Мой передвижной дом, гл, 6

Установилась тишина.
Гавриш проснулся в ужасе от сна с той лошадиной головы.
Не мог уснуть,  и все глядел в пространное окно, где в небе колотились яркие звёздочки.
«Ах, Эппи, - думал он, напоминая себе девочку из своего романа, - я снова жертвую чьей-то душой ради корысти...»
Она прошла слишком далеко на лёд и там оступилась. Дальше. А дальше?»
Вот одна из звёзд так часто заморгала вдруг.
Он раскрыл глаза шире, и тут же эта звёздочка засветилась, как все, обычно.
«Наверное, это я ей подмигивал. Сам не знаешь кому когда подмигиваешь. И так, и грех совершается, незамысловато, случайно».
Поёжился. Уютно, тепло, спокойно стало.
Калабишка смолк. И писателя также скоро одолел сон.
Ему снилась девочка, далеко пробравшаяся на лёд.
  Почему море, так счастливо?
Тонкая корка под ногами надломилась. Но девочка не бросилась спасать саму себя. Море пошатнулось.
- Да-а, - сказала она, взглянув на писателя, - много крови они с меня выпили.
- Что? – спросил Автор.
- Слышишь ли ты меня, уважаемый писатель? - Обратилась она.
Гавриш не понимал. Все звезды вдруг собрались вкупе и засветили, будто одна операционная лампа над телом, и по телу пробежал болезненный озноб.
- Жизнь – коварна, - говорила она, останавливая сюжет, говорила каким-то не своим голосом.
Гавриш молчал, он не мог понять, хотел понять. Ждал.
- Ну? – Спросила Эппи и замолчала.
- Ты должна жить. Почему ты не выбираешь меня описать свою жизнь?
Эппи распахнула куртку. Лёд под ней давно уже ушёл в воду и она, Гавриш увидел, барахталась. Но этого было мало. Ей и ему. Лицо её было покойно.
Гавриш встрепенулся и распечатал глаза.
Над ним стояла фигура Калабишки.
В темноте было видна только его огромная тень.
Он тряс писателя за плечо.
- Что вы бормочите все? Спать так спать, то вы храпите, как зверь какой, то извините, разговариваете. Спать не даёте совершенно!
- Ну, да, ну, да, конечно, - Гавриш глядел на расплывающуюся фигуру бомжа.
 Ждал – уйдёт. Ясный свет, раззадорившейся ночи падал на щеку писателю, обжигал.
Как хотелось спать!
Он чувствовал это всем собою. И глаза покалывало от потребности спать, спать.
 Калабишка не уходил. Он преклонился над Гавришем и его лицо наполовину осветилось.
- В чем дело? – Спросил пробуждающийся писатель.
 Голова бомжа дрогнула, лицо скрылось в темноте.
Уложившись, он сказал:
- Вы говорили что-то. Я думал, помощь нужна.
- Ничего, пожалуйста, оставьте. Сами спите, и...
Ах, это нежное покалывание сна...
 Кровать под Калабишкой взвизгнула. Но это ничего.
- Что-то ещё? – Издалось оттуда.
- Что же ещё? - Устало произнёс Гавриш.
- Вы сказали «и... », а что "и"? Странные вы люди, писашки.
- Дайте спать, ребята, пожалуйста. Мне итак лошадь приснилась.
- Разбудили, а говорить не желаете. Вот, как оно! Лошадь!
- … Калабишка Виталий, я – вас приютил, дал кровать, и... - бормотал засыпающий Гавриш, - а вы мне ... не даёте... не даете мне, - голос все хрип, все хрип.
Калабишка молчал.
Спустя минуту он что-то произнёс. Почти сквозь сон писатель слышал:
- Да-с, много они с меня крови попили.
- Что? – Лениво отозвался писатель.
-  Добробаба Ирина, Бляхина Наталья, Шмаль Анна, Гульс Ева, Хереш Вера, - услышал залп имен Гавриш и окончательно пробудиться.
 "Нет, так невозможно жить! С этим хреном не уснешь!»
- Мне то лошадь снится, то девочка. Мне писать надо! Мне нужно выспаться.
Закусывая губу, Гавриш вспоминал: «Бляхина – Гульс…»
- Это все мои бабы. – Объяснился Калабишка. – Это те люди, каждая из которых отпивали последнюю мою каплю, оставшихся во мне сил каплю.
Ночь буйно засверкала новыми своими тайными красками, будто бы все могли лицезреть ту двойную силу, что приобретает мир в тишине и темноте.
И бархатное небо, колыбельно, убаюкивающе, ещё того, кто не спал утопало в зареве веселящихся звёзд, гипнотизировало. И девочка из романа, Эппи, и – лошадь с большой головой желтовато рыжей масти, с облезлым хвостом, распухшими боками.
«Да, кажется, эта была лошадь Д,артаньяна. Это когда он первый раз появился в городе».
- Ведь я раньше жил-то хорошо. – Бормотал Калабишка однотонно, невольно еще более способствуя дремоте.  - Не богато, нет. Не было у меня ничего такого полного в достатке, но жил спокойно. Шевелился по стройкам, по найму, так сказать. Знаете ли, я тоже не стану работать, где попало, выбирал хороших людей. Это то же спокойствие. Бывал и за границей. Разок. Жизнь как – то вертелась. Молодая жизнь. И сейчас только понимаю, что был глуп, но и одновременно счастлив. А счастье - это же спокойствие. Оно чертыхается, баламутит, а все одно - спокойствие. Молодость, как сигаретный дым, - рвётся куда-то и пропадает. Остаётся одна привычка, - ещё раз увидеть эту сизую эфемерную дымку. Понимаете, о чем я?
- А у вас часто бессонница? – Спросил Гавриш у звёзд в окне.
- А – нет! – Мгновенно ответил Калибишка, - сегодня такое. Приютили, значит, накормили.
Кровать с его стороны поскрипела.
- Да, - невозмутимо продолжал нашёптывать бомж, - один за другим день тянется, да, как сигаретный дым. Да.
Дамы? Вот проблемка-с.
Их интерес выпоражнивать не только твой кошелёк, далеко не только. Им  душу подавай.  А что душа? Как тот сигаретный дым. Но они толк знают.
Им даже качество того дыма интересно. А имеют ли они право?
 Зачем им ещё одна душа? Это, знаете ли – у них не такая...
"Господи! - Летало вокруг Гавриша, - он озабоченный, что ли? Утихомириться ли? Убить его, трижды? Съела бы его та лошадь!"
- Вся жизнь, - мудрствовал бомж, постепенно распяливаясь, - на иллюзиях держится, и женщины испытывают эту жизнь, как семечку, да-с , и разрушают, раскалывают. А зачем? Они хватают интуитивно на лету, манипулируют. А где? В мужском, мужском, непременно мужском сознании. Плюс производят и вселяют своих этаких призраков. Да-с это так.
Гавриш лег на спину и переложил руки на грудь. Прикрыл глаза, на всякий случай.
 - А нам... Страшно даже взглянуть в ту их сторону. И заметьте такой вопрос, - голос бомжа вскинулся, взбодрился, -  как вы этак только начинаете смотреть на свою пассию серьёзно, по-деловому так, и вообще вдруг задавать логичные вопросы, то... Вы видели куда она, женщина, девается от  этих вопросов?
Ей же бежать надо, бежать куда попало, стремглав, куда глаза глядят.
Сняв розовые очки, вы отталкиваете от себя ее.
И сие нужно было бы совершить давно уже и мгновенно. Но вот тут – то!
Кровать Калабишки в высшей степени заскрипела и ухнула. Гавришу пришло на ум - не выпал ли он?
- Вот тут-то, - вздохнул Калабишка,- и островочек, то неучтённое пространство времени и событий, некоторое, так сказать времячко, которое осталось буфером у серьёзного, логичного мужчины. Островок! Островок жизни! Сейшелы, Бора Бора.
- Женщина из ребра в переводе - жизнь, - медленно пробормотал писатель зачем-то и пожалел бесценно тут же.
- О! Какой там перевод! Ха-ха! Эти мелкие удовольствия от женщин - это перевод? Да еще в память ломом вбиты их слезливость. А вспомнить причину того расстройства - одна грязь, недоумение.
«Не плохо сказано,» - механически подумал Гавриш.
«Под рокот в принципе безобидных женоненавистных россказней непризнанного гостя можно и всхрапнуть. Пусть лепечет, лишь бы негромко».
Гавриш слышал дальше:
- Если разобраться - удовольствий на пальцах пересчитать от дам-с, но горстей столько нет - сколько они за эти свои яркие картинки просят. Каждая из них – лиса.
«Не стану скрывать, не люблю обобщений, это всегда приводят к репликации ..," -  зиждилось в дремлющем писателе.
 " Всего остального, всех тем..."
- Не знаю я таких слов, - громко сказал бомж, - не знаю, но замечу, я ведь не со средним образованием, а как вы думаете, - у меня ведь неоконченное филологическое.
Сон стянуло.
"Что? Или это я во сне услышал?"
- А вы думали, распущенность, слякоть? Нет-с. – Калабишка поворочался в кровати так, что дом затрясло.
«В этом квадратном черт-человеке, однако, большая дрянь». – Подумал писатель.
- А вы, кстати, кто? – Задался Калабишка в тишину.
Гавриш молчал.
- Вы слышите? – Дом тряхнуло порядочно.
- Я? – Гавриш задумался.
«Выложить правду-матку, вот так – с ходу? А чем это чревато, а? А чем?»
- Писатель, - ответил Гавриш.
- Кто? – будка зашаталась так, что и голова писателя - вместе с нею. Бомж вертелся, как на вертеле.
Перевернулся  ещё и ещё раз, и ещё раз.
- Тьфу ты! Так вы, точно писатель? И, наверное, и публикуетесь? – Спросил он необычно звонким, писклявым голосом.
- Да, и публикуемся. Мы уже должны были…, - забывался Гавриш, - понять. Я вам рассказывал.
- И что? Это кому-то надо?
- Ну, почему же нет?
- Смешное дело, - Калабишка посмеялся сдержанно. - Заниматься такой ерундой… Честное слово… Я не знал…
- Все вы знали, - отметил Гавриш, - и чемодан потому сюда свой притащили.
Писатель хотел было ещё противоречить, но его опередили, снова меняющимся голосом:
- Вы – ценная, эх, находка для мегер. Я не завидую вам. А с другой стороны – вы, должно быть, из приобретения опыта все это творите? И хитрец, может быть? Вы, уважаемый, на шаткой дорожке стоите.
- Виталий, - Гавриш назвал имя бомжа, - вы же не знаете, о чем я пишу.
- О добре, зле, любви. Ковыряетесь, знаю о чем.
- Ну-э, – зевнул писатель, думая, что, вывернуться он в любом случае не сложно, подавить эрудицией, тем же опытом. Однако, ничего так и не ответил.
- Сотни лет ковыряетесь в добре и зле, а к выводу единому никак не придёте. Это же порочно, ошибочно. Слышите, ошибочен ваша путь-дорожка. Я вас предупреждаю.
 О чем раньше писали? Природа, медицина, страдания, война, пожары. А как мужик обабился, так и за любовь взялся. А знает ли он, что такое любовь? Призрак. Ну, а тема добра и зла в придачу пошло. Что скажете, не так ли, молодой человек?
Гавриш промолчал.
Калабишка будто и согласился, но долго ещё ворочался, и что-то бурчал себе под нос. Вскоре захрапел.
Пробудившись утром, писатель обнаружил, что один.
«Неужели? Какая прелесть!»
Он подошёл к двери, открыл. Снег, окрылено падающий, пах зимним цветом. Следов отбывания бомжа не видно. Что значит?
А то и значит, что ушёл давно.
Так славно  и ёмко на душе.
Гавриш вздохнул полной грудью, и несколько снежинок тут же впились в нос.
Раздул лёгкие и чихнул во все горло.
На кровати, приютившегося на ночь гостя, писатель обнаружил записку. Она была коротка:
«Прощайте вам…»
Да, именно, в ней стояло многоточие, но оно значило лишь что-то только для автора.
Гавриш ощутил тоскливое долговое волнение. Следует немедленно браться за работу.
График подпорчен, и прийти в состояние сочинительства, стоило еще трат психологического, так сказать, характера.
Но, пожалуй, для начала стоит позавтракать. И есть, вроде, не хочется. Подумал, выпил стакан воды залпом и стал одеваться.
«Прогуляюсь теперь в другую сторону по бережку, полюбуюсь, а потом сразу и за роман», - решил он.
Спустя четверть часа он спускался знакомым широким лестницам к берегу.
Так снисходительна, легка погода сегодня. Праздник праздником.
Все дышало, приветствовало, одиноко радующегося всему движимому, путешественника, и он, писатель, вдыхал благополучно благоухающий воздух полными лёгкими.
«Ведь если задуматься, сколько прелести вокруг! Простое шуршание  моря, осмысленно бьющееся волны об острые векторы льда, и мысли при том...
Отлаженные и где-то глубоко правдивые. Хотелось  ещё подумать о том, как хорошо быть свободным человеком. И одиночество в мелкие моменты щелкающих монет жизни человеческой украшают людей, раскрывает им правду о себе. Разве не так?
«Я – просто человек, живущий в стезе природы. Сколько годков прошло полного отрешения нас от природы, и наоборот, чтобы мы испытали вдвоём, каждый из нас – некое объединение с окружающим светом!"
Мало.
Леность души на фоне блуждающего морского воздуха, стремглав бегущих облаков и  мысли такие же ленивые. Мало. И правдиво, и скучно...
«Прощайте! - Сказал мне мой гость. Что ж: прощайте и вам. И не поминайте лихом!»
«И все же хорошо, - думал писатель, - от какой-то случайной помощи, предоставлении уюта чужому человеку, ощущать, как ты пригодился. Как стал, объявлен какой-то живой душе!»
Грусть навалилась на Гариша.
Ему вдруг захотелось вернуться к автодому, прицепить к машине и уехать отсюда. Но нужно было сначала совершить. Что?
Роман...
Писатель направился в противоположную сторону от давешнего пути. Он и думать не хотел о любых ассоциациях по поводу прошлых суток.
«Да, это могло бы войти эпизодиком в какую-нибудь следующую мою работу», - полагал он.
Он прошёл около сотни шагов и стал думать теперь о настоящей своей работе. Да. Не так просто. Сначала требовалось войти в некий творческий раж, поднять ауру сочинения. И он выбрал второе.
Глава пятая.
О реанимации девочки Эппи, которую вытащили без сознания, холодную, оступившейся в ледяную воду.
Там.
Она видела своё маленькое тельце, истерзанное покрывало на этом тельце, и треск рёбер от помощи спасателей-врачей нещадным давлением на грудь. Компрессия без пауз. Протекция ларингеальной маской… Они чрезмерно, пожалуй, старались, как на ее взгляд. Кушетка едва держалась. Шприц, адреналин. Нет, не вздохнуть. Ее принуждали, а ей нужно было ли?
Она понимала, что не вернётся. Тепло, уютно, удивительно Там. И  полуулыбка уже прорезалась на губах ее, освободительная…
И все же... В последний раз она решила скоренько пронестись по тем местам, куда бы позволило ее теперешнее состояние, пока не понесло дальше, в никуда, вот тогда-то уж …
И тут ей позволили увидеть себя из пройдённой жизни, до этой «Эпической». Такой вам набор налётом в подарок.
Умершая женщина в постели. Стальная перегородка.
«Это я?»
Эппи глядела на себя, ту, когда она была взрослой женщиной. Боязненно, сквозь перегородку. Она видела, что ту тоже невозможно растормошить, спросить…
То тело тоже замлело, и было полностью пустым. Это чувствовалось.
А хотелось бы…
Хотелось попросить у этой незнакомой женщины совсем немножко для себя - сил,  чтобы рискнуть выбраться, выкарабкаться в своём, настоящем «Эпическом» существовании, обратно в жизнь Эппи. Хотя нужно ли?
 Но все же! Волшебница.
Но та умершая женщина не имела ничего, ни капли, ни живой, ни мёртвой силы.
Уже ничего.
«Как так можно изжить жизнь до «ничего»? Разве это правильно? Уйти на самом последнем мгновении, не оставив о себе хоть щепотку! Может быть, так и нужно жить? А я и не знала».
Эппи увидела, как дверь комнаты, в которой лежала покойница, отворилась, и в нее вошёл молодой человек. Он был моложе усопшей. Он остановился, ступив всего пару шагов вперёд.
Эппи ясно ощутила и увидела нашедшие картины, как когда – то этот самый мужчина ей самой, той, умершей, признавался в любви. И только так она вспомнила, что, действительно, жила в том теле этой усопшей. Эппи ощутились жёсткие губы его, всегда чуть недобритая каёмка их, нос, ползающий в страсти по ней где-то по щеке.
Он целовал бы теперь ее одеревенелые пальцы, - воображала она, - прощупывал их до косточек, любуясь ими сызнова. Это было … то было очень горячее чувство? Тогда из в прошло-прошлой жизни...
Ещё она поняла, что с этим человеком, не исчерпав отношения, они должны были бы встретиться в этой, уже настоящей ее жизни. То есть, с Эппи…
 И тогда…
«Ах, что я наделала!»
Вернуться ли?
"Эх, если бы пережить хоть разок… Подрасти и дождаться. Возвратиться. Стоит ли мужчина моего возвращения?"
Она потеряла из виду старающихся над ее грудью врачей.
"Я уже мертва? Это точно?»
 Ради ревности к жизни земной, Эппи приблизилась  и глядела в парня большие карие глаза. Что в нем? Что в нем чудесного, чтобы любить, чтобы вернуться? Какая-то слишком большая голова, и брови слишком печально изогнуты.
«Ах, хотя бы пальцем к нему прикоснуться!»
«Нет, умирать надо с умом. Обязательно нужно оставить живой момент после Смерти. Втащить в неё силой секунду жизни, чтобы чувствовал хоть что-нибудь. ТОТ, кто перехватит жизнь дальше, следующий постоялец, будет благодарен. Может ли быть, что это будет ему не приятно?»
И тогда бы следующему, за ним можно было решить точно, - стоит ли возвращаться ради этого, например, чудогубого парня, ради любви?
«Как же мне теперь знать?»
Парень, тем временем, почти успокоился, и стоял уже не таким напряжённым, подавленным, свободно спустив руки книзу, сцепившись одним пальцем руки за другой – другой.
«Что же ваша любовь значила? Кто теперь поймёт? Пустота.
 Как о ней знать другим, последующим? И надо ли? Может так положено - прервать эту цепочку? Тайна. Кровь в кровь уже никто не пойдёт.
Неужели это чувство жизнерадостной той любви -  сугубо физиологическое и должно умереть вместе с телом? Что приставлено индивидуально? Что все же просится с лишением тела на последнее слово?»
Эппи старалась прочувствовать живого парня.
Через него она, будучи к этому способной при своей жизни, вдруг начала считывать, как эти люди, - усопшая и он, - клялись друг другу. Как однажды обмолвились, чтобы встретиться в следующей жизни.
«Ах, кто так не забавлялся вдурь-вширь заранее, ещё далеко не в след Смерти? Мало ли кто такое обещал?»
И она, усопшая, будучи тогда безвылазно больной, пообещала, что даст знак.
Парень шагнул назад, отступая, осознавая, понимая, что все кончено для них –ее и его, что дело дальнейшее – не рук человеческих, не земного.
Дело Ангелов. И теперь все слова, клятвы  таяли, таяли, усмирялись. И если смотреть действительности в лицо…
«Эта женщина, - думал парень, - лишь прах».
И все же, он решил ещё немного постоять, в дань уважения покойницы, чтобы обличить ее нынешний вид в своей памяти.
Крайний раз вглядеться в лицо умершей, дабы с нынешних черт ее что-то затащить в воспоминания будущие.
«Да. Я помню, - она была жива, улыбалась. Сравнению подлежит, - вариант «до и после».
«Прах! - Думал парень. – Как горько мы обманывали друг друга, обещали… Прах праху».
Да. Ещё предстояло пережить стресс от потерянного человека, и он был готов к заключительному акту.
Как странно существует человек, - в одной ипостаси.
А ему теперь что? Ему нужно было думать дальше, строить планы, жить. Ведь он был ещё молодым. И искать пару… Но усопшая…
- Мы друг другу в горе твоей болезни наобещали столько ... слишком много! - Проговорил шёпотом парень.
Эппи замерла. Она видела, как слезы его иссохли, но искренняя скорбь ещё жила.
Брови парня изогнулись еще жалостливей (не в свою ли честь?), ещё сильнее (в неподдельном страдании о ней?) Взгляд обострился и снова повлажнел.
Но вот...
Что же он делает?
 Он сделал шаг вперёд. Остановился. Характерная его нерешительность.
 Он сделал ещё шаг вперёд.
Эппи не понимала: зачем это? Умершее тело позапрошлой ее жизни.
«Что ты хочешь?»
Парень нагнулся к мёртвой. Протянул руку к ее зажатому, соломенного цвета, кулачку.
И вынул оттуда тонко сложенную, в полоску, записку, развернул ее, и прочёл:
«Не бойся меня…»
Это и был знак. Напоминание. Это именно она оставила ему после себя. Последнее движение перед смертью. В промежуток между гробом и опарышами. Это и была та последняя сила, которую она отдала, используя данный манёвр, заданный им друг другу в досрочном обещании, - дать знак, что Все остаётся, как было раньше. Любовь.
И он никогда не сможет забыть...
Эппи вздохнула.
Да. Закашляла душа. Она поняла, что ей довольно подсмотренной энергии, переданной запиской.
«Не бойся меня…»
Она ощутила ледяные ноги свои, скованные жаркими руками врачей, удерживающей ее зачем-то мёртвой хваткой. Она почувствовала всю тягость, травму всех событий жизни, которую пришла продолжить получать при помощи  навязчивых спасателей.
Спаситель!
И грудь нещадно заломило. Едва ли живой человек выдержит такое!
Не выживет после подобных процедур!
«Не бойся меня!» - Выкрикнула она жизни. И вздохнула полной грудью. Родилась заново.
" Нет, это ещё не то, все же ещё не то, что могло бы быть, когда бы я отлетела радостно далеко отсюда…"