробились мы с тобой, жилы рвали, а ради чего? Нужно было давно продать всё к ядреной фене и сюда приехать. Огромные фонтаны с белоснежными лилиями, музыкой и золотыми рыбками. И совсем не страшный куцехвостый кобель сторожа, всё там же. Вместе с волчицей гоняющиеся по берегу,  за хвостом его остроносой собаченции. И убитый им, на той проклятой войне немец, вместе с незнакомой  женщиной.
 - Ты уж, того, не обижайся на меня, я же не нарочно! - пролепетал старик.
Немец только рукой махнул. Ладно, мол, чего уж там, бывает. И еще много, много  всего было на том море, чего старик и перечислить, наверное, бы не смог, даже если бы очень сильно постарался.
На следующий день, выскочив рано утром на двор, сосед Петька   бросил беглый взгляд на темные, пустые какие-то окна старика. На занесенное свежевыпавшим снегом крылечко. На трубу, над которой всегда в это время клубился белесый дымок. Всегда клубился, а сегодня дыма над трубой не было.
- Непорядок! – совершенно искренне вслух удивился Петька, хотя и без этого было всё понятно. И, толком не поправив штаны, принялся сворачивать ставшими вдруг такими чужими и непослушными пальцами самокрутку. - Ить, это как же, дыма-то нет!?