Романтики. Воспоминания

Первоначально хотел озаглавить "Романтик" (написать об одном), но мысли набежали и заставили поделиться не об одном, а о многих, о разных "романтиках". Итак, почему и что для меня романтики?

Начну с очевидного, известного: есть такие "комплексные" выражения, как "воровская романтика", "блатная романтика": тут вместе и вор (или блатной) - и романтика! (Кстати, "вор" в древнем русском - это вообще нарушитель всего и вся, а не только укравший что-то). Считаю, что одни представители этого "сословия" - больше романтики, нежели блатные, а другие наоборот - больше чисто блатные, презревшие всё в обществе, в том числе и какую бы то ни было романтику. Вот я и хочу поделиться, какие они, которые романтики (приблатнённые романтики, почти "с большой дороги").

Общество разнообразно. В этом и сила, и жизненность: в нём есть и властные люди, и простые "от станка да от сохи", и разные жулики - "лихие люди". Так было, так будет. Бог нагрузил нас задачей борьбы с дьявольщиной - в себе и в других. Мы даже рождаемся (по научным сведениям) альтруисты и эгоисты - 50 на 50! И не дай Бог всем быть альтруистами: тут же останемся без штанов...

"Лихие люди" - они в обществе сверху донизу: это и карманник в трамвае, и взяточник на таможне, и участники "залоговых аукционов", и все получающие зарплату "по-чёрному"... Это все мы, в галстуках и без... Бывает, взяточник берёт "не по чину": в переводе на блатной язык - "не по понятиям". Лихие люди - это английские пираты, за которых англичанам вовсе не стыдно; это и их народный герой Робин Гуд, как и наши национальные герои Болотников, Разин, Пугачёв, потом литературные герои типа Дубровский... Мы можем презирать бунт, грабёж, но с удовольствием распеваем : "На переднем Стенька Разин/ С молодой стоит княжной...", а потом: "И за борт её бросает,/ Сам весёлый и хмельной..." То есть (за минусом бунта и грабежа) лихую романтику - её мы принимаем (прямо к сердцу). Променять товарищей "на бабу" - это "не по понятиям", и Стенька бросает её "в набежавшую волну". И такая установка (по отношению к женщине) до сих пор в "блатной среде" (не обязательно бросать в волну).

Кроме общей причины (что "такова природа человека") есть у лихой (преступной?) романтики и исторические корни: это войны, вечный спутник человечества. На Руси, помимо княжеских усобиц, приходилось постоянно буквально драться с кочевыми племенами (не говорю уж о монгольском иге). Не так уж давно - в 1830г.! - башкиры вырезали д. Черноусову (на Урале, на Исети), 50 человек угнали в плен. Поэтому в наших деревнях, в истории, надо было учиться драться (и уметь). Потом "организовались" в республики, набегов не стало, а привычка драться сохранилась, уже оторвавшись от первопричины, забыв её. Сформировалась особая культура "обучения драке" (дворовая культура, так сказать. И в спорте). Повторю, что меня интересует романтика "дворовая" (хулиганская, "низовая") - как "осадок" от общественной жизни, полной самых разных прикрытых воров и жуликов (в галстуках, так сказать) на всех "этажах" общества...

Мой папаша с 16-ти до 18-ти два года учился разбивать лбом кирпичи: "учитель" (Дмитрий Иванович Попов, погиб в войну моряком) ставил кирпич на перекладину деревенских ворот - отец слегка "разбегался" во дворе и... Короче, потом после его "взятия на калган", противник 15 минут лежал в нокауте (об этом мне рассказал Анатолий Руфанович Кырманов). Драться в д. Соколову отец ходил со старшим братом, в рукаве на шнурке гирька... "Мы с Васей, - рассказывал он, - вставали спина к спине и могли отмахаться от 19-ти человек, но если появлялся двадцатый - находили глазами место в кругу послабже, локтем давали сигнал один другому, выпускали гирьки из рукавов - и вырывались из круга (из окружения) через это слабое место..." Вот ведь какие скрупулёзные детали, целая культура... А из-за чего дрались? Спроси - и не ответят!

Но молодость прошла, потом война, потом работа, работа, работа... Отец презирал воров, был мастер на все руки, имел уважение, это и стало для него "жить по понятиям", но в подпитии тянуло "на романтику": пел только две песни: "Мурку" и "Чубчик", играя на однорядке. Мы с братом в детстве знали только эти две песни, и вот... Короче говоря, налили в бутылку воды (мне 9 лет, Лёньке 7) и пошли мимо дома, в котором жили хромой Петро и его жена, которую звали Макова. Идём с бутылкой, отпиваем, обнялись, шатаемся, поём: "Сюбсик, сюбсик, сюбсик кусеявый! А ты не вейся на вет/у! А ты кайман, кайман ты мой дыявый - а ты не н/а, не н/авишься во/у!.." Наконец Петро поднялся со скамейки пойти сказать отцу, что "робята шибко напились, а им рано ишшо". Мы остановились, вылили воду и сказали, что притворялись (и драпать! Розыгрыш удался)...

Кстати, этот Петро (Колмогоров Пётр Степанович) сам был ещё тот "романтик"! "Понятия" блюл строжайше! С войны он приковылял (1918) с двумя Георгиевскими Крестами, правую негнущуюся ногу подволакивал, правая рука с крепко сжатым кукишем была уткнута в ширинку, не разгибалась в локте и не убиралась в сторону или за спину. Может, австриякам да немцам показывал кукишем на своё причинное место, а тут и контузило... Мужики пробовали привязать руку к чурбаку и разогнуть кукиш - и не могли, и за спину спрятать руку не могли. А как с одной рукой в деревне? И вот Петру кто-то отдаст белый пим (второй сгорел), кто-то отдаст черный, кто-то ещё что. И Петро ходил круглый год в пимах: белый да чёрный, и даже летом. Ох уж мы как подражали ему! Соберёмся пацаны и ковыляем друг перед другом с кукишами к своим кутакам (у нас и ширинок-то не было, в шароварах бегали). А в праздники (и советские, и церковные) Петро надевал специальную косоворотку с двумя Крестами и шёл к кому-нибудь в гости (другие наши "крестоносцы" уж не носили кресты; власть не одобряла! А Петро носил). И вот преставился Петро. Лежит в избе в гробу, сбоку старушки-подружки, гладят руки Петруше, а правая рука у него  разогнулась, кукиш разжался, лежат руки смиренно на груди: отробились, отвоевались, нервный "спазм" ушёл, как ушла его жизнь "по понятиям" - по понятиям чести и патриотизма до гробовой доски!..

А вот случай в 1984 году. Сентябрь. Я учитель истории и обществоведения в школе №51 (возле к/т "Современник" в Свердловске). Я дежурный, стою у входа, не пускаю бывших восьмиклассников наших, которые поступили в училища, но трутся у входа в родную школу. Подходит полковник, наш военрук: "Да ты пусти их. Иначе окна вечером побьют... Они ведь так, смелость свою щекочут. Через пять минут уже уйдут из школы. Главное - что всем им скоро служить в армии. А там такие смогут любую задачу выполнить, а "воспитанные" да разные "тихони" - те только за такими пойдут, а сами ни на что не решатся..." Мы впустили ребят, они прошли в "свои" классы, посидели, сбили охотку и через 15 минут убежал из школы последний: "А! Ну и надоела же эта школа. Ладно, поеду в училище..." Вот так, а потом они будут солдаты, защитники.

Блатная романтика... 1970 год. Я в Новосибирском аэропорту "Обь" жду посадки, лечу в свой армейский отпуск. В зале человек около 30-ти, половина военных: солдаты, сержанты, лейтенанты, кто куда... Вдруг слышу у входа кто-то (из зала) крикнул: "Встать!!!" Смотрю: в открытых дверях стоит морячок метр шестьдесят вместе с бескозыркой держится за косяк. И все встали, и лейтенанты. Это был подводник, и по негласному правилу (по понятиям!) другие военные должны были тогда так отдать ему честь. Он постоял, скользнул по всем взглядом, одобрительно улыбнулся, входить не стал. Так он получил отрадную "награду", и что-то важное шевельнулось в его душе (вспомните у Высоцкого: "Спасите наши души!.."). А потом на "Уралмаше" я работал с Борькой Рапопортом (1981), он служил на подлодке коком, а работали мы, ремонтники, каждый день в разных цехах и обедали, стало быть, в разных столовых (их на заводе 50). И вот стоим на раздаче, девчонки наливают нам первое, накладывают второе... Борька берёт, ставит на поднос, а девки присматриваются к руке, на которой (специально с ошибкой!) красуется синяя татуировка: "Нет в жизни СЧАСТЯ. Ну и х... с ним". Такое ему выкололи на кисти в подлодке, на глубине, как "романтично-блатной" знак самообладания. Девчонки толкают одна другую локтем, прыскают в белоснежные воротники халатов, порозовевшие и такие родные, "свои", которых защищают солдаты на земле и под водой...

А теперь конкретно об одном "романтике", просто показательный пример. Не буду называть фамилию, он есть на фото, где мы в моей д. Черемховой в 1968-м, перед отрывком из рассказа "И прилепится к жене своей" (в Одноклассниках). Его звали Толя, "дворовая" кличка - "Старик". Общие знакомые, конечно, сразу поймут, о ком речь. Первый раз я его увидел в году, примерно, 1965-м, когда (кажется, на моём отцовском мотике "Иж") приехал вечером из Черемховой в Хромцову. Хромцовские парни (человек 10-15) расположились в сарае под пожарной каланчой, пели "блатные" песни, а Толька (так звал его воочию и так буду называть) играл на гитаре. Помню, соло взял Серёга Хромцов и, глядя на меня, проорал: "Хобот мамонта вместе сгрызём!.." А мы виделись только в первом классе, который я провёл в Хромцовой, и теперь с любопытством присматривались друг к другу. Тольку я не запомнил, да он и был приезжий (в 50-х) с Брянщины.

Кстати, о каланче. Позже моей сватьей была директор Музея Изобразительных искусств, мы приезжали с ней к Хромцову Владимиру (и жене Наде). Моей сватье-искусствоведу очень нравилось общение с Вовкой, она всегда спрашивала о нём. А проезжали мы, конечно, мимо каланчи, и сватья-директор просила остановиться: полюбоваться на этот архитектурный шедевр. В каланче действительно было что-то таинственное, древнее от русских княжеств...

А с Толькой я познакомился, когда мы из другой деревни пришли на танцы. Об этом подробно в моём рассказе "И прилепится к жене своей", и о той "клубной избе", в которой было это "действо". Когда я потанцевал с выбранной девушкой (её звали Лида, о чём я узнал уж потом) и снова подошёл к ней перед вторым танцем, сзади меня кто-то похлопал по плечу. Это был Толька. "С ней больше не надо танцевать! - вполне добродушно сообщил он, - Она моя подружка..." Так мы познакомились, потом перекурили-переговорили о том о сём в сенях "клуба", потом все пошли на Угор (там он жил в первом доме), он "под ручку" со своей подружкой, а я "под ручку" с его сестрой, а глаза ревниво стреляли на впереди идущую пару... Да мало ли всяк человек пережил острых влюблённостей?! Надо уметь жить в цветущем саду, дышать красотой как можно дольше, вечно, а не закусывать каждое яблоко на каждой яблоне, бросая на землю... О цветущем саде: однажды весной Старик срубил громадную цветущую черёмуху и ночью привалил её к дверям подружкиного дома. Это вам не жиденький букетик!.. Ну, подружка выбрались как-то, а каков жест! В этом был весь Старик, блатной романтик.

Случилось так, что с Толькиной сестрой у меня завязался странный роман: то влюбимся, то разлюбимся. Впрочем, чего тут странного: во взрослой жизни муж и жена тоже постоянно влюбляются в других, держат как могут себя в руках, и остаются вместе, "крепкой" семьёй. Вот и у нас с ней был крепкий роман, странный, но не из ряда вон... Но следовательно, с Толькой я встречался много чаще, нежели если бы не дружил с его сестрой. Бывало, я ночевал у них. Толька, по обязанности хозяина, всегда предлагал поесть, что было, и считал (было заметно), что это для него дело чести крутого парня (тогда это называлось быть "настоящим фраером"). (Фраер - по-немецки "жених". Вскоре в этот термин стали вкладывать некий насмешливый смысл, но я говорю о конкретном времени, и тогда считаться фраером - мог не каждый: не каждого парня мать оденет в нейлоновые плавки... Один раз в рыцарской перепалке перед дракой Толька бросил противнику: "Да у тебя, наверно, и трусики сатиновые?!.." Трусы сатиновые были "не по понятиям").

Однажды на вечеринке (мы сидели по одну сторону стола, но через двух девушек (его подружка и ещё кто-то)) - он залепил мне "крюковым" ударом фингал под глаз, и как только дотянуться смог!.. Парни зашумели на него, а он как ни в чём не бывало продолжил играть на гитаре и петь. А дело в том, что я непрестанно стал что-то говорить его Лиде (меня ведь не остановить, да она и нравилась мне, а он это чувствовал, видимо). Инцидент исчерпался. А через неделю в их клубе в фойе два пьяных молодых хромцовских мужика, вспомнив что-то своё "старое", зажали меня в угол. Я чувствовал, как два напильника в их руках все выше "поднимают" меня за рёбра,  но тут входит Старик: "Э! Быстро отпустили его! Он пришёл ко мне!.." Так Толька снял меня с напильников...

Дальше, для краткости, надо уже "тезисно". В Свердловске на Эльмаше было две "кодлы" (не судите строго, дело было в 1968-м): Колчака Старшего и Колчака Младшего. Старик "ходил" под Колчаком Младшим. Я часто бывал на Эльмаше в общаге от "Турбинки", на Краснофлотцев, там жил мой черемховский друг и сосед Скоринов. Он не ходил ни под кем, ибо был титулованным боксёром (чемпион области в полутяже,и второе место по РСФСР), а у боксёров своя "кодла". Со Скориновым жили два отъявленных блатных драчуна, и этой троице не надо было больше никого, но зря на рожон не лезли. И вот я в гостях у них. Сидим в комнате. На одном парне брюки-клёши сшиты натурально из матраса, в крупную полоску, во рту одни щербины, фамилия Козлов, кликуха Козёл: все позы и повадки, как у волка из "Ну, погоди!" А вернее, это у волка всё, как у этого Козла и таких, как он. Пошли на Уралмаш (на Ильича) в парк, прошвырнуться.

Курим у карусели. На входе в парк вплыла Уралмашевская кодла (ну, пусть ватага), впереди низенький крепыш, главный. Наш Козёл - Скоринову: "Лёха! Поздороваться или нет? Надо бы разрешения спросить быть тут..." А кодла 30 человек пристально смотрит на нас. Козёл - ноги колесом, в матрасных клёшах деланно "допрыгал" до главного, что-то брякнул. Главный махнул рукой, дескать, дозволяю, гуляйте. Вот так. Не абы как!

А вот мы со Скориновым подходим от Первомайской - к "Октябрю". На другой стороне улицы, у "Совкино" катит толпа человек пятнадцать - кодла Старика! Он уже жил в строительной общаге на Ленина (у Генеральской, над столовой №17), и сколотил свою ватагу, и не только из общежитских. Старик скомандовал своим: "Ша! Мне надо поздороваться". Группа остановилась, а Толька наискосок перешёл улицу, мы пожали руки, поделились, кто куда идёт. Старик вернётся и спросит своих: "Вы знаете, с кем я здоровался?.." И расскажет в лучших романтических красках, кто такой Скоринов.

А потом мы уже со Стариком также подходим к "Октябрю", навстречу три девчонки. Старик в ударе! Девчонки, естественно, взглянули на нас, а в ответ... Старик плюнул прямо в них, когда между нами оставалось метра два. (Вспомните, что я говорил про Стеньку Разина, про то, чего стоят женщины по блатным понятиям). Я сразу почувствовал, что Толька "скопировал" с кого-то такой поступок, как будто узнал и спел новую блатную песню, а блатные песни не все красивые...

Потом мы провожали Старика в армию. На нем была светлая каракулевая папаха. Тогда это был самый фраерский шик! Когда их грузили в машины, Толька отдал кому-то папаху, спрятать до его прихода. Но папаху тут же взял Скоринов, носил долго, пока где-то не похерил. Скоринов не был романтиком, по понятиям не жил. Я уже был в армии тоже, Толька мне писал, спрашивал про папаху, она ему была дорога, я отвечал всякую ерунду.

А вообще приверженность к блатовству, если даже ты просто романтик, часто бросает тебя в некрасивый кювет. Едем с Толькой в поезде, у одного парня гитара. Старик попросил дать поиграть. Взял гитару, вышли в тамбур, он играет. Парень заглянул, Толька махнул: счас, дескать, скоро... Храмцовская. Я говорю, отдай быстро, но Старик спрыгнул на перрон, я за ним, дверь закрылась, парень за ней стучит, машет руками. Поезд ушёл... 
 

Гитара была вся изрезана надписями стройотрядовцев УПИ, передавалась от курса к курсу. Потом этот парень-студент узнал меня в вагоне, просил найти (а я ему, мол, "тот" парень вообще не из нашей деревни, но попробую). А в Хромцовой эту гитару уже надели кому-то на голову в драке, я нашел в одном дворе только кусок фанерки, весь в надписях, фамилиях, унёс домой, но так и не отдал (парень просил вернуть хоть кусками). Очень неприятный случай... Мы грубо нагадили в чужие "понятия".

А много позже, уже в 2015-м, его сестра Маша, моя подружка молодости, рассказала мне, что Тольки больше нет. Его зарезал сосед-урка, когда они играли на лестничной площадке в карты. Толькины "понятия" столкнулись с отсутствием всяких понятий у некоторых "урок", у которых в карточной игре "в одной колоде пять тузов". А Толька думал поиграть честно, по понятиям, как истинный романтик, не знавший тюрьмы.

 А потом я работал (1986) с одним парнем "из кодлы Старика". Разговорились, он очень уважительно рассказывал о своём главаре, "Старике". А когда узнал, что я езжу до Храмцовской, сказал, что и Старик откуда-то оттуда... Разобрались, я рассказал, что Толька был моих другом. Парень скуксился, он думал, что он исключительный, ибо был в кодле самого Старика! В подтверждение я показал ему фото, где мы идём по Черемховой с гитарой... Так вот, этот парень был мастером в цехе, но внутренне жил по понятиям, было заметно. Тоже играл на гитаре и пел. У него была подруга, жили вместе. Эта девушка разносила по цехам конструкторские исправления в чертежи. Я был старшим технологом этого сборочного цеха, и она каждый день приходила с бумажками, я расписывался.  Я влюбился в неё, потому что она училась когда-то на искусствоведении, носила себя как загадочную картину и сама одаривала меня интригующим взглядом. Она как будто носила исправления не в чертежи, а в меня! Но я такой верный-семейный. И я разрывался пополам. Я ходил с работы вслед за ней, не решаясь подойти, а она шла медленно, чувствовала спиной, что я сзади... Потом я неожиданно узнал, что наш мастер - её сожитель.

Как-то раз мы втроём загуляли вечером, и вот бредём по Ленина, я с Луизой, а её очередной блатной романтик - за нами, поодаль. Я запускаю руку в карман кофты Луизы, чувствую тепло тела, она чувствует касание руки. Бессовестные! Неожиданно подбегает он и сильно бьёт Луизу в плечо, без комментариев, но ясно за что. Я отпускаю её, хватаю "соперника" за грудки, мол, ты что делаешь? При чём здесь она? Это я с ней иду! По правилам (по понятиям!) ты должен был разбираться со мной... Мы барахтаемся на асфальте. Луиза издали смотрит, как дерутся из-за неё (так и хочется добавить: ждёт, когда произойдёт "переуступка" её от  одного к другому). Я победил, повалил, отпустил, и мы разошлись в разные стороны.
Пока барахтались, он объяснился по своим "понятиям", что иметь к Луизе что-то можно только тогда, когда он чётко и громогласно "отпустит" её! А он ещё не отпустил. Хотя они уж и не нужны друг другу. Но она ещё "не отпущена"!

Потом он её "отпустил", а я уже уволился... Что бы я мог себе позволить с Луизой? Я позволил себе влюбиться в неё, я все ещё физически помню тепло её тела, она стала героиней моей повести "Обнажённые, или после дождя", где я соединил "отпущенную" Луизу с придуманным технологом Сергеем из Омска. А сам... я до сих пор влюблён в неё. - Как блатной романтик Толька был влюблён в свои "понятия".