Гора Народная

В самом конце 80-х — начале 90-х мы, большая и дружная компания парней и девушек, сидели у ночного костра на берегу озера, затерянного в уральских горах. Звучали струны гитары и песни: весёлые и шуточные распевались громко и с улыбками, а грустные пелись тихо, проникновенно, и компания подпевала певцам едва слышно.

Молодые парни и девушки, спортсмены и комсомольцы, все красивые телами и чистые душами, от которых тогда веяло обаянием молодости и уверенностью в завтрашнем дне, — и я был среди них, и мы засматривались на огонь, улыбались и погружались в задумчивость, грустили светлой грустью и радовались чистой и звонкой надеждой.

И всем нам было на сердце хорошо и немного печально, и впереди у каждого была прямая и светлая жизнь, по крайней мере так тогда казалось, ведь нам было по 17–25 лет и стояла прекрасная, гитарная, песенная, тёплая летняя ночь.

Седой сорокапятилетний инструктор альпинистской подготовки казался нам старым человеком, а тридцатипятилетняя инструктор по плаванию, мастер спорта международного класса, в наших глазах была уже довольно пожилой женщиной. Инструкторы горячо ругали Горбачёва, перестройку, Ельцина, КПСС и предрекали скорый распад Союза.

Мы, молодёжь, на это потихоньку смеялись и думали про себя:

— Да эти старики с ума сошли.
— Не может такого быть, чтобы страна распалась. СССР — наша любимая и могучая Родина, хоть и скучная.
— Какие же они глупые, эти взрослые. Вечно трясутся попусту.
— Шли бы они лучше спать, предоставив нам пообщаться свободно.

«Пожилые» инструкторы смотрели с жалостью и завистью на наивное и восторженное юношество. Наконец пловчиха вздохнула и произнесла:

— Господи, ребята, какие же вы ещё глупые.

И седой альпинист кивнул ей согласно и тоже вздохнул, одновременно привычным щелчком сбивая горящий уголёк со своей брезентовой штормовки.

Не слушая больше песен, я читал про себя пушкинского «Вадима»:

… сосны с шумом
Качают старые главы
Над зыбкой пеленой пучины;
Кругом ни цвета, ни травы,
Песок да мох; скалы, стремнины,
Везде хранят клеймо громов
И след потоков истощённых,
И тлеют кости — пир волков
В расселинах окровавленных…

Именно такой вот ночью Ольга внезапно посмотрела на меня с нескрываемыми интересом и лаской; прежде на меня ещё ни одна девушка так не смотрела. Олины глаза были смешливые и тёплые, цветом переливчатые: то голубые, а то зелёные и серые. Ольга часто поправляла и гладила рукой свои волосы — они у неё были роскошные, волнистые, длиной до талии и густого медового цвета. Чертами лица и фигурой Ольга походила на принцессу Кристину из итальянского фильма «Безумно влюблённый», где сыграли великолепным дуэтом Орнелла Мути и Адриано Челентано.

Я чувствовал себя рядом с Ольгой счастливым, робким и застенчивым и думал глупо и наивно: «Неужели эта самая красивая и гордая девушка в мире и станет моей?!»

В реальности так никогда и не рискнул даже поцеловать Ольгу. Провожая её в женский блок лагеря, читал «Вадима» уже почему-то вслух:

— И вот высокая светлица,
В ней сердце бьётся: «Здесь иль нет
Любовь очей, душа-девица,
Цветёт ли здесь мой милый цвет?»

Уже через две недели Ольгины глаза стали равнодушными и ледяными, когда она глядела на меня, едва здороваясь при случайных встречах, а я был разъярён и взбешён. «Подумаешь, не пригласил тогда на танец и посмотрел не так, обратился не так… Из-за этого чего ссориться-то ей было?»

В нашей группе был в авторитете парень с надменным лицом по имени Иван, отслуживший срочную службу в погранвойсках, во взводе повышенной боеспособности, вроде бы в Афганистане; ему верили и уважали. И Иван сказал мне:

— Да Лёха уже трахал Ольгу.

Тут я сразу вспомнил, что именно Лёха провожал Олю домой после нашей ссоры, нашёл Лёху, спросил:

— Что у тебя было с Олей?

Лёха дерзко отвечает:

— А тебе-то что?

Я вновь повторяю свой вопрос. Лёха смеётся глумливо и вызывающе, прямо мне в лицо, его глаза глядят с насмешкой и злобой.

Я не выдерживаю этого и кидаюсь в драку. Лёха с Кавказа, а кавказцы всегда стоят горой за своих, вот и сейчас сразу трое мгновенно кидаются на меня, помогая в драке земляку. Славяне же стоят вокруг испуганной толпой и жалобно блеют робкими голосами:

— Ребята, ну хватит, хорош, а? Мы же друзья все здесь…

Мне сразу же немало хороших ударов достаётся, и левое надбровье рассечено; из-за крови, натёкшей на глазницу, я ничего не вижу левым глазом. Драться против четверых отличных спортсменов-каратистов очень трудно, и в такой скверной ситуации мне становится на пару мгновений очень страшно, и сразу потом внутри горячо, спокойно и немного весело. Потом наблюдаю себя и других как бы со стороны, замедленно; такое состояние сознания в минуты опасности случается со мной с детства, от перенапряжения нервной системы, наверное.

Бьюсь с кавказцами хорошо и грамотно, им не удаётся сбить меня с ног, а через минуту-другую выброс адреналина у них заканчивается, как это всегда бывает в драке у темпераментных и горячих людей. Кавказцы не понимают толком, что произошло, поэтому они неуверенны в своих действиях и правоте, к тому же со мной они всегда были уважительны, дружили. Кавказцы сами первыми останавливаются, а Лёха плох: я таки пробил ему ногой в печень. Мы потихоньку переходим с драки на разговор и разруливаем конфликт.

После выясняется, что у меня почти не движется правая рука и область ключицы распухает на глазах; еду в травмопункт, там сразу ставят диагноз: перелом ключицы со смещением. Больница, операция, гипс на три месяца, стальная спица на год в сломанную кость. В палату ко мне приходит дознаватель из милиции, с моих слов записывает в объяснениях, что я случайно упал с лестницы. Дознаватель равнодушно записывает эти мои слова, уходит и больше не тревожит.

С кавказцами, с которыми подрался, потом общаюсь как ни в чём не бывало. Почему-то с кавказцами и вообще с мусульманами у меня по жизни всегда в итоге складываются отличные отношения.

Не мог забыть только гадливую ухмылку Ивана да глумливый смех Лёхи. Из славян-очевидцев драки почти каждый после высказал:

— Ну вот зачем ты кинулся на Лёху? Ты мой друг и он мой друг, потому я не мог вмешаться. Это было бы предательством одного из вас.

На эти слова я неопределённо кивал и отмалчивался, а сам вспоминал их испуганные лица, жалкий лепет и видимую боязнь даже прикоснуться к кому-либо из бьющих меня кавказцев. Конечно, с возрастом мне стало понятно, что прежних, создавших Российскую империю русских людей сознательно истребили после 1917 года всеми силами государства, а тем пассионариям, кто ещё остался, суждены три плохих участи: вытягивающий соки спорт, война, тюрьма, зачастую без всяких «или», последовательно.

С Олей мы виделись случайно несколько раз, она кивала равнодушно и без улыбки, а я говорил «Привет», но каждый день я думал о ней, и мне становилось светло и радостно на душе. Такова юношеская любовь… У меня не было девушки, я только учился, работал, тренировался. Вообще же я тренируюсь с восьми лет, а работаю с шестнадцати — это привычно, а вот теперь есть ещё и любовь к Ольге. Это новое, чудесное и прекрасное явление в моей ещё небольшой жизни.

Мне исполнилось 22 года, когда нашёлся повод и мы сошлись с Лёхой врукопашную в укромном месте, где кругом никого нет, только мы двое. Лёха много лет занимается киокушин-карате, у него отличная растяжка, он подвижен и точен в движениях. Бьёт меня быстрыми и сильными ударами своих длинных рук и ног и ловко ставит блоки навстречу моим ударам.

Лёха вообще хороший боец, успешно выступает на городских соревнованиях, он агрессивен и постоянно атакует; наверное, в киокушине у всех вырабатывается такая манера ведения боя, так завещал основатель стиля, великий боец Ояма.

Но Лёха не готов к тому, что сейчас мои удары боксёра летят ему в голову. В киокушине запрещено бить в голову, и в реальном бою это надуманное ограничение играет с Лёхой злую шутку. Лёха постоянно пропускает мои удары в голову, он быстро теряет пару передних зубов, у него сломан нос, глаза заплыли и стали как щёлки. Лёха понимает, что дальше я забью его насмерть, и нет никого, кто помешает. Здесь не спортзал и не соревнования, нет судей и тренера, нет зрителей и свидетелей.

Каждый, кто много раз бился в полный контакт с подготовленным противником, кожей чувствует такие переломные моменты; вот и я понимаю, что Лёха сейчас не хитрит, не играет в слабого, чтобы расслабить меня. Понимаю, что Лёха реально утратил волю к победе и деморализован, он стал мешком для битья. Лёха закрывает голову руками и просит меня о пощаде.

Я говорю ему:

— Признавайся честно, если не соврёшь, то тогда я остановлюсь. Говори, не бойся: ты трахал Ольгу?
— Нет.
— Что у вас было тогда?
— Просто проводил её. Она плакала из-за того, что ты её обидел. И себя ругала, что вспылила как дура.
— И всё?
— И всё.
— А почему тогда ты так сразу мне и не ответил?
— Позлить тебя хотел.
— Ты дебил.
— Да. Прости.
— Ладно, забыли.

Помогаю Лёхе остановить кровь из носа и провожаю в травму; там Лёха говорит врачу, что он сам упал с лестницы. Врачу наплевать: «сам так сам». На дворе стоят 90-е годы, и действует формула «нет заявления — нет преступления». Ментам меньше работы, докторам с ними меньше объяснений. Когда мы выходим из травмпункта, я проставляюсь Лёхе крепчайшим пивом «Амстердам Навигатор» и признаюсь:

— Я тоже идиот. Надо было мне с ней поговорить тогда.
— А ты не поговорил? Тогда ты точно идиот.
— Ладно, я к ней, мириться. Прямо сейчас.
— Я с тобой пойду. Самому интересно стало, чем у вас закончится.

У цветочницы на углу покупаю букет каких-то дешёвых белых цветов, то ли флоксов, то ли хризантем; других растений у неё в вёдрах уже нет, все распроданы. Рядом в ларьке покупаю коньяк «Наполеон», ликёр «Амаретто», бутылку «Сангрии» и пачку сигарет «Бонд» вместо обычного спирта «Рояль» для наших частых студенческих попоек.

Мы с Лёхой приходим домой к Оле, дверь открывает её сестра и говорит:

— Оля с Костей скоро будут, они в кино ушли.
— А что за Костя?
— Олин муж.

Лёха спрашивает:

— И давно он ей муж?
— Два месяца, — отвечает Ольгина сестра. — Мальчики, не надо только скандалов. Сам три года в её сторону даже не смотрел, что ей было делать? Годы идут, Оля не молодеет. Костя честно посватался, он хороший, уже институт окончил и работает. Идите с Богом, ребята. Пожалуйста.

На это отдаю Олиной сестре бутылки «Амаретто» и «Сангрии». Мы с Лёхой выходим на улицу, укрываемся за живой изгородью, из горла по-братски молча распиваем коньяк, нам не хватает, чтобы забрало; выходим на дорогу, «на фару». Тормозим первое проезжающее такси и покупаем у водителя по двойной цене бутылку водки. Теперь мы опять друзья с Лёхой, а «Сангрию» и «Амаретто» я никогда больше не пил.

Ещё через три года, зимним днём, неожиданно встретился с заматеревшей и поправившейся Ольгой нос к носу. На ней была соболья шуба, взгляд её показался злым и недовольным, губы стали тонкими, а зелено-голубые глаза — льдистыми и какими-то серыми. Она теперь была совсем чужая, мы просто кивнули друг другу.

Спустя ещё пять лет Ольга приснилась, и в том сне ей опять было восемнадцать лет, и она снова оказалась чистой, свежей и юной. Во сне Ольга снова любила меня взглядом и сказала:

— Приезжай на гору Народную, там я буду ждать тебя.

Эти слова показались мне во сне естественными.

— Обязательно приеду, — искренне обещал я.

И снова, даже во сне, так и не решился поцеловать Ольгу.

Утром проснулся счастливым и юным, но уже через 30 минут ночной сон показался нелепым моему трезвому дневному сознанию; сны вообще редко снятся, а этот был таким реалистичным, цветным… Ладно, мне уже некогда разбираться со сном, спешу на работу.

Среди дня нашёл время и уточнил в интернете про гору Народную, и выяснил, что ударение в этом названии ставят как на первую, так и на вторую гласную; вспомнил, что Ольга во сне произносила с ударным «О».

Вечером опять вспомнил о приснившейся Ольге, взял с полки географический атлас, нашёл и изучил район горы Народная.

— Сон как наяву, и цветной даже, а такая глупость, — подытоживаю вслух.

Закрываю атлас и ложусь спать. С тех пор Ольга не снится.

Послесловие

Ныне мне уже самому сорок пять лет, а это ведь целая жизнь. Теперь я понимаю, что если бы мы поженились с Ольгой тогда, в восемнадцать лет, то не стали бы надолго счастливы. И не выдержал бы наш брак испытания временем, мы бы расстались. Как говорила моя уже покойная ныне бабушка: «Один задириха, а другой неспустиха». Это как раз про нас с Ольгой, такие браки редко бывают удачными.


Рецензии
Прекрасный сюжет для художественного фильма. Может наши сценаристы обратят на рассказ внимание.

Петр Панасейко   18.08.2025 13:15   •   Заявить о нарушении