Мой передвижной дом, гл. 7

Гавриш шагал бодро. Глядел на расклинившиеся облака, которые, потеснившись, бежали прочь, отгоняемые солнцем на рассвете. Море веселилось, билось газированными сладкими волнами своими, мечтающими скоро добираться до берега без преград.
И тогда  с утра до ночи будут накатывать шепчущие слова в растолчённый редкими ступнями местных купальщиков, разгорячённый песок.
 Спокойно думать, мечтать, мечтать.
« Прощайте!» - Вспомнил Гавриш оставленную записку.
«Это же надо было где-то ручку найти! Не лазил ли мой друг по моим бумагам? Приду, проверю. Эх-х…»
Ветер хлынул в полураскрытый рот писателя, занося  крупинки то ли пыли, то ли песка. Гавриш остановился, отплевался, вытер губы платком, направился дальше.
«Как – будто б сделал мне одолжение! Смотри, мушкетёр, какой! Эх-х! То, что сразу я  не заметил в этом бездомном, так  это  несоразмерное честолюбие, нет-нет, даже чванство, уродливое самомнение. И живут же такие, и здравствуют!»
Вспомнился эпизод о торчащем ноже в руке Калабишки, и его глаза при том, - что они выражали, и то, как сам Гавриш испугался. И теперь за это писателю было стыдно. Он ещё поелозил этой картинкой в воображении, задумался о настоящем качестве неприятного той ситуации, горчинки какой-то, от которой избавиться не удастся.
« И все же, наверное, что-то человеческое в нем есть, а? Не утрачено. Определённо, - уговаривал себя писатель, - раз он сумел без лишних объяснений покинуть чужой мой дом. Может быть, так в жизни уже бывало с ним. Этакие истории. И эти его бабы, так сказать…
 Человек воспитывает себя извне, с помощью окружающих  людей. Если есть стыд, есть и совесть. А этот, приятель, на первом же повороте пристыжен был и унижен. Вот, и пускай учится вести себя порядочно. В жизни живи и учись, а не ленись! Так-то».
Писатель остановился, глубоко вздохнул, прикрывая глаза, оборачиваясь к морю. Сквозь реснички тянутся крапинки света, согревают.
«А им все одно, а вот человечку любому – нет. Не все одно. То, что согревает, то и любо».
Море шумело, словно хотело сказать что-то  о себе, что оно здесь и сейчас. И сейчас и здесь является главным.
Гавришу представилось, что когда-то, когда-нибудь оно обязательно нашепчет ему что-то сугубо секретное...
Как кто-то или что-то нашёптывало ему тексты в голову, так и море когда-нибудь расскажет свою необыкновенную историю.
Ему захотелось поднять руки, махнуть ими  высоко, приветствуя ясное счастливое сегодняшнее утро.
Никого рядом нет. И так – даже тоскливо как-то становилось.
Гавриш постоял, передумал предпринимать какие-либо действия, пошёл дальше по берегу, увлекаясь, радуясь тому, что светилась изнутри него, искрилось в цвет морской волны.
« Если бы бомж шёл нормальным путём, - размышлял он, - ориентируясь на людей, посредством их поддерживал бы своё воспитание, кто знает, кем бы он был теперь и где бы находился? Был бы чист, женат, в достатке. А так, тьфу, золотая рвань!»
«Вот почему, - пришла идея Гавришу, - он так сильно занялся мною, прицепился с самого начала. Чувствовал, что ему не хватает – укора, обиды. Куда б ему это девать? А тут я – слушатель, вниматель! Ну, да, ну, да!
Да я, собственно, ничем и не перегнул. Все видно было сначала. Мне просто интересно было знать…» - Последним чем-то посторонним метнулось в голове Гавриша, - той неприятной старой выделенной горчинкой, - но он не стал заострять на этом внимание.
 «Попрошайка!»
На ум пришли слова Тургенева: «Воспалённые, слезливые глаза, посинелые губы, шершавые лохмотья, нечистые раны... О, как безобразно обглодала бедность это несчастное существо!
Он протягивал мне красную, опухшую, грязную руку. Он стонал, он мычал о помощи.
Я стал шарить у себя во всех карманах... Ни кошелька, ни часов, ни даже платка... Я ничего не взял с собою.
А нищий ждал... и протянутая его рука слабо колыхалась и вздрагивала.
Потерянный, смущённый, я крепко пожал эту грязную, трепетную руку...
—  Не взыщи, брат; нет у меня ничего, брат».
 «Не взыщи, брат, - соглашался Гавриш, - не взыщи. Мне сим заниматься – не ко времени, и не на руку. Свои дела, вот, разгрести б».
А с другой стороны :«Бедность не порок, а истина!» Тут Достоевский прав.
Впрочем, если дальше: « За нищету даже и не палкой выгоняют, а метлой выметают из компании человеческой, чтобы тем оскорбительнее было; и справедливо, ибо в нищете я первый сам готов оскорблять себя».
«Так-то так! Да, умно ж! Давненько нищая ваша братия распознана да расколота. Каким крепким не кажись, каким квадратным, широкогрудым не будь –прозрачен ты умному, цивилизованному человеку.
 Вот прячешься по селухам да по морским берегам. К чему, интересно, еще та верёвка? – Вспомнил писатель, - и забрал ли он ее? Надо и это проверить."
 «А если капнуть глубоко. Что есть бомж? Бомж бомжу – рознь. Нищий или просто бедный, который постепенно сваливается самостоятельно в нищету. Этот случай - именно скатывающегося. Грубо, глупо скатывающегося. И здесь, и вам: чванство, неряшливость в мыслях, и, главное - безвкусица – самое такое липкое! В элементарном созерцании мира… Тьфу! Каком созерцании? Им, безвкусным, не понятно, чему люди вообще могут радоваться ежедневно.
 Вот такому утру, ощущению семьи, гармонии с миром, космосом. Невразумительно «скатывающимся» это.
 Для них, что ресторан, что коробка картонная – одно и тоже. Босая команда! Тьфу! Бобыли  и тунеядицы… Зачем живут? - Расходились мысли писателя, -
Чего это я думаю об этом? И чего это я раскричался? Мне это надо ли?»
Гавриш вновь остановился, оглянулся и на этот раз потянулся руками ввысь. Глядя на всю солнечную красоту блистающую кораллами вершин морских живых волн, доказывающие свою жизнь криками над ними чаек, статно опускающихся в  усмирённую поверхность стихии.
В спине щёлкнуло. Писатель медленно, аккуратно опустил руки.
«Ох, тут мне только люмбаго не хватало!»
Он воздержался повторять подобное упражнение, идти спокойно дальше и размышлять. И на ум  снова пошло на счёт Калабишки:
«Выйди в дорогу, чучело, в путь, в прямое обращение, нет же -  не пройдёшь и полкилометра –  свернёшь в тёмную чащу. Тьфу, натура!
Вот такие-с люди… их уже и  небо не ослепляет живыми осадками,  солнышком эдаким. Поддаёт, так сказать, подзатыльник, а нищий сумасброд молчит, как-будто привыкает. И продолжает тусовать по улицам, по помойкам. И все, я вам скажу, по необходимости.
А так… Все же как-то жаль чуть его. Да-с.
 Хоть и не вписывается он в характер нормальной жизни, а так - жаль».
 «Богатым дарует Бог серебро нищим ради» - Вспомнил он изречение, и перебил другим, приблизительно вспомнившимся, тем, что его недавно увлекло:
«А иже сироты и вдовы немощныя в  веси той бяху, и всех обшиваше и всех нужных и больных всяцем добрым назираше, яко всем дивитися разуму ею и благоверию…»
«Короче: «всех, всех, всяце всех»
«Тьфу!»
Продолжал рассуждать:
« Образ жизни, если разобраться, ведь подобен. Наш брат, писатель, также из той  дёрганной династии. И хоть мы и пишем  задушевные вещицы, а беспристрастие, безучастие – главный ведь ориентир. И то же небо светящееся нас уже не так тревожит, и тоже – волны, солнце…, как нормального человека. К чему все это я?...
Разница внешняя с ним, Калибишкой, и мною – то, что я писатель действующий, так? Так. Самодисциплинированный. А он, Калабишка-бомж этот – безучастным как был, так и останется.
 Тягу к письму не выжечь, согласен. Вот он и мечется, дружок, в пустоте собственной. Удивить – никого не удивишь. Нечем! Прежде ведь самому нужно уметь удивляться. Да-с. Такая философНя! ФилософНя!
 Вот вам и трагическая двойственность! Разрывает Калабиху на части. Рвёт бомжа!»
- Писатель посмеялся собственной форме своей фразы.
« С одной стороны, видишь – свободолюбие, мечта, хоть  рихтуй, а она, мечта-то, только отплюётся, а  дальше жить продолжит, и мечтой и останется, да, но и завянет, бездейственная.
  С другой стороны – разгильдяйство, и плюс пьянство. Выпить-то хотелось, заразе, глаза, ан-как,  шарили по полочкам. Стеснялся на первый случай, зараза! Что же дальше могло случиться, ох, если бы он не ушёл! Страшно и подумать!
Да, мечта его - фук! Не конкретизирована, не обмаслена. Услыхал слово где-то снаружи, или в себе и завидками, и взялся. Стихийность – вот порок! Что ещё в душе возникнет, жди!
 Да, о чем это я говорю? Кто? Какой писатель? Калабишка-тьфу-бомж? Он не рядом ни стоит даже к бандуристу какому-нибудь. Странник, бродяга. Эхма! Как бы от него какой-нибудь туберкулёз не подхватить!
Вот оно мне как все это сейчас-то раскрылось…» - Закончил мысль Гавриш и шагал некоторое время в полном отрешении, наслаждаясь похлопывающим ветром по плечам, обжигающим щеку солнцем.
«Есть душа во мне, есть», - думалось ему.
«Что он мог, что хотел мне рассказать ещё, Калабиха, когда пыжился ночью? Не попросил бы я его заглохнуть - все ночь рта не закрыл бы. Нарратив бы выложил. Вязал  бы  снопами по ходу. А мне зачем? А послушать – таки интересно, а? Мне ж того, по роду специальности нужно, а?  Да, уж наслушался, довольно!  Нет, душа сорвалась покинуть пустого оратора. Как с такими людишками быть? Не мешать мелкоте заниматься  саморазвитием где-нибудь в сторонке. И пусть себе - в сторонке.
 Развитого от них все-равно не услышишь. Все известно давно всем, а эти изобретатели, вишь, что-то своё норовят выдуть. Ан - нет!
 Пусть сначала элементарное человеческое в себе самом откроют. Да, черт, мне думать об этом зачем! Я от этого ничего не поимею. Все! Я тут - не при чем».
Гавриш даже дыхание прервал, чтобы прекратить внутренний монолог о том, о сем, о пустом, навязчивом.
«И ушёл же, гад, не прощаясь, - тащились мысли писателя, - оставил за собой  листок «прощайте, мол, вам». Многоточий наставил. Дурачок. Ну, точно притирок какой! И чего я думать о нем должен?
Эх, какой-нибудь пишущий в этой теме мастак, разукрасил бы героя и вышутил в целый роман. А я из скромности ещё гляжу, соразмеряю. У меня несколько эдак вроде иное направление, хотя… можно бы попробовать…
Ушёл, придурок, даже и не …»
Гавриш остановился. В его глазах возникло воспоминание, как напоминание. Как – будто будильник громко заорал от самого сердца желудочка.
Когда он выходил из дома ему попался на глаза за шторой непонятный кусок чего-то. Он визуализировал его сейчас.
Это был край фанерного чемодана бомжа?!
«Вот это да! О, черт!»
Гавриш даже подскочил. Он стал рыскать глазами по берегу, где бы подняться немедленно наверх. Бросился назад, вперёд, развернулся вновь, пошёл, все время глядя в буерак, где кто-нибудь бы когда-то выбил лестничку, поднимающую с берега. Пройдя и пробежав несколько десятка метров, он нашёл.
Подъем был узок.
Узкая витиеватая тропа с выступающими замёрзшими репяхами.
Взобравшись наверх, Гавриш шагал быстро.
«Немедленно выставить этот чемодан из дома! Немедленно!»
Но ещё несколько десятков метров пройдя, писатель издалека уже заметил фигуру Калабишки, сидящего возле его автодома.
Последний также увидел торопящегося писателя, и стал странно как-то себя вести.
То поднимался – усаживался на приглянувшееся место, то вдруг  ходил туда-сюда беспокойно, сгорбившись и заложив руки за спину.
А, уже подходя ближе, Гавриш разобрал в лице бомжа некое сосредоточенно злое состояние, и руки того упирались  в бока, по-хозяйницки как-то, выразительно.
Ничего хорошего не предвещало.
Писатель поубавил шаг, он ещё не был уверен точно, что,  то, что ему вспомнилось чемоданом  был именно чемодан. Откуда, наконец, ему бы взяться снова тому чемодану, если Калабишка его унёс?
«Занёс тайно, что ли? Ну, если так, то это уже его проблемы».
Несколько шагов оставалось к цели. «Сейчас начнётся!» - Отчеканил мозг писателя, и в горле заклокотало волнением.