Мой передвижной дом, гл. 5

В ужин бомж глотал рытвенно. То было схоже чем-то на те глиняные валуны, по которым утром ходил Гавриш.
Ковыряясь в приготовленной еде (а ему пришлось-таки сесть за стол и взяться за тарелку), он  напряжённо думал, чем именно те камни, ассоциируются у него с горловиной придурковатого бомжа?
Писатель убеждал себя, что завтра он избавиться от Калабишки, а теперь нужно было держаться, чтобы не стошнило.
Калабишка отрыгнул, когда опустошил тарелку, сдержался эдак, но запах от  перенасыщения в этакий радостный день издал колбасно-переваренный пах.
А до колбаски дело дошло.
Писателю перестал лезть и самый крохотный кусок. Слюна отказывалась работать в таких условиях.
- Вы мне, извините, где спать даёте? - спросил Калабишка.
- Да все там же. Пять часов проспали. Где же ещё?
- Ах, да, простите! – Калабишка поднялся, вытер о себя руки.
Писатель низко провёл бровями в сторону захламлённой запахами кровати.
 «Надо бы потом отвинтить все и выжечь каким-нибудь дымом», - подумал Гавриш.
- И хорошо же живёт народ! – Произнёс Калабишка, укладываясь. – А, кажется, вы не богач...
- Это – да! – Согласился писатель наугад, и подтвердил это качанием головы, не глядя на Калабишку. Интуитивно, кажется, он понимал, какой ответ будет наиболее выгоден.
- Я бы на вашем месте такого вытворил, эх-х! - сказал бомж.
- Например? – Гавриш вытер губы салфеткой.
 Сегодня он беспредельно и надолго насытился всего лишь  двумя ложками картофеля и ломтиком колбасы. Новый "друг" съел все, что было приготовлено на двоих, и разве только из вежливости, оставил ещё один-таки кружочек копчёности с краю.
«Этак я и хорошо, - уговаривал себя писатель, - точно и гарантированно похудею!»
И ему вдруг пришла навязчивая мысль, что если бы он оставил бомжа ещё бы на пару дней, то, что такое диета вообще, можно было забыть.
Бомж не вставая, пригнулся к вещам в ногах.
- Эх-х!
 «А ведь сегодня я хотел преспокойно насладиться видом заснеженного ночного моря, а потом сесть  писать! Да - писать!»
Калабишка безуспешно спинал вещи в ком, не желая нормально раздеться и укрыться. И у него ничего толкового так и не вышло.
Пришлось подняться и переложить верхнюю одежду на полку над кроватью.
- Можно ли? – Спросил он, когда все сделал и получил ожидаемый ответ.
- Ага.
Гавриш отвернулся и глядел в окошко.
 Калабишка, Гавриш наблюдал в стекло, стоял на месте, не ложась и смотрел в сторону писателя и Гавриш вдруг увидел в оконном отражении, как у того снова что-то дерзкое сверкнуло в глазах.
Когда же Гавриш обратился вниманием к нему, тот быстро убрал взгляд и стал ложиться безусловно.
 «Это невозможно! Он зарежет меня ночью!»
- Если что, то есть будет холодно, я этими, своими куртками и укроюсь. Ого? – Спросил бомж.
- Да, пожалуйста.
- Вы в ночь плохо топите, наверное?
- Экономно.
- А сами не замёрзните-то? А то, того, поделиться могу.
Писатель ничего не нашёл, как только откашляться.
- Одно, да?
- Что одно?
- Одеяльце одно, да?
- Одно, да. - Писателю бы по сценарию зачавшегося милосердия предложить второе, которое на самом деле существовало, ради Христа, но он рассудил, что если отдаст ещё что-нибудь – не хватит и леса  выпаливать дрянной дух гостя.
Калабишка засопел.
- Все. Можете... – Произнёс он. Затылок его при этих словах подскакивал.
- Что?
- Свет гасить.
- Да, это с улицы ещё свет. Но, если хотите, я свет выключу.
Бомж неспешно перевернулся на тахте и  с наглым освобождённым выдохом и не скрываемым удовлетворением глубоко расслабленно всхрапнул.
Гавриш стал готовиться ко сну. Он думал, что именно сегодня топить нужно минимально, дабы Калабишка не начал распрягаться одеждой дальше.
« Не то: пойдут более изощрённые запахи…»
Писатель долго сидел на своей кровати и слушал собственный  звон в ушах.
Прошло ещё несколько минут в полной тишине и стало понятно - ничего в мире не изменится – хочешь, не хочешь, а надо ложиться и спать.
«Раньше ляжешь, раньше все закончится!»
 «Сегодня, как исключение буду спать в одежде».
Лёг, неуютно обстроившись, поджимая одеяло носками под себя.
Как брошенный бетонный бордюр с краю укатанной дороги, лежал, подставив руки под голову. В теле какая-то  тяжесть. Шея млеет, руки не могут расслабиться и придерживают голову почти на весу.
«Это надо расслабиться».
На ум пришла  мысль, что в этой жизни все, как не заговаривай, кончается хоть как, и, как правило, кончается все хорошо, и вот от Калабишки завтра и след простынет. Пусть идёт себе полем в ближайшую селушку, ищет приют.
«Наверное, он там и живёт? Врёт, что нет». – Думал Гавриш.
Шея его потихоньку отходила, расслаблялась, руки отпускали, и глаза стали обволакивать какие-то чудноприятные думы, привычно-нежно-распрягнутые. И все это от одной лишь идеи – бомжа  завтра не будет.
Гавриш всхрапнул.
Ему приснилась большая голова лошади  желтовато рыжей масти, с облезлым хвостом, и распухшими боками. Кажется, эта была лошадь Д,артаньяна.
Пришёл в себя, приподнял голову, ощутил приторный и давящий запах гостя.
«Неужели все это со мной происходит? Вот народ! Умеет жить! Без дома, без мытья, без средств. Не грамотный, не умный, не умелый. С каким-то начальным образованием. Цепляется за жизнь! Вот человечище!
Зачем? О, да, зачем? – Гавриша томила нега сна, но он сопротивлялся, - неужели я не смогу никогда простить и в пядь, простить… этому …что-то… грубое, пошлое, подлое ... этому человеку из народа… Великий народ, который поддерживается морально такими, как я, - художниками…»
- Вы спите уже? – Прогремел гром в трейлере.
Писатель распялил глаза. Он не сразу понял, в чем дело.
- А?! – Хрипло вскрикнул.
- Я хотел спросить: вы спите уже? – Повторил незнакомый голос.
«Это сон ли? Или? Какой-то странный, - чёткий, раскатистый.
Бомж перевернулся в  кровати, которая стенала под тяжёлым мешковидным телом. Но этим не кончилось, - Калабишка спустил ноги вниз, сел и спросил:
- Вы спите?
- Да, нет же.
- А где у вас туалет?
- Чего? Туалет?
- Да, санузел. И такое все.
Писатель покашлял в связке с ответом:
- Кхе-кхе, а как вы думаете-кхе, где он может быть?
- На улице? Ну…, - бомж речь не закончил.
Гавриш развернулся и посмотрел на него.
Калабишка оценил взгляд.
Молча, тяжело поднялся, стал одеваться, бурча что-то под нос.
«Видно, тебе лучше обкакаться, нежели одеваться, - сделал вывод писатель, - да и обосрался бы уже. Уже все-равно…»
Гавриш отвернулся  лицом к стенке, где зияло волшебное окошко с выпавшим огромным тазом серебряной луны, приветствующим ночное море и все, все, все.
Он обернулся назад на звук выходящего Калибишки.
«Этак все бока перемнёшь самому себе, - так крутиться. И этот: убьёт же, не задумается», - автоматически рассуждал писатель и твёрдо решил эту ночь не сомкнуть глаз.
Он видел, как бомж вышел, аккуратно поджимая за собой дверь, в которую тут же влилась живительная холодная свежая струйка сального морского воздуха.
Того не было несколько минут, а Гавриша начала теперь занимать идея, - запереться в автодоме.
Но от этого ведь ничего не измениться. А хуже будет.
«Дом развалит наверняка!» - С сожалением принимал писатель.
Калабишка вернулся, снова занося с собой хлопок чистого дикого морского дыхания, вкупе, разумеется, и с собственным феноменально-неповторимым запахом. Гавриш не хотел, и думать, чем там так  долго занимался, глиняный вождь.
Бомж долго и протяжно вздыхал, почти взвывал, зевал, тарахтя кроватью.
Это чудо происходило несколько минут.
- Я, знаете ли, - заговорил Калабишка, - прибыл сюда бизнесом заниматься. Металл, стекло, такое, пластик…
«Ну, а чем же ещё?» - Думал писатель.
- И знаете ли, дело пошло бы все так, как надо, только вот душа просит чего-то, не пойму...
- Романтики? – откликнулся Гавриш вполголоса.
- А это не смешно, кстати. Даже если и романтики. Так что же? Ведь нужно талант пускать куда-то.
- Отчего вы взяли, что у вас талант? – Равнодушно вторил Гавриш спиной.
- Ну, не талант даже если, то полноценное ощущение и право на одиночество, полное, абсолютное.
- И это равно таланту, по-вашему?
- Почти в уровень.
- Странно, не знал, - писатель с удовольствием поворочался в укутанном тепле.
«Не так и холодно должно быть будет, как я думал, а на одиночество и ответить нечего. Это такая этакая штука!» - Промолчал он в ответ.
- Вот вы читаете книжки, а ведь они пропитаны этим самым одиночеством и это увлекает людей. А чем ещё?
- Сейчас людей увлекает не то…, - поворочался ещё раз в кровати писатель. Тема будущего разговора ему казалась пустой и быстро исчерпываемой, и ничтожной, потому можно закончить собственным монологом. Скоро и надёжно.
 «А рассуждать тебе? Фигу!  Упасть в наркотически - глубокий сон в этой мандовонии  родного дома и проснуться с радостной перспективой нового дня.
Нет, я, наверное, все-таки посплю».
И писатель ничем так и не продолжил.
- Вы не подумайте. Я хороший человек. Даже местные мальчишки меня уважают. А вы, знаете, почему? - Говорил неугомонный бомж.
- Агась, - не затрудняясь, откликнулся зевающий писатель.
- Все от чемодана! – Возникла загадочная формула бомжа, и Гавриш вдруг предположил на этом месте, что, пожалуй, не так уж скоро получит он полноценный отдых.
- Какого ещё чемодана? А-а, того! – Вспомнил он ящик, занесённый в дом Калабишкой. – С документами и записками?
- Да-да.
Бомж замолчал, но вдруг вскрикнул:
– Видите?
Гавриш приподнял голову. Рука Калабишки торчала вверх при том, что он сам лежал головой к нему.
- Чего видите?
- А-а, видите, значит! Значит, не спите. Я вам покажу, хотите? Чемодан, что надо! Пожитки мои, конспекты…
- Фу ты, конспекты! На кой мне ваши конспекты? – Злясь не на шутку, укладываясь удобнее возразил писатель.
- А-а! Все хотят знать, что за вещица такая! А вот я вам скажу… - Произвёл Калабишка и на этом месте снова надолго замолк.
Гавриш ждал, не понимая, чего он ждёт.
То слова его не соответствовали наглому похождению противного гостя, теперь ещё и мысли идиотские.
«Может быть, - рассуждал Гавриш,  - он думает - я сейчас с места соскочу, брошусь в колени, и буду молить: что де и где же ваш чёртов чемодан? Вот, схватил же мой интерес, подлюка! А ты, - обратился к себе писатель, - лучше молчи впредь, дура!»
«Вот чудо-то!»
- А в чемодане моем такие книги, бумаги… - Всхрапнул Калабишка и замолк снова.
- Ведь я, знаете ли, пишу.
«Ну-да, ну-да. Я тому был незримым свидетель… Пишет он! Круги по снегу пишет! Пожалуй, даже крупнее бери! Тьфу! И я это должен думать!»
И все-таки Гавриш не удержался, спросил:
- Чего вы там пишете?
- Я пишу ведь и рассуждаю эдак, знаете ли... оригинально с идейцами.
- Ну-ну, с иНдейцами, - писателю желалось осадить по бомжа какой-нибудь шуткой, но тот не заметил и тогда Гавриш закончил:
- Ну и славненько! Оригинально, умно – это хорошо. Это человека развивает.
- А оттого и хороший я человек, что умею мыслить. Правда, же?
- Вам женской руки не хватает. Вот думаю что. – Предложил Гавриш, а сам подумал, - зачем я сказал, что думаю? Ничего я не думаю, я - сплю.
Бомж молчал. Ни шороха.
«Писатель ещё один отыскался!» - Засыпая думал Гавриш.
- Женщины? – Наконец, произнёс Калабишка вдруг. – А с чего вы взяли?
- Тьфу! Вы спать будете? – Глаза писателя воспалено расширились. Он глядел в стенку напротив, будто решив завести с ней диалог.
- Нет, а почему женщины, вы сказали?
- Да просто: у всех, у кого проблемы с женщинами, и начинают чудить.
Бомж  поднялся с кровати, опустил ноги вниз. Сел и глядел в сторону Гавриша перерывами, и перед собой.
Гавриш это чувствовал, и упорно не сводил взгляд с одной точки стены.
- Да, вы правы где-то. У меня, действительно, были проблемы с этими... Всякий свет должен играть по-своему, а они – по-своему... Женский глаз не допускает, чтобы какой-то свет да не играл.
- Вы женоненавистник, да?
- Нет-с. Не от том-с речь.  Играет свет благодаря врожденной магии. Магии женщины. Но играет он ради них же. Ею всеполно запущен, и  щелкнет ею же самой внутри себя.
«Ну, это уже совсем интересно! Сказал, так сказал!» - Пошевелился писатель в кровати и поклялся ни слова больше не ронять, а точку в стенке забыть.
- Женская рука, - тем не менее, продолжал бомж, - это всегда магия. Ничто так  живо не расположится из вещей, как расположится с помощью нее.
«И что же?» – Шуточно и молча интриговался Гавриш.
- И что же, спросите вы?
Гавриш было, закрыв глаза, отворил их. Точка в стене его уже точно не интересовала.
- Вот у вас, наблюдаю я, - разговаривал Калабишка, - даже шторы какие-то бесцветные. Женский глаз не допустил бы. Ведь всякий свет должен играть из нее и на нее. Или, например, вот эта подставочка для чайника. Это подставочка разве? Ну, да. Вот только не место ей тут. Она вовсе лишняя тут. Она не тут должна быть. Она вообще не служит прямому значению. А у женщины  она стояла бы ближе к плите в знак уважения к огню. То же самое с бутылкой. Там масло? А оно, заметьте, слишком далеко от продуктов. У вас все будто б на местах, но не на тех местах, к которым вы подойдете по мере надобности изготовления пищи, например. И так далее все… А у женщины все под ручкой то, се, из чего она готовит, представьте себе,  магию. Остальное – почти разбросано. И ладно. Вот только мужчины этого не понимают. Что скажете?
«Чухню какую гонит!» - Подумал писатель и плотнее поджал губы.
- И в чем же разница? – Раззадорился в запале Калабишка, - я заметил вы тоже в курсе готовки?
Бомж получил повторное молчание.
- Ага! – Продолжал он диалог, ни чуть не смутившись, а даже повысив громкость. -  Приходилось, что ж…,- задумчиво он продолжал. – И я, вот, умею готовить. Это целый ритуал!
- А картошку зачем выжимаете? – Не сдержался Гавриш.
- А-а! – радостно оживился бомж. -  А, вы заметливый! Да это древний способ избавиться от энергии друидов.
- Чего?
- Ну, это… Да, как вам объяснить. Но вам… вам не понять.
- Ну-да, ну-да.
«Ляг и бредь дальше – не понять!», - мысленно приказал ему Гавриш.
- Пока одна теряла интерес, другая – готовила снадобье,  – говорил Калабишка, устраиваясь на лежачее свое место - Я, разумеется, не мог перебежать от одной к другой сразу. Нет, это невозможно существенно, то есть без огромных потерь. Но тут существует некий промежуток отторженного времени, я бы сказал даже отслоенного. Вот в этот промежуток нужно и успеть.
- Я, - признался Гавриш, - что-то не пойму, в чем суть этой вашей речи?
- А! В чем! Это вы меня спрашиваете – в чем? О женской непостоянности я говорю, о ее коварной предусмотрительности и последней капле своей крови говорю, с которой она отпустит от себя.
Мало, что в жизни: итак уверенных в себе мало, в поступках своих же. А тут еще – «женское»! Которые со стороны огромно опрометчивы, случайны, стихийны, как бы, неуправляемы. А на самом деле, что?
- Что?
- Что?
Гавриш подумал, что назло теперь станет повторять это «что», пока бомж не умрет.
- Вы прям знаток какой-то, - он передумал и картинно, и беззаботно перекрутился пару раз в кровати.
«Если бы он говорил в пол тона тише, можно бы, пожалуй, и заснуть!»
 - Но напрягаться не должно в этом направлении, – рассуждал Калабишка. - Бывало, вы, знаете ли… Я вот сегодня много ходил и много раз падал в снег. Я насквозь промок и вот только сейчас только высох...
- А это при чем тут? – Задался Гавриш. – Если хотите - возьмите сверху плед, там выше, на следующей полке, бросьте на себя и спите.
«Тьфу! Зачем я проговорился? Черт полосатый! А, впрочем, плед этот мне уже не пригодиться, я им печку заглушу на обратной дороге».
Бомж же немедленно воспользовался предложением. Соскочил, нашёл, лёг, укрылся.
« Пледу – хана! – Подумал писатель. - Ты, гляди ж,  какое пиво! Какой искусник напускной лени изначально казался, а теперь только намекни – стрелой везде! Такому  начни заносить хвосты, он на голову сядет».
Прошло ещё несколько минут, пока слышалось  шуршание освоенного пледа, и потом ещё кряхтение, и укладывание тела.
«Пусть убьёт! – Последним было Гавриша, - но я буду спать!»


6