Спустись к нам, тихий вечер...

После июльского знойного дня наступил, наконец, тихий вечер с долгожданной прохладой. Солнце еще угадывалось из-за высоких крыш подсвеченными облаками, а листья на деревьях уже начали расправляться, жадно вдыхая благодатный воздух. Все отдыхало…
Автобуса не было видно, и Вера Ивановна даже обрадовалась этому. Пройтись, подышать, полюбоваться небом, просто побыть немного одной теперь ей удавалось редко: дети, внуки, вечная суета городской жизни. Она зашагала по тротуару. Все радовало ее: и шум транспорта, и налет пыли на листьях деревьев, и даже чей-то резкий смех. Сейчас все казалось окрашенным в иные, сокровенные, сладкие сердцу тона.
Кто его знает, отчего, но так бывает, и это лишнее доказательство тому, что главное не то, что снаружи, а то, что внутри. И если душу твою ничто изнутри не гложет, она тиха и покойна, то свет, идущий от нее, невольно отражается на всем окружающем.
«Маловато времени останется, чтобы побыть с бабулей», - подумала Вера Ивановна. В этот домик на Северных (в городе насчитывалось более тридцати улиц с таким названием) она всегда шла с легким волнением. Так ходят на свидание с дорогими сердцу людьми.
И хорошо, что свидания не были частыми и не вошли в привычку, рано или поздно гасящую прекрасную взволнованность встречи.
Вера Ивановна шла к своим подружкам: дочке и матери. С Людмилой они знакомы уже много лет, а бабулечка Фрося появилась из Киргизии после распада Союза и не столько из-за того, что жить там русским стало несладко, а из-за годков - ей было уже за восемьдесят.
Как-то сразу меж Верой Ивановной и Евфросиньей Петровной завязались очень теплые отношения. Старушка и видела, и слышала уже плоховато, но это не мешало их общению. Сядут рядом, держась за руки, глядят друг на друга и говорят. Больше говорила бабуля, знакомых тут у нее не было, и по старости завести их уже непросто, и все дочерины подружки оказались кстати и ей.
К приходу Веры Ивановны у нее всегда припасены чекушечка самогонки и какое-нибудь немудреное угощение. Они беседуют, трижды пригубив самогонку, разведенную кипятком, пьют чай, часто касаясь друг дружки руками, как бы убеждаясь: «Ты тут? – Тут-тут…» А потом приходит с работы Людмила, и Евфросинья Петровна, подняв глаза к потолку, перекрестившись, говорит: "Благодарю Господу Богу за хлеб, соль и воду", и тактично удаляется, не мешая их, как она выражается, молодым, разговорам.
Вера Ивановна дошла до трамвайной остановки и задержалась: народу много, значит, скоро трамвай будет, подольше с бабулей посижу. Несколько лет назад трамвайную остановку, по соображениям властей, ведомым только им, перенесли, и теперь она оказалась прямо напротив здания тюрьмы. Серый высокий забор, несколько рядов колючей проволоки, внутри еще ограждение из сетки, окна, заколоченные наклонными щитами так, что свет может проникать в них только снизу. Окна, через которые нельзя ничего видеть. У Веры Ивановны похолодело внутри, когда она представила себе, как это страшно.
Эту тюрьму она знает давно, и не только потому, что живет многие годы недалеко и ходит в домик на Северных мимо, каждый раз спотыкаясь взглядом об это, как она называет, препятствие жизни. Есть у нее давнишние, свои собственные, опыт и счет к этому безобразящему город сооружению. Но столько лет прошло с тех пор, когда она совсем юной девчонкой приходила сюда на свидание к отцу, первое после его полугодового заключения. И было такое потрясение ума, сердца, такое ощущение неправильности, несправедливости жизни, сломавшей ее любимого сильного отца, что вечером она уже металась в горячке. Теперь все стало иным, так что она прежний опыт запрятала глубоко в себе. И тюрьма не нравилась ей не из-за томящейся болью памяти, а тем, что угадывала за этими стенами невозможность жизни, а может, и самой надежды на нее.
Все на остановке стояли лицом к тюрьме, словно она притягивала взгляды. Трамвая не было, народу на остановке прибывало. Подошли две молоденькие девушки в коротеньких юбчонках. Из-за здания тюрьмы показались с тяжелыми сумками мужчина с женщиной, остановились чуть поодаль, опустив на землю поклажу, давая рукам отдохнуть, и женщина встала лицом к тюрьме.
Сумерки сгущались. И в странном дрожащем мареве Вера Ивановна вдруг поняла, что никто тут, на этой остановке, кроме нее, не ждет трамвая. На какое-то мгновение, как в дурном сне, она ощутила себя и все происходящее вне времени и пространства. Показалось, что трамвая никогда не было и не будет, что остановка - лишь оправдание людям, стоящим группками, лишь возможность для них находиться здесь, напротив тюрьмы, смотреть на запечатанные окна и ждать, бесконечно ждать, когда кто-то, живущий в этом страшном доме, отзовется.
Раздался странный звук, похожий на свист, и все на остановке встрепенулись. Тотчас что-то пролетело от тюрьмы над ограждениями и упало близ трамвайных путей. Одна из девчонок, только что подошедших, нырнула за этим посланием, мелькнув трусиками, и торопливо рвала, распечатывала сверток. Быстро пробежала глазами написанное и так же быстро начала жестикулировать, выписывая руками странные знаки.
Вера Ивановна с внимательным сочувствием приглядывалась ко всем. Кто там у этих девушек? А пожилая пара? Делают вид, что уж они-то точно ждут трамвай, и в то же время по очереди встают так, чтобы видеть тюрьму и самим быть на виду. Сын? Может, и он сейчас смотрит на них оттуда через одно из многих отверстий, прежде не замеченных Верой Ивановной в щитах. Она представила десятки, сотни глаз, следящих за ними из-за этих щитов, и мурашки побежали по спине. Жадные глаза шарят по ним, выискивая тех, кто принес весточку, передачу, надежду.
Снова сработала удивительная почта, а перед этим под одним из щитов вынырнула тряпка на веревочке и проделала замысловатый танец. Новое послание подняли молодая мама с мальчиком лет пяти. Видимо, тряпичный сигнал предупреждал, кому именно оно адресовано, потому что никто больше к записке не кинулся. Поднял ее мальчик, чуть задержал в руках, оценивая и дорожа, как видно, уже привычным ему приветом от отца. Мама мальчика развернула плотно свернутую бумагу, что-то вытащила оттуда и подала сыну. Тот торопливо запихал в рот жевательную резинку и промахал руками отцу в благодарность. «Бедный ребенок, - вздохнула Вера Ивановна. – Этот проклятый трамвай никогда не придет».
- Вера, Ве-е-ра! - раздался крик из окна тюрьмы.
Вера Ивановна невольно вздрогнула и посмотрела на окна. Никто не мог позвать ее оттуда, но почему-то показалось, что зовут именно ее. Заколотилось и подкатило к горлу сердце, ослабли колени, захотелось присесть. Она подошла к столбу, оперлась на него, ощутив спиной нагретое за день железобетонное основание. А какая-то бойкая, средних лет, бабенка уже выписывала кренделя руками, предназначая их тому, кто оттуда кричал - "Вера!"
Уходить было поздно и глупо, столько времени потеряно, теперь-то уж он точно придет скоро, решила для себя Вера Ивановна, примащиваясь у столба поудобней. В разговорах на остановке промелькнуло имя "Миша", и это имя словно послужило ключом, отомкнуло что-то в памяти, и так ясно и четко вспомнился ей декабрьский вечер три года, нет, уже четыре года назад. Тогда она тоже пришла в гости к бабуле Фросе, а в дом не попала. Людмилы не было, и она, переходя от окошек к калитке, минут пятнадцать выстукивала бабе Фросе: - открой, открой, это я, открой. Уже замерзли руки, а Евфросинья Петровна не открывала. Конечно, не слышала, и Вера Ивановна, досадуя, уже собралась уходить, когда в неясном свете нескольких, еще не закрытых ставнями, окон соседнего дома увидела человека на снегу. Он делал слабые попытки подняться, но тут же падал и безнадежно махал рукой. И даже при слабом свете видно было, что рука эта голая. «Замерзнет», - мелькнуло у Веры Ивановны, и она зашагала к лежащему на снегу мужчине.
- Вставай, пропадешь, - она помогла ему подняться: пальто нараспашку, шапка в сугробе, руки без варежек. - Ты где живешь?
Видно было, что парень еще совсем молодой, не старше двадцати четырех, но то ли круги под глазами, то ли что-то еще делали его лицо страдальческим и порочным. Увидев его синие руки, Вера Ивановна сначала испугалась, обморозил, а потом разглядела - наколки.
- Что, мать, не пускают тебя? - спросил парень неожиданно трезвым голосом.
Он оказался невольным свидетелем ее бесплодных попыток достучаться.
- Давай-ка, я провожу тебя домой, - Вера Ивановна стряхнула снег с его шапки, подала ему.
- А, - махнул рукой парень, - домой... Не знаю я, где мой дом... Может, его и нет на этой земле.
Его звали Миша, и жил он совсем рядом, через улицу, в добротном доме, огороженном плотным массивным забором. Через щели ставен лился свет, означающий наличие жизни и людей в доме.
Пока они добирались, Миша успел рассказать, что он недавно из тюрьмы, тут его родители, жена, месяц назад родила, а он не уверен, его ли это сын. Он говорил быстро, путано, рвано, застарелая боль рвалась изнутри. Неумение жить в ладу с собой, с людьми, со всем миром сквозили в каждом его слове.
- Нет, ты не понимаешь, мать, не пить мне нельзя, там еще, в тюрьме, в колонии, я понимаю, там вот все, так и так, а тут... Выпью, и тогда еще могу терпеть, прости, мать, подскользнулся. Вот как ты думаешь, мать, можно жить, когда жить нельзя? Вот... я выпил... и лягу спать, и все забуду. Может, она тут с кем без меня, а я простить должен и все? Ну, была она у меня на личном свидании, их, баб, разве поймешь... Сроки-то... переносила... То не доносят, то переносят. Вот, может, он мой, а я любить его не могу, хочу, а не могу, гляну на него, и ее убить хочется. Нет, мать, ты со мной поговори еще, пойдем, я тебе сына покажу, стерву эту...
Было тогда у Веры Ивановны похожее на нынешнее ощущение нереальности происходящего и в то же время неслучайности всего, что происходит. Звездное, мерцающее и дышащее ледяным холодом небо, темные улочки с частными домами, лай собак из дворов, мимо которых они проходили. Иная, чуждая ей, жизнь вдруг коснулась ее жизни и мощно притягивала к себе. Эта жизнь была, по ее понятиям, вовсе и не жизнью, а лишь жалкой копией ее. Было до невероятности жаль этого неустроенного, не успевшего созреть ребенка, и тяжким бременем давило понимание того, что никто, ни она, ни кто-то другой, ничего в этой выморочной жизни переменить не могут. Если только Бог, подумалось ей.
Она шагнула через порог, вошла, как входят в холодную воду, внутренне содрогаясь. Миша суетился, знакомил ее с родителями, которые никак не могли понять, кого это он притащил в дом. Видно было, что они привыкли к его выходкам, и хоть тяготились ими, но терпели, боялись. Он заставил Веру Ивановну раздеться,  вывел за руку из комнаты болезненного вида молодайку с младенцем на руках. Мальчонка не спал, поводил глазами и морщил носик, собираясь чихнуть, а казалось, что он принюхивается и все ему не нравится.
Молодая вырвала руку и скрылась за дверью, а Миша уже вел Веру Ивановну в комнату, где горел яркий свет, почти не затеняемый абажуром. Он без умолку говорил, вывалил на стол ворох фотографий, кричал на жену, на родителей, просил прощения у Веры Ивановны, а свои мелькали в дверном проеме, и на лицах их не было видно благодарности за спасенного от замерзания сына. В доме жарко топилась печь, и пахло вкусным, но не хватало чего-то главного, какого-то другого тепла, и, несмотря на жару, странный холод витал в доме, холодно звучали ненужные, никому не несущие радости слова: что-то сказала мать, что-то обронил отец.
А Миша все говорил и говорил, обращаясь к чужой для него женщине, говорил так, будто раньше его никто никогда не слушал или не слышал... И вот, нашелся человек, и нужно успеть, иначе... иначе его переполненная болью невысказанности душа могла просто взорваться. Он глушил ее, чем мог, водкой, хулиганством, драками, а она металась и рвалась, запертая внутри, замирала, обмирала, умирала от водки на время, а потом снова рвалась и кричала, не услышанная никем, как метался и кричал сейчас он, Миша, хозяин этой больной беспокойной души.
Вера Ивановна взяла его за руку:
- Ты бы сходил в церковь, помолился. Пропадешь ведь так, погибнешь. А в жене не сомневайся, мальчик на тебя похож, перехаживают сейчас многие, время такое, плохо рожают...
- Ой, мать, я ходил, я молился, не берет, ничто меня не берет...
- А ты не спеши, сразу никого не берет, сходи раз, да два, да десять раз... Давай встретимся, вместе пойдем...
В это время в другой комнате заплакал младенец. Он кричал так неистово, так отчаянно горько, что Вера Ивановна невольно сравнила его плач с тем криком, каким только что исходил его отец. Вот уж точно, сын-то твой, подумалось, только хорошо ли это?
А ребенок плакал и плакал. Мать, бабушка и дед собрались возле него, что-то делали, что-то говорили, но не слышала Вера Ивановна в их голосах того, что могло утешить и успокоить. Видно, и младенец не слышал...
- Я пойду, - поднялась она. - Ты уж прости меня, я пойду.
Она порой вспоминала эту встречу, и чувство вины царапало сердце. Может, могла бы как-то помочь, а не помогла... Спрашивала раза два у Людмилы, а та отвечала: "Пьет твой Миша". Больше и спрашивать было незачем.
Как-то вдруг, словно они не пришли, а возникли прямо из густеющего воздуха, появились охранник с собакой. Мгновенно остановка преобразилась. Все повернули голову в ту сторону, откуда ждали трамвай, зазвучали возмущенные голоса: сколько можно ждать, где этот трамвай запропастился? Только что жестикулировавшая женщина исчезла, как сквозь землю провалилась, исчезла и тряпичка из-под оконного щита. Охранник с собакой приблизились к остановке и шли прямо на людей. Вера Ивановна поняла, что и она тоже невольно встала как-то иначе, чтобы подчеркнуть свою непричастность к тюрьме. Ей вдруг на мгновение захотелось отделиться от всех и от всего происходящего, и краска стыда залила щеки.
Охранник лавировал между людьми, собака обнюхивала землю, одежду, все невольно убирали ноги, поднимали руки. Вот морда собаки ткнулась в то место, где только что лежала записка, поднятая мальчиком. Все замерли. Конечно, ничего не произошло и не могло произойти, не знала же эта собака запах каждой камеры и каждого заключенного. Только мальчик закричал:
- Я боюсь ее! Я хочу к папе, ты говорила, мы пойдем к папе!
Мать зажала ему рот ладошкой, подхватила на руки, прижала к груди, зашептала что-то на ухо.
Охранник с собакой двигался по-прежнему молча, беззвучно среди замерших людей, как будто это и не люди были вовсе, а неодушевленные предметы.
Собака ткнулась мордой в сумки, стоящие на земле между мужчиной и женщиной, охранник натянул поводок, и они растаяли в воздухе так же внезапно, как и появились. И тотчас раздался легкий странный свист, и на землю упало новое послание.
- Давно ждете?
Вера Ивановна сначала не поняла, что обращаются к ней. Плотный мужчина лет пятидесяти, улыбнувшись, переспросил:
- Давно трамвая нет?
- Минут пятнадцать, - ответила она.
Значит, скоро будет, - он как будто обрадовался ее ответу и встал рядом:
- Подождем… Народу много.
- Да они не на трамвай, я тут насмотрелась, тут у них место встречи, - Вера Ивановна кивнула в сторону тюрьмы, пытаясь что-то объяснить, но мужчина удивительно быстро все понял.
- Убивать их всех надо, - произнес он убежденно. - Нелюди они, жалеть тут некого.
Видимо, он уловил нотки сочувствия в голосе Веры Ивановны.
- Да, ведь, не все одинаковые, да не все и виноватые сюда попадают, всяко бывает, - попыталась она возразить.
- Нет там не виноватых, нас же с вами не посадили.
Вера Ивановна вгляделась в его лицо: моложав, только жесткие морщины у рта да упрямое выражение глаз говорят о возрасте.
- У меня свой опыт, - продолжил неожиданный собеседник, - у меня  т а м  сын. - Он поднял глаза на здание тюрьмы. - Вот я и знаю. Лучше они не делаются, одна им дорога. Третий раз сидит: первый - за хулиганство. Двадцать ему было, год просидел. Мог выводы сделать? Вышел тогда, я ему - учись, работай, а он второй раз сел - за грабеж. Сейчас ему двадцать семь, третий раз сел... Зарезать человека ножом прямо в сердце, как свинью. Зачем ему такой нож, если он человек нормальный… Как шило острый. Сын он мне, но я вам скажу: только убивать! Никто, никогда не сделает его человеком.
Вера Ивановна молчала, а он говорил удивительно спокойно, трезво, убежденно, совсем без волнения.
- В одиннадцать начал курить. Выпорю, а этот гаденыш из дома удерет. Двое-трое суток нет его. Мать мне: давай искать, в милицию бежать соберется. Я ей - жрать захочет - явится. Он и являлся, как волчонок, она его отмоет, откормит, а он опять за свое. Я тогда еще ему сказал, тюрьма твоим домом будет. Как в воду глядел.
- Он не женат? - шепотом спросила Вера Ивановна.
- А, - махнул рукой мужчина, - они теперь что женаты, что не женаты. Приводил тут одну между двумя отсидками, она ему сына родила, такого крикливого, мы с бабкой и привязываться к нему не хотели. Все равно, видно, жить не будут, а ты потом горюй. Точно, через год она удрала и мальчонку увезла, сгинула, как и не было. И адреса не знаем. И правильно сделала. Была бы теперь женой убийцы, а парнишка - сыном убийцы... Ну выпили, ну сказал тот что-то не так, ну дай ему по морде. Так, ведь, нет - ножом в сердце. Одно движение - и нет человека, одна секунда - и он, вот, теперь тут, убийца…
Нет, я к нему на свидание не пойду. Жрать принесу, пока он еще в тюрьме, а в колонии пусть сам себя кормит. Он нас с матерью разорил за эти годы. Когда его выпускают, у нас жизнь кончается. Когда второй раз вышел, говорю, давай устрою работать. А он - там ни хрена не платят. Ему надо, чтоб сегодня украл, завтра продал.
Пока он говорил, у Веры Ивановны вертелся на языке вопрос. Как зовут вашего сына? Она была почти уверена, хотя тогда совсем не разглядела родителей Миши. Она удержала себя: нет, раз имя не названо, можно надеяться, что это не он… И спросила неожиданно для себя:
- У вас еще есть дети?
- Да, дочь еще, злая, как собака, - и добавил, словно спохватившись, - нет, все нормально, работает. Ну, вот и трамвай...
Вера Ивановна специально вошла в другую дверь и рада была, что народу много, что их разделили люди, и не нужно стоять рядом с этим человеком и поддерживать разговор. Снова возникло чувство вины: могла, могла я что-то сделать…Тогда она назначила ему встречу, да он не пришел. Не идти же к ним в дом… Но зачем-то посланы ей эти встречи - тогда с Мишей, и сейчас с этим человеком. И все, что происходило и происходит с нами, все связано, все цельно, все едино, иначе зачем ей опыт свидания с отцом, понимание невыносимости тюремной жизни, трамвайная остановка, где смыкаются свобода с неволей, жизнь с нежизнью.
Она сошла чуть раньше, боясь увидеть, что выйдет возможный Мишин отец и пойдет рядом с ней к Мишиному дому. Ей казалось, что так она еще как-то отводит беду от Миши, и пока нет подтверждения, есть надежда, и он еще не убийца.
Евфросинья Петровна встретила ее во дворе. Обнялись, поцеловались, не захотели заходить в дом, уселись на лавочку под бузиной.
- Я знала, что придешь сегодня, - радостно повторяла старушка. - Целый день ждала… Гляжу, темнеет, думаю, что-то задерживаешься… И Людмилы нет.
Воздух становился совсем синим, в окнах зажигались огни, где-то вдалеке лаяла собака, и неохотно изредка отвечала ей другая.
Чуть поскрипывала незапертая огородная калитка, колышимая легким ветерком.
А они говорили и говорили. И касались друг дружки руками. И плыл над ними тихий вечер...