Глава 2. Домой возврата нет

  Архип стоял в предрассветном тумане, напиваясь холодным воздухом. Он смотрел на покосившийся дом, тонущий в белом, пушистом одеяле, и думал о том, что больше никогда сюда не вернется. Надо было запечатлеть этот момент в своей памяти, чтобы он отпечатался в бесконечных лабиринтах сознания и остался там как фундамент нужных воспоминаний, к которым в любой момент можно было вернуться. А стоило ли?..
  Архип повернулся к прошлому спиной, и, держа в одной руке пакет с книгами - главную основу этого дома, зашагал в сторону железнодорожной станции. Он покидал родную деревню, при этом ощущая себя великаном. В детстве этот дом был для него огромной Вселенной, но теперь он сам стал новым миром, а всё остальное наравне с ним было  лишь напоминанием о прекрасной сказке. Он - настоящий Гулливер, а домик под ногами - лилипутское строение.
И не было возврата домой, ведь нельзя намеренно стать меньше и по какой-то причине вернуться к истокам.
  Он шел мимо выцветших домов-призраков, аналогично забытых и брошенных умирать здесь и сейчас. Когда-то эта улица вмещала в себя всевозможные оттенки жизни с ее радостью и печалью, гордостью и альтруизмом, радугой и летним зноем, свинцовым дождем и желтыми листьями, бесконечными туманами и хрустальным снегом. Все природные явления не оставят эти места буквально. Покинутая улица вновь окунется в полноту красок природы каждого времени года, но теперь только без ее главных обитателей, которые и придавали этому месту особую краску, словно создавая всё новые и новые оттенки и завершая таким образом полноту и смысл замкнутого мира.
Вот и он, Архип, оставлял за собой невидимый след грусти. Он знал, что эта улица будет помнить его до скончания времен, и он обязательно когда-нибудь сюда вернется, но не буквально. Дом детства в какой-то момент приходится оставлять всем, как бы он не прельщал и не стремился незаметно увлечь в свои объятия, заглянуть в самые потаенные глубины человеческого "Я", и обратить его вспять.
Домой возврата нет и быть не может - это негласное правило словно было высечено в самой сути всех разумных существ во Вселенной.
  Он прошел мимо дерева, на которое когда-то взбирался вместе с друзьями наперегонки, и однажды сорвался с самой высоченной толстой ветки, лишь чудом отделавшись ссадинами. Неподалеку от дерева где-то должна быть футбольная площадка, но сейчас она скрыта в тумане, и Архип знал, что она до сих пор там, разве что скорее всего заросла густым бурьяном. А может, не заросла. В любом случае она была там всю жизнь и останется навсегда, даже спустя тысячелетия. По крайней мере так хотелось думать, держать воспоминания в себе и прочно связать их с реальностью.
  Тонкая полоска света четко обозначила горизонт. Станция, как и все вокруг, утопала в волшебных вихрях тумана. Архип взглянул на часы, и с нарастающей радостью внутри сел в электричку, которая появилась из ниоткуда, а теперь, дождавшись своего одинокого, истинного пассажира, отправлялась в никуда.
  Когда электричка тронулась, казалось, что станция просто растворилась в пространстве, а пейзаж за окном так и не поменялся. Да и Архипу сейчас не хотелось видеть, чтобы лес наяву рождал поле, а поле речку, а речка город, в который он направлялся, потому что время словно остановилось. Вот он был в деревне, а теперь сел в огромный поезд, зависший в пустоте. Сама жизнь была похожа на нечто подобное - сначала движение, затем великое молчание, наступающее сразу после многомиллионных вдохов и выдохов каждого человека... И остановить движение к этой пустоте было нельзя; ускорить - запросто, но не замедлиться.
  Когда туман немного рассеялся, замедлился и поезд. Вскоре вагон дернулся и остановился совсем. Архип вышел на полупустую платформу с сожалением: как же хотелось продолжить путь куда-нибудь подальше от этого безнадежного тумана, скрывающего саму суть жизни; никакие рассуждения не помогли бы отыскать Истину в белизне этой тьмы. Думать глазами и разумом в такие моменты вредно, поэтому всегда есть сердце: надо чувствовать, что ты когда-нибудь выйдешь из этой забытой пустоты. И пускай "думать сердцем" звучит как типичная литературщина, метафора, но разве поэт может думать и видеть иначе? Внутри он был поэтом, пока еще не написавшим ни одной годной строчки. Пушкин, Мандельштам, Бродский, Блок, Уитмен - вот они, казалось, имели право на сравнения, имели возможность смотреть на мир и видеть в нем лишь поэзию, ведь именно из нее и состояла реальность, не иначе! Кто мог бы оспорить это? Физик, биолог, химик? У них есть формулы и готовые концепции, но разве они совершенны? Нет. Они постоянно дополняются деталями, пусть и имеют общие корни, но поэзия - совершенна и вечна. Она основание, сущность всех возможных измерений. Без поэзии не было бы человека разумного, и Вселенной, вмещающей его.
  Архип поймал такси и сел на заднее сиденье.
  - А чего не спереди приземлился, дружочек? - поинтересовался водитель лет пятидесяти на вид, приветливо улыбнувшись. У него отсутствовало два передних зуба. - Ты это, давай без выкрутасов только. А то у меня в прошлый раз двое таких сели сзади да распивали пивас всю дорогу, потом вообще грозились деньги отобрать. Благо я боксом занимался в молодости, так и сказал им, только после этого балаганщики утихли.
  Архип кивнул и ответил:
  - Всё отлично. Просто я особо не люблю говорить, и мне много места надо для раздумий.
  - Много места для раздумий? Хех! Что это значит? Хотя не говори, я уже догадался. Ты этот что ли, как там их, интровирт?
  - Интроверт, да. Но не против поговорить в принципе, главное, чтоб по интересам сходился с человеком.
  - Ясненько. Так куда едем?
  - Садовая двенадцать.
  Машина тронулась с места. Архип не мог понять, что с ним не так. Ему стало до того неловко во время разговора, будто весь город направил на него всевозможные прожектора, а люди достали свои главные игрушки для развлечений - смартфоны, и были готовы просто уничтожить его своими глупыми улыбками и камерами, направленными прямо на него. Через некоторое время таксист спросил:
  - Ты в каком классе учишься?
  - Одиннадцатый закончил в этом году.
  - А мой сын только щас пойдет в одиннадцатый.
  - Здорово.
  Архип снова напрягся. Он не знал, что сказать, и эта обстановка с его однозначными ответами его же и накаляла. Подстраиваться под собеседника он был не намерен - нет желания говорить, к тому же он сразу сказал, что хотел бы уединения.
  - А ты и впрямь немногословный, - наконец-таки заметил таксист.
  - Ну да, я же сразу сказал.
  - Как-то неловко с такими, как ты. Вот мой сын прям настоящий экспрессионист, бери с него пример!
  - Экспрессионист? - опешил Архип. - Не знал, что у нас в городе есть такие. А его картины бывали на выставках?
  Глянув на Архипа в зеркало заднего вида, таксист озадаченно нахмурился и недовольно бросил:
  - Эм... при чем тут картины вообще? Не художник он, я такого не говорил.
  Тогда парень быстро сориентировался:
  - Вы сказали "экспрессионист". Есть такое направление в живописи. Хотя контекст у нас был другой, об интроверсии говорили, а значит...
  - Ну да, ну наверно. Я вообще не совсем понимаю, о чем ты.
  - Может, вы имели ввиду слово "эксцентричный"?
  - Да черт его знает, всё может быть! В общем, чудак сын у меня, любит на публику играть и такой яркий весь. Думаю, далеко пойдет.
  - Ясно. Удачи ему.
  - Ну так это, и я ему желаю удачи, вот и ты бери с него пример.
  - Обязательно.
  Снова неловкая пауза.
  - Какой-то ты совсем прям не разговариваешь. Слово едва из тебя вытянешь. Нельзя же молчать всю жизнь?
  - Нельзя, но и по другому не получается, с такими как вы особенно.
  - Что ты имеешь ввиду?
  - Остановите машину.
  - Зачем? Да ладно, неужто я прям вот надоел так?
  - Остановите, я сказал.
  - Ну ладно, ладно! Деньги давай, и иди хоть на все четыре стороны. Разведут гомосеков всяких, неженок, даже пообщаться западло.
  Архип оплатил проезд полностью, хоть и не доехал до дома полпути. Уж лучше пешком, чем попусту болтать с кем попало.
  Придя домой Архип быстро прошмыгнул в свою комнату; он хотел скрыться от глаз отца, чтобы не видеть и не слышать его, а не наоборот. Уж лучше говорить с тем таксистом, чем с ним. И всё-таки было поздно, отец заметил его и сказал, без стука войдя в комнату:
  - Меня не волнует, как ты съездил и что привез оттуда. Наверняка опять старье притащил. Узнал главное?
  - Да. Там нет никаких денег.
  - Значит, дом пуст.
  - Нет, он полон всем-всем, особенно моим детством. Там целый мир.
  - Опять начинается. Если денег нет, значит, он пуст. Такова современность.
  - Современность не виновата, если ты видишь в ней абсолютную зависимость от денег.
  - А разве не так? Кто будет платить за тебя, наглого щенка, м? Разговаривать-то ты умно можешь, но ничерта в кармане нет. Школота еще! А за учебу твою в универе неужто сам президент раскошелится? Пятьдесят тысяч в год! Поди найди такие деньги!
  - Деньги - это хороший инструмент для реализации своей цели, а не сама цель. Можешь не платить за мою учебу - мне все равно. Я буду поэтом.
  - Поэтом? - выпучил глаза отец. - Совсем сбрендил что ли? Как ты на это жить будешь? Нет, будь кем хочешь, главное получи образование и вали на все четыре стороны!
  - Мне уже сегодня такое говорили. А еще гомосеком назвали.
  - И правильно говорили! А что касается последнего, так спили свои волосы, и не будут называть. Поэтом он хочет стать. Ха-ха! Что ты о жизни знаешь в свои восемнадцать, сопля зеленая? Лет в пятьдесят писать стихи надо, а лучше в семьдесят, когда опыта накопится вагон и маленькая тележка. У тебя ни опыта, ни знаний, вообще нихера нет.
  - Моцарт написал симфонию впервые в четыре годика, - парировал Архип.
  - Моцарт это Моцарт, он гений, а ты простолюдин.
  - Ну а я - это я. Ты еще не видел мои тексты. Правда, там пока еще наброски, а цельного я еще пока ничего не написал...
  - Да и смотреть не хочу. Больно надо. Шел бы на завод пахал, неудачник.
  - Как только провалюсь в этом деле, так сразу и пойду. А пока оставь меня, я уже устал от всех этих говоров бесполезных.
  Отец, махнув рукой, молча вышел и хлопнул дверью. Архип вздохнул и прикрыл на секунду потяжелевшие веки. Расстраиваться нельзя - такова установка его души, да и надо к первым занятиям в универе подготовиться.

***
  Когда ему стало скучно на паре, он отпросился в уборную и стал бродить по тихим, просторным коридорам университета. Старое здание, казалось, хранило в себе множество тайн. Оно было выстроено в стиле неоклассицизма еще в эпоху Николая второго. Архип, вдыхая прохладный воздух, легонько прикасался к стенам, буквально погружался в суть самой истории; он представлял, как более ста лет назад здесь ходили такие же зелёные студенты, как он. О чем они думали? Какие мысли и чувства преследовали их? Знали ли они, что скоро по всей стране грянет хаос, или просто предчувствовали нечто надвигающееся, темное и необъяснимое?
  Он пытался представить, ощутить то время кожей, оказаться прямо там и взглянуть в глаза каждому призраку, которого беспощадно сдул ветер и унес в неизведанное пространство раз и навсегда. Сколько сил было потрачено, чтобы восстановить эту картину, но все напрасно. Вернуть можно было лишь общие черты, сделать наброски, но не вернуть в деталях целиком. Куда дуют Ветра Истории? Кто знает их истоки и какова их цель? Архипа довольно сильно печалило осознание того факта, что он беспомощен, что он не в состоянии вернуть былое, или, по крайней мере, не в силах сам туда отправиться каким-то образом.
  А как же книги? Можно раскрыть их, но это всего лишь отражение, мимолетная уловка.
  С такими мыслями он разгуливал по университету, и за несколько минут до окончания пары просто выбросил всё из головы. Он озирался по сторонам, так как периодически вдоль стен то тут, то там стали появляться копии греческих статуй: вот бесподобная и совершенная Венера Милосская, словно выросшая прямо из пола во весь человеческий рост, а через десять метров статуя Аполлона и бюст Александра Великого на постаменте. "Куда это я попал? Неужто в рай?" - подумал Архип и тут же понял.
  Он подошел к открытой нараспашку двери и заглянул в какую-то аудиторию. Около двадцати девушек за мольбертом писали картины; у каждой, видимо, было свое задание, но парень не обратил на них внимание: он завороженно уставился на картины, закрывшие практически все стены помещения, а потом перевел взгляд на копии римских бюстов, красиво и даже уютно расположенных на подоконнике. Минуту он оценивал творческую обстановку, как вдруг увидел её...
  В эпицентре события находилась настоящая греческая богиня с черными, как сама ночь прямыми волосами, большими зелеными глазами и кожей цвета классического мрамора, из которого обычно высекали статуи. Она была словно только созданной одним из великих мастеров Афин пятого века до нашей эры, будто некто открыл историческую монограмму и выпустил ее в свет двадцать первого века - ожившая красота, сошедшая со страниц научной книги.
  Девушка сосредоточенно о чем-то раздумывала, глядя на холст. Ее тонкие брови-други были слегка опущены к переносице, но вот она, наконец, удостоила случайным взглядом Архипа, застывшего в дверях, и тоже не смогла оторваться вовремя - они так и смотрели друг на друга, не шевелясь и никак не проявляя внешне своих чувств. 
  - Молодой человек, вы заблудились? - пропел чей-то сладкий голосок.
  Архип повернулся и увидел идущую к нему по коридору полноватую женщину средних лет. Ее гладкие шоколадные волосы отразили резкий свет от окна напротив, и Архип поморщился то ли от света, то ли от приторного голоса.
  - Я не заблудился, - ответил он. - Я здесь учусь. В смысле, не прямо здесь, на вашем факультете, а здесь, в университете, нашем, вот... - произнося этот словесный сумбур слегка дрожащим голосом, он пытался как-то систематизировать свои мысли, но как только понял, что сделать этого не получится, старался говорить как можно тише, лишь бы та девушка-богиня не услышала его жалкие оправдания.
  - Божечки, - выговорила женщина. - Ты чего это так разнервничался?
  - Я пойду к себе на пару, пожалуй, - Архип развернулся и со всех ног помчался по коридору как можно дальше от этой женщины и места. Лишь бы та девушка не слышала его зажатого голоса!
 

  Лицо незнакомки отпечаталось у него в поле зрения, словно солнечный блик, когда взглянешь на Солнце, а потом резко уведешь взгляд в сторону.
  Она не выходила из головы весь оставшийся день, как бы он ни пытался выбросить воспоминание о ней. А он пытался всеми силами.
  Архип никогда не раскрывал своего мира перед другими, ему казалось это чем-то сверхъестественным, нежеланным. Если бы он когда-то сделал нечто подобное - то опорочил свою душу, очернил ее и сделал такой, как у всех. Архип не сидел в социальных сетях (вернее, у него была одна страничка, но заходил он туда не ради общения, а ради музыки и своего творческого сообщества). Этот идеальный мир был замкнутым и самодостаточным, принадлежал самому себе и никому больше.
  Стоило только подумать о том, что когда-нибудь придется жениться, его выворачивало наизнанку, он не мог допустить, чтобы такое произошло, так как жена его должна быть настоящей Афиной Палладой - мудрой, справедливой, умной и красивой внешне.
  По его мнению такой просто не существовало в материи. Но если вдруг одна на восемь миллиардов бы появилась, то именно ей он бы раскрыл свою суть, именно с ней "сыграл бы в жизнь" - так любил он говорить о браке, который должен быть легким, без тягости бытовой жизни. А разве такое бывает?
  Это было невозможно, а значит, он постарается забыть ее, и больше не заглядывать туда, куда не следует. Главное, чтобы она в учебные будни не наткнулась на него случайно...