У ангелов хриплые голоса 15

Ночью погода снова показала свою переменчивость — налетел нешуточный ветер, уже всерьёз намекающий на то, что временами в этих местах бывают и ураганы. Песок с пляжа он поднял, завертел и принялся колко швыряться им в окна, камни шуршали, перекатываясь под напором тандема ветра и волн, в какой-то момент в стекло тяжело и мягко, как мешок с тряпьём ударилась какая-то ненормальная чайка, не справившаяся с управлением собственным полётом, и Уилсон вздрогнул от этого звука.
- Не спишь? - тихо спросил Хаус.
- Слушаю ветер... А ты, я смотрю, тоже не спишь...
- Я думаю о тебе, - сказал Хаус, и Уилсон снова вздрогнул от этих слов.
- И... - после паузы нерешительно проговорил он, - что ты обо мне думаешь?
- Я вспоминаю, как увидел тебя первый раз в Луизиане. Было жарко, а ты парился в костюме. Ты всегда был таким. Иногда меня это смешило, иногда — бесило, а сейчас я думаю, всё было очень правильно...
- Правильно было париться в костюме?
- Правильно было нам тогда пересечься.
- Ты... говоришь обо мне в прошедшем времени... - помолчав, проговорил Уилсон.
- Я о конференции в Луизиане говорю в прошедшем времени. Ты после этих процедур выдели пару дней, подучи грамматику, ладно?
Они помолчали. Ветер продолжал неистовствовать, усиливаясь выбить оконные рамы, но добиваясь только гулкого буханья и дребезжания. Уже знакомая глухая тоска — преддверие паники, выбралась откуда-то из места бифуркации трахеи и полезла вверх, к горлу Уилсона, набираясь черноты и силы. Уилсон покорно ждал, уставившись в потолок, когда она захлестнёт горло петлёй ужаса, и он не сможет больше молчать и лежать. И придётся просить успокоительное.
Кровать Хауса скрипнула, в полумраке Уилсон смутно разглядел взъерошенный хромающий силуэт. Силуэт опустился на край его кровати.
- Подвинься, - и завалился, придавив своим весом его плечо. - Подвинься, сказал — глухой, что ли?
Уилсон уткнулся носом в ткань чужой футболки, судорожно вдыхая её запах — запах Хауса — как эфирный наркоз. Почувствовал его руку с длинными жёсткими пальцами, прижимающую его голову.
- Всё будет хорошо. Всё у тебя будет хорошо.
- Ты не знаешь, - вяло и жалобно тявкнул он в футболку.
- Знаю. Всё рассчитано. Всё учтено. Ты в нормальной форме. С тобой будут крутые спецы. С тобой буду я. Я тысячу раз спасал от смерти людей — ты не будешь исключением. Перестань себя изводить, расслабься, отдохни. Всё у тебя будет хорошо. Лечение не будет лёгким, но оно поможет. У нас снова появится время... Поедем, куда захочешь... Поедем в Принстон... Наймёшь мне адвоката, который меня отмажет, нажмём на Формана... вернёшься на работу... Ремиссии у раковых, бывает, годами длятся. Всё будет хорошо у тебя. Всё будет хорошо...
Уилсон не спал уже две ночи, он устал и издёргался, ещё слабый после только-только свернувшейся пневмонии. Ровный спокойный голос Хауса, его размеренно поглаживающая по голове рука успокаивали, от футболки пахло прежней счастливой жизнью... Уилсон заснул. Хаус так и не спал до утра.

Сердце встало, едва введённый катетер коснулся эндокарда. Но перед этим с утра успело произойти ещё много всего.
Утром будить Уилсона было мучительно жалко — он сладко спал, уткнувшись Хаусу в плечо и уютно по-детски сопел носом. Поэтому и разбудил его Хаус необычно — не потряс и не окликнул повышенным голосом, а осторожно протянув руку потрепал по волосам — легко и ласково:
- Джимми, час зеро. Просыпайся, пора.
Уилсон открыл глаза, и едва из них исчезла сонная муть, на её место вторглась мрачная вселенская мудрость.
- Хаус? Уже нужно идти? - обречённо спросил он.
- Уже нужно умываться, - по возможности смягчил Хаус.
Уилсон отправился в ванную и так надолго там завис, что Хаус почти уверился, что у него скрутило живот от волнения. Возможно, так и было, потому что когда Уилсон всё-таки выбрался оттуда, губы у него были побелевшими, скулы, наоборот, разрумянившимися, а руки слегка тряслись.
- Я позвоню, предупрежу их, чтобы нам зря не ждать, - сказал Хаус и отправился на рецепшен. В отличие от Уилсона, он предпочитал здесь не пользоваться мобильником, да и, кажется, он сел у него.
У входа девушка, совмещавшая работу в гостинице с работой в клинике, о чём-то говорила со своей подругой по-испански, придерживая дверцу тёмно-синей малолитражки. Хаус набрал номер Кавардеса:
- Мы сейчас приедем. Ничего не изменилось?
- Ничего не изменилось, - эхом подтвердил Кавардес. - Мы вас ждём. У нас уже всё готово.
- Но... вы говорили, что понадобится дообследование. В любом случае, мы же не можем начать без контрольного сканирования.
- Я в курсе, - перебил, кажется, немного уязвлённый его тоном и использованием местоимения «мы» вместо «вы» Кавардес. - Но здесь не ваш Принстон с многочасовыми очередями в приёмном — у нас всё делается быстро. Так что всё зависит только от того, как скоро вы появитесь.
- Прямо сейчас. Через время, необходимое для доезда.
Хаус положил трубку и, повернувшись, чуть не столкнулся с девушкой, успевшей переместиться от машины в вестибюль.
- Простите, я случайно услышала... вы не в клинику собираетесь ехать?
- Какое вам до этого дело? - нерезко, но и без приязни удивился он.
- У вас могут возникнуть проблемы со временем доезда. Вы не слышали?Сегодня у транспортников забастовка — автобусы не ходят. Но если вы в клинику, я могла бы вас подвезти. И, кстати, если вы собираетесь ездить туда часто, возьмите лучше машину в прокате — на автобус не всегда можно надеяться.
- Возможно, - сказал Хаус, глядя поверх её головы. - Возможно, нам придётся ездить туда часто. А может быть, и только один раз. В любом случае, спасибо за ваше предложение.
- Оно мне ничего не стоит — всё равно сейчас на работу ехать. Так как, вас подвезти?
- Было бы неплохо... - вздохнул он.
Хаус никогда не любил одолжений и любезностей — ему нечем было отдариваться и не хотелось оставаться в долгу. Но сейчас предложение девушки приходилось принять — ни он, ни Уилсон без автобуса до онкоцентра и к вечеру не доберутся.
- Одну минуту подождём моего приятеля, - попросил он. - Если вы не возражаете, конечно...
- Конечно, - она улыбнулась было, но взглянула ему в лицо — и передумала улыбаться.
А Уилсон появился в дверях великолепный и раздолбайский — в отрезанных ниже колена джинсах - Хаус и не знал, что у него есть такие, с небрежно махрящейся кромкой среза и разноцветной, яркой до рези в глазах гавайке, завязанной на бледном и впалом животе узлом — так, что пупок Уилсона казался карликом в бандане. На ногах у него были привычные серые кроссовки, но зато шнурки он в них продёрнул анилиново-оранжевые, а носки отливали цыплячьей желтизной.
- Ты что, на гей-парад собрался? - не удержался Хаус.
- Я никогда в жизни не позволял себе так одеваться, прикинь, - сказал Уилсон, но не весело, а очень серьёзно. - Просто подумал... - он замолчал, и Хаус понял, о чём он не договаривает, и о чём подумал и, честно говоря, ему совсем не хотелось сейчас досказанности.
- Удивился, что у тебя вообще такие вещи нашлись, - буркнул он, оценивающе приглядываясь к уилсоновым носкам.
- Я — Сумчатый Кролик, забыл? - всё так же без улыбки напомнил Уилсон. - У меня и не такое есть.
Девушка побибикала нетерпеливо — она, похоже, уже опаздывала на работу.
- Садись, - сказал Хаус, указав на машину движением небритого подбородка. - Она нас подвезёт. Говорит, автобусы не ходят, если только это не уловка, чтобы заманить тебя в автомобиль и надругаться над твоей невинностью прямо среди этого знойного дня.

А день выдался впервые по-настоящему знойный: солнце уже раскалило и крыши, и стёкла, и песок на пляже. Вот только Уилсон не чувствовал тепла — у него по коже бегали мурашки, но он видел, как жара наполняет пыльные улицы, и маленькая собачка высунула язык, сидя у ног смуглого мальчишки в широкополой шляпе и набедренной повязке, помахавшего автомобилю вслед, а у Хауса, сидящего рядом влажный лоб и волосы на висках слиплись.
Парковка перед входом в больницу, к удивлению обоих американцев, оказалась почти полностью забита машинами — их водитель с трудом выбрала место, чтобы запарковаться. Раньше такого оживления здесь не было. «Потому что приехали на машинах — автобус же не ходит, - пояснила их спутница. - Здесь не все любят управлять автомобилем — многие предпочитают автобус, особенно женщины с детьми, им удобно поговорить в пути». И, действительно, рядом со своими автомобилями многие останавливались по двое-трое, рассыпаясь в быстрой мексиканской скороговорке. Впрочем, ухо уловило и английскую речь. По-английски беседовали двое: типичный еврей-хасид в полагающейся по их порядкам тёмной одежде с ещё более тёмными пятнами в подмышках и женщина в ослепительно ярком платье, заспорившим яркостью с гавайкой Уилсона. Женщина — метиска отличалась добротностью фигуры и тоже обливалась потом, раскрасневшися, как очищенная свёкла.
- Смотри, как выглядит предынсультное состояние, - пихнул Уилсон  локтем Хауса.
- Ничего подобного, это не оно, - заспорил тот. - Местные жители свободно могут переносить такую жару, когда яйцо можно запросто испечь на ладони, а сейчас даже не близко. Я думаю, этот нежный румянец вызван робостью и неискушённостью при столь близком общении с представителем противоположного пола.
Уилсон улыбнулся и немного увереннее взялся за ручку больничной двери.
В выкрашенном масляной краской вестибюле уличный зной сразу как будто отрезало невидимым дезвием, и белизна казённых чистых стен показалась снежной — так, что Уилсон совсем замёрз. Хаус увидел, как девушка, привезшая их, торопливо поправляя медицинский халат, занимает своё место за прилавком регистратуры, и двинулся прямо к ней.
- Нас ожидает доктор Кавардес.
- Я сейчас позвоню, - пообещала она, зажимая в губах заколку для волос, а волосы собирая руками в толстый хвост. - Вы не слишком торопитесь?
- Не слишком, - буркнул он и стал ждать, не отходя от прилавка. Уилсон сел на диванчик у стены, но сидел так напряжённо, словно готов сорваться и бежать.
Девушка, действительно, позвонила куда-то и долго слушала, кивая головой, после чего окликнула:
- Мистер Дайер!
Уилсон подошёл.
- Пожалуйста, пройдите в манипуляционный кабинет — это там же, где вы были прошлый раз. У вас возьмут кровь на анализ. Вам придётся подождать, мистер Экампанэ.
Медсестра-мексиканка в светло-лиловой пижаме, видимо, знала, что пациент не понимает по-испански, и больше изъяснялась жестами, показывая, как сесть и куда положить руку. Она взяла у него довольно много крови и, пока она это делала, ему было неловко перед ней за то, что он не может сдержать дрожь, охватившую его ещё утром, при пробуждении, и не уходящую совсем, а только то стихающую, то усиливающуюся, волнами. Ему было жаль, что Хауса не пустили в манипуляционную с ним — тот мог бы сейчас отпустить какое-нибудь замечание, сострить — и стало бы легче, не стучало бы так настойчиво, до боли, в висках: «вот сейчас, вот сейчас, вот сейчас» и не донимало бы противоречивое желание подойти для процедуры и подвергнуться ей и, в то же время, с облегчением узнать, что не подходишь, и смириться со своей участью.
Медсестра подключила его к прибору, измеряющему основные параметры кровообращения, и он сам увидел на мониторе, что пульс у него частит, но не слишком, давление в норме, а оксигенация низковата.
Писчик заметался по экрану, вычерчивая ЭКГ, и сбоку замелькали, высвечиваясь и угасая, частоты и интервалы.
Медсестра нахмурилась, спросила о чём то его, забывшись, а он не понял, о чём, нахмурилась ещё сильнее и, порывшись в памяти, извлекла, наконец, нужное слово:
- Волноваться?
- Да, да, - закивал он, довольный тем, что ей удалось объясниться, а ему — понять. - Си.
Медсестра улыбнулась и погрозила ему пальцем:
- Не волноваться. Доктор делать муи буено.
«Твоими бы устами, да мёд пить», - подумал Уилсон.
Они ещё не закончили, как в манипуляционной появился Кавардес — немного возбуждённый, нервно потирающий руки. Посмотрел на монитор, дёрнул губами, вроде бы, недовольно, но сказал бодро:
- Значит так, сейчас на сканирование, потом систему — и на термопроцедуру. Вы натощак, надеюсь? Будет общий наркоз.
Уилсон хотел ответить, но во рту так пересохло, что он не смог — только снова закивал, как китайский болванчик.
Медсестра что-то сказала ему, ласково, заглядываяв глаза.
- Согните руку, не то кровоподтёк будет, - перевёл Кавардес — И она пожелала вам удачи. Не понимаете по-испански?
- Почти нет. Ха... Экампанэ понимает. Если кому-то понадобится мне что-то сказать, пусть говорят ему, он мне переведёт. Ну, или, если вы сами не сочтёте за труд, то... - он смешался и замолчал.
- Это нормально, что вам страшно, - понимающе кивнул Кавардес. - Так, как мы собираемся, ещё никто не делал — одновременно термотерапия и химия, да ещё с локальным охлаждением сердца. Но теоретически всё должно получиться.
- Я бы предпочёл, чтобы получилось практически, - робко пошутил он и, сказав медсестре: «грасиас», - вышел из манипуляционной в коридор, где Хаус от скуки разглядывал плакаты по ранней самодиагностике рака молочных желёз
- Ты посмотри, - сказал он, указывая концом трости. - Не знал, что силиконовые протезы тоже болеют раком. А ты знал?
- Раковые опухоли потенрциально бессмертны, - сказал Уилсон. - Они  даже могилы на кладбище прорастают.
- Тьфу на тебя с твоим загробным юмором, - расстроился Хаус. - Перестань уже вибрировать. Всё будет о`кей.
И так же, как вечером, он жалобно и негромко заспорил:
- Ты не знаешь.
- Знаю. Давай, пошли. Сейчас тебя будут просвечивать смертоносными рентгеновскими лучами, а потом тыкать иголкой и вливать в твои жилы яд. Я буду рядом — сказал, что у тебя лингвистическая тупость, и тебе не обойтись без толмача.
Его отвели в сканерную, где все говорили только по-испански и было ещё холоднее — как в холодильнике.
- Чувствую себя цыплёнком-бройлером в процессе быстрой заморозки, - сказал он Хаусу.
- Тебя собираются подогреть не меньше, чем до сорока пяти градусов, - ответил тот. - Будет шанс почувствовать себя бройлером на гриле, так что наслаждайся, пока можешь, приятной прохладой.
- Я наслаждаюсь, - простучал зубами Уилсон — перестать «вибрировать» он не мог, как ни старался.
Из сканерной, ничего не сообщив о результатах, его препроводили в палату, где усадили в кресло и подключили капельницу. Хаус держался рядом и, как ему и хотелось, острил, язвил и приставал к медсёстрам. Кавардес приходил, уходил, поглядывал на приборы слежения — их нацепили и больше уже не отцепляли — но ничего не говорил. Заговорил он только когда Уилсону влили два пакета и прекратили инфузию.
- Как ощущения? Не тошнит?
- Немного, - признался Уилсон. - Голова разболелась.
- Давление повышено. Это ерунда, это мы снизим. А теперь послушайте меня: по результатам сканирования опухоль прогрессирует, она уже зацепила краем перикард. Если из нашей затеи ничего не выйдет, вы умрёте в ближайший месяц от тампонады сердца.
Уилсон побледнел и закрыл глаза. Но сказал спокойно:
- Знаю.
- Таким образом, несмотря на все противопоказания, а их у вас предостаточно, наша авантюра — ваш единственный шанс. Довольно слабый шанс, по правде сказать, но на другой чаше весов — просто пшик. То, что вам сейчас прокапали, скорее всего, само по себе не подействует, но у вас есть месяц или чуть больше и этот маленький «пшик» в активе. Я не хочу решать за вас. И в тюрьме сидеть я тоже не хочу. Сейчас медсестра принесёт вам бумаги на подпись, они на английском языке, внимательно прочитайте, подпишите, и мы начнём.
- Хорошо, - сказал Уилсон, и Кавардес отправился за бумагами.
- Эй,чувак! - Хаус потрепал его за плечо, - Чтобы прочесть бумаги, глаза всё равно придётся открыть — вряд ли, что они написаны по системе Брайля.
Уилсон открыл глаза и посмотрел на него.
- Хаус, я ведь, кажется, раньше говорил тебе, что ты сволочь?
- Ну...говорил.
- Я врал. Ты... ты — мой друг. Если что-то пойдёт не так, и я... Я не хочу, чтобы ты остался один. Позвони Кадди.
- Чёрт! - Хаус вскочил, чуть не выронив трость. - Вот что у тебя за привычка — изгадить самый важный и торжественный момент!
- Обещай мне.
- Да пошёл ты! Даже не подумаю!
- Я не подпишу бумаги, пока ты не пообещаешь.
- И отлично. Не подписывай. У тебя опухоль в сердце прорастает. Принципиально подохнуть хочешь? Валяй!

Снова бледное лицо запрокинуто, глаза закрыты.
Приходит медсестра с распечатанным согласием. На неподвижного Уилсона взглядывает с беспокойством, но Хаус говорит, что всё в порядке, и забирает бумаги у неё из рук.
- Уилсон, давай, время. Поставь чёртову подпись.
Молчание.
- Я не позволю собой манипулировать, тем более так дёшево...
Молчание.
- Уилсон, не глупи...
Молчание начинает звенеть в воздухе, как назойливый комар.
- В конце концов, с чего ты взял, что что-то пойдёт не так? - он почти сдаётся.
Неопределённое движение плечом.
Хаус раздражённо встряхивает бумагами, и они шелестят.
- Да перестань ты уже нагнетать! Дешёвая мелодрама какая-то...
- Обещай мне, - упрямо повторяет Уилсон.
- Я не... Хорошо, обещаю. Если тебя угораздит подохнуть, я обещаю позвонить Кадди и пригласить её на твои похороны. Ты доволен? Она, конечно, сдаст меня копам, но тогда мне уже будет всё равно. Подписывай.
- Хаус...
- Ну? Какого хрена тебе ещё надо?
- Спасибо тебе, - и, не глядя, быстрым росчерком Уилсон подписывает бумагу, не читая. Впервые в жизни, наверное, он вообще что-то подписывает, не читая.

- Доктор Кавардес, одну минуточку! - Хаус ухватил врача за локоть жёсткой хваткой полицейского-любителя. - Вы не показали мне ни анализов, ни результатов сканирования.
- А разве вы — член консилиума? - в глазах Кавардеса плеснулась усмешка.
- Вы же, кажется, убедились, кто я такой...
- О да, я убедился. Вы — отличный врач и редкостный ублюдок — так мне охарактеризовали вас мои информаторы. Кстати, должен вас поздравить — мало, кто удостаивается звания ублюдка посмертно. И что? Из этого следует, что я вам что-то должен?
- Я хочу быть уверен, что вы ничего не упускаете.
Кавардес фыркнул и попытался высвободить руку, но Хаус держал крепко.
- Послушайте, он... он очень боится.
- Боится? - Кавардес выразительно поднял брови. - Ну, и что, что боится? Это нормально.
- Нет, ненормально.
На лице Кавардеса отразилось долготерпение:
- Это серьёзная процедура, практически неапробированная, - принялся он растолковывать, как, наверное, растолковывал пользу врачебных манипуляций мнительным родственникам своих пациентов. - Бояться такого нормально. Он же не Капитан Америка, ваш Уилсон. Скорее трусоват, чем отважен. Я помню его ещё по нашим столкновениям на конференции и в дебатах по моему делу. Он из тех, у кого на уме одно, на языке другое, а поступят они всё равно так, чтобы не поцарапать шкурку.
- Сейчас речь не о поцарапанной шкурке идёт, - покачал головой Хаус. - Может быть, он бывает излишне осторожен и до отвращения нерешителен, но когда речь заходит о жизни и смерти от онкологического заболевания, поверьте, ум, язык и реальность у него приходят к полному согласию. Он — онколог, и он хороший онколог, у него есть чутьё, ему случалось поставить верный диагноз, основываясь просто на лёгком изменении в поведении пациента. Что, если он что-то чувствует, препятствующее тому лечению, которое вы ему предлагаете, но так неопределённо, что сам не может сформулировать, тем более, что речь идёт о нём самом.
- И что вы предлагаете? - Кавардесу, наконец, удалось стряхнуть пальцы Хауса со своего плеча. - Отменить процедуру?
- Показать мне результаты обследования, - понизив голос, повторил Хаус. -  Вы же что-то нашли? Боитесь, что он откажется от процедуры, и вы не испытаете ваше ноу-хау? Он не откажется. У него всё равно нет альтернативы.
- Да ничего особенного мы не нашли, - недовольно проворчал Кавардес, сдаваясь. - Тахикардия и синдром укороченного интервала.
- То есть, он угрожаем по фатальным аритмиям?
- Да. Но едва ли это с ним вчера случилось. В любом случае, я это учту при премедикации. Меня больше беспокоит, не впиявилась ли уже эта дрянь в перикард — на сканограмме не очень отчётливо видно.
- А если так, то опасная процедура может оказаться ещё и бесполезной?
- И гораздо более опасной. Тампонаду можно получить прямо в кювезе. А реанимация там практически невозможна.
- Почему вы не сказали ему об этом?
- Потому что вы правы по обоим пунктам: я не хочу сорвать эксперимент, и ему, действительно, нечего терять.