неуловимая ч21

- Представьтесь пожалуйста, как ваше имя?
- Когда то мне дали имя, которое оказалось мне мало. Я выросла из прежнего имени и вошла в мир. Мир знает меня как Изу. Меня зовут Иза Адова.

- Когда то по моей жизни поставят спектакль, - женщина сидела в кресле расслабленно откинувшись на его спинку, - вчера я видела этот спектакль, я была там. Там был полумрак, блеклые фонари горели мигая, пахло сандалом и восковыми свечами. Было множество свечей. Людей в зале тоже было много. Там был весь мир, да, представляете? - она усмехнулась и закинула ногу на ногу, - Весь мир пришел в тот вечер смотреть мою жизнь. Я сидела в самом темном углу сцены, видно было лишь очертания. Кажется там сидит женщина, вот что должно быть думали они. Я курила. Я часто курю, но никто не знает, что я делаю только первую затяжку. Сейчас я раскрываю вам свой главный секрет. Я делаю одну единственную затяжку закуривая. Больше я не прикасаюсь к сигарете и она просто тлеет. Я люблю сигаретный дым! О, как я люблю этот дым... Именно поэтому я так часто беру в руки сигарету. Одной тайной этим вечером стало меньше, правда? - она тихо смеется. - На сцене было так дымно, что танцоры казалось плавали в этом тумане. Били в барабаны, играла музыка иного мира. В самом конце я вышла в трех платьях и босая, танцевала, гремел бубен. Выпустили птиц, черная стая разлетелась по залу. Громко заиграл вальс и резко вторгся в пространство звук бьющегося стекла. Затем все смолкло и раздались аплодисменты. Все встали и аплодировали нам три тысячелетия.
- А что было потом? - спросили ее.
- А потом, - ответила она со смехом, - потом я заново родилась и вновь постигаю свою жизнь. Редактирую ее, пишу реплики. Я ставлю новый спектакль. В этом сезоне будет премьера. Эту жизнь я показываю миру первый раз.
...
Леонид Андреевич плохо спал. Ночью каркали вороны и кажется кто то несколько раз стучал по оконному стеклу. Фонарь, что обычно горел во дворе потух. В окнах дома напротив не было света, конечно, все спали. Только он не спал и ворочался с боку на бок. Это продолжалось уже почти три месяца. С тех пор как он получил письмо, с тех пор как ему приснилось, что она бросила в океан его кольцо. Таких колец, думал он со злобой и раздражением, таких колец тыщи. А таких дур, таких придурошных как она еще больше, раздражение все нарастало и уснуть становилось совершенно невозможно.
Мужчина отбросил одеяло, резко встал с постели, надел тапки и халат, пошел на кухню за сигаретами. Сидел в темноте квартиры, курил, злился.
Она не хочет меня знать, злорадно фыркнул он. А как я не хочу ее знать! Как я хочу вернуть то время, когда еще не знал ее имени, ее голоса, ее тела. Она постоянно вызывает желание, ее ненавидишь, но хочешь, и злишься в совершенном бессилии что то изменить. Когда она рядом невозможно ни о чем думать, ее аромат пьянит, она действует как дурман. И вместе с тем такая дура, затушил он твердой рукой окурок в пепельнице, и конечно я не хочу с нею быть. Но какого черта, какого черта в три часа ночи я о ней думаю? Это невероятно злило, выводило из себя. Постоянно вертелись мысли в голове о ней, о ее волосах, о том, как они занимались любовью. Любовью, хмыкнул он, так, мимолетным случайным сексом. Но почему то после мыслей о ней приходили мысли о любви. Какая странная штука, любовь. Так сильна она, но изменчива и жестока если найдет кого то поинтересней. Как часто мы думаем что любим, и как быстро забываем тех, кого любили. Как равнодушны становимся к тем, к кому теряем интерес, как жестоки. Звонка которого ждал годами, встречи, мы можем не заметить если вдруг человек этот стал нам неважен. И только где то в самом уголке сознания всплывет мысль: я так ждал этой встречи, так желал ее. И вот она произошла. И мне все равно. Я совершенно ничего не чувствую к этому человеку, он мне чужой. А когда то, когда то я страстно говорил, что люблю. Неужели врал? Нет. Что тогда происходит, что случается, почему мы не можем любить один раз. Один раз и навсегда. Как бы было удобно и хорошо, он сидел на кухне и смотрел в окно. Жить всю жизнь с одной женщиной и не желать никого кроме нее, не терзаться, не мучаться. Знать что она единственная и никого больше не будет, и не надо. Как спокойно и хорошо могло бы быть. Но нет. Интерес пропадает, падает. А я не могу врать. Я не могу жить с тем, кого перестал желать, кому уже не хочется посреди ночи шептать: я люблю тебя. И сколько еще раз в жизни я буду говорить эти слова? Боже, какое кощунство... Я так часто говорил их, говорил разным людям, что кажется они утратили свой смысл. А что делать с чувствами, чувства все те же. И я желаю, я люблю. Но я не верю уже этому "люблю"! Я сам себе не верю. Какое непостоянство, какая неприкаянность. А была бы одна любимая женщина, как было бы проще и легче. И что бы никого больше в сердце, ни сегодня, ни завтра. Всегда только одна женщина. Только одна.

- Если на моем месте была бы другая, - кокетливо сказала она ему, - ты не смотрел бы так.
- Как? - спросил он ее и улыбнулся, она была похожа на маленькую наивную девчонку, которую хочется подергать за косички, а после школы тащить ее тяжелый рюкзак и упиваться этой радостью, почти лететь на крыльях своего первого счастья.
- Я вижу твое сердце, - став серьезной сказала она, - твои глаза ведут меня прямо в его глубины. Там иссиня-черный бездонный океан, я наклоняюсь над водой и вижу свое отражение. Только я и никого больше. Только я одна.
- Ты хочешь сказать, что до тебя я никого не любил? - продолжая улыбаться ее словам спрашивает он.
- Ты любил, но любил в них меня, - отвечает она ему, - ты не знал меня тогда, но уже любил и ждал. Они были лишь предчувствием меня, каждая твоя любовь приоткрывала твое сердце все шире, а когда оно полностью открылось, появилась я. И вошла в него. И так было всегда.
- Всегда? - спрашивает он, - Откуда ты знаешь?
- Я помню тебя, - очень серьезно говорит она ему, - я помню твои прежние имена, наши истории. Ту боль и ту радость, те прощания. Мы часто были несчастны. Минуты счастья обмениваются на годы разлук. Люди не любят, когда говорят о том, что счастье покупаешь горем, но как еще они могут объяснить наши взлеты и падения? Это великий баланс, это закон и следуя этому закону всего должно быть поровну. Если ты долго не хочешь отдавать долг придет Великий Уравнитель и сделает все за тебя.
- Великий Уравнитель? - переспросил он со смехом, - ты сама это придумала?
- Я называю его так, - без тени улыбки ответила она, - и он очень строг. Даже жесток. Когда люди не умеют и не хотят отпускать, их учат этому целые жизни. Они теряют любимых, работу, детей, теряют всё. Их учат смиряться ходу жизни. Жизнь несется не оборачиваясь, жизнь следует только вперед. Как она жестока! - воскликнула женщина, - Ей наплевать на твое горе и на твое счастье, она всё меняет, все перемалывает, ставит с ног на голову. И так будет всегда. Только наведешь порядок, как всё переворачивается и вот уже то, что было разобрано смешано, перепутано, а то и потеряно. И ничего нельзя удержать, - с грустью в голосе говорит женщина, - ничего.
- И нашу любовь? - хитро прищурив левый глаз спрашивает он ее.
- И нашу любовь, - эхом отзывается она, - особенно ее...

Все ускользает сквозь пальцы, кажется вот только что было, а уже этого нет. Вчера нам было 15, казалось пару лет назад мы закончили школу. Вчера мы заснули и на утро проснулись очень взрослыми. Сколько нам теперь лет? Много. Что было за это время? Всё и ничего. И так проходит жизнь. И ты делаешь всё, но в твоих руках по прежнему пусто. И это ощущение пустоты оно ужасает. Ты делаешь всё и еще немного. И по прежнему в твоих руках пусто. Ты делаешь еще больше, но в душе твоей уже притаился страх, что не будет результатов твоих трудов. Они будут неуловимы, неосязаемы. Что можно забрать, только это хочешь спросить ты, что я могу забрать?
Свою душу. Свою память. Свое сердце.
Забирай.

- Есть ли что то важнее памяти? - спросил он ее однажды.
- Память - это всё, - сказала она ему, - память это снимок нашей жизни, всё что было.
- Однажды я ездил на море, - говорит он ей, - и не сделал ни одной фотографии.
- Ты помнишь ту поездку? - спрашивает она его с интересом.
- Нет, не помню, - отвечает он, - было довольно скучно.
- Кажется жизнь прошла мимо, - говорит она чуть помолчав, - так мало фотоальбомов, так много упущено и забыто. И никто не вспомнит.
- У нас нет ни одной совместной фотографии, - сказал он ей.
- Да, - тихо ответила она.
- Значит ли это, - спрашивает он, - значит ли это, что нас не было?
- Не знаю, - слышит он в ответ ее тихий голос, - возможно...

- Что ты хочешь запомнить? - спрашивает она его.
- Как мы сидели вечером у моря, - говорит он, - смотрели на небо, было ветрено и я обнимал тебя. Ты терлась носом об мою шею, целовала в щеку, в висок, в плечо. Мы постоянно целовались на виду у всех. В тот вечер мы долго сидели у воды и молчали. Дышали кажется в такт, все было так понятно и легко. Мы всегда будем любить друг друга. Под утро мы вернулись в отель и долго занимались любовью, твои губы были красные, припухшие от южного домашнего вина и моих поцелуев. Уснули совершенно счастливые и опьяненные, друг другом, морем, вином. Жизнью.
- Я помню, - говорит она, - море всегда дарит счастье.
- Ты так радовалась, когда я приносил тебе цветы, твои глаза сияли, я был счастлив, - голос его дрогнул, - я конечно всё помню...
- Но однажды все стало неважным, - сказала она.
- Нет, нет, - перебил он ее, - это не отменяет важности тех событий, нашей любви.
- У любви есть срок годности, - говорит она, - это мне сказала кассирша в продуктовом.
- Как странно, - произнес он задумчиво.
- Да, - продолжает женщина, - она сказала: всё имеет свой срок годности. Мы тоже.
- А как же память? - спросил он ее.
- Что бы вернуть свою память нужно забыть о том, что ты человек, - ответила она ему.
- Ты снишься мне каждую ночь, - говорит он ей, - ты приходишь ко мне и молчишь. Просто стоишь и смотришь на меня. Меня это пугает. Я пытался заговорить с тобой, но ты не отвечаешь мне. Я не понимаю чего ты хочешь.
- Наверное я заблудилась, - ответила она ему, - мне хочется остаться возле тебя. Я буду жить рядом, вороной на ветке, ночным ветром. Случайными мыслями.
- Ты ведешь двойную жизнь, - укоризненно сказал он ей.
- Двойную, - засмеялась она, - их гораздо больше, моих жизней, гораздо больше. И везде есть ты.
- И море, - добавил он.
- И море, - эхом отозвалась она.

Леонид Андреевич проснулся хмурый и невыспавшийся. Хотелось в отпуск, при чем срочно. Дам небольшие указания, подумал он, и уеду на неделю. Нет, тут же добавил он, на две недели. Отдохну, развеюсь. Совершенно невозможно стало жить, спать, ходить на обед. Все тяготит и мучит. И нет ни в чем смысла. Поеду к морю. Да, к морю. Буду слушать шум прибоя, пить вино, ни о чем думать не буду. Ни о чем. Куплю новый фотоаппарат, сделаю множество фотографий, покатаюсь на джипе. Вернусь снова живым. Наверное. Попробовать все же стоит. Говорят море лечит. Я не знаю, чем я болен, думал он. Мне слишком странно и страшно становится жить. Слишком странно...
Она бы могла всё объяснить, у нее на все вопросы были свои дурацкие ответы. Ответы лишенные всякой логики и смысла. Однажды я спросил ее который час, а она ответила, что час нынче темно вишневый, а день зеленый. Хотя был четверг! И было без четверти шесть. Сегодня пятница, подумал он, интересно какого она цвета... В голову пришла мысль: фиолетовая. Чем она сейчас занимается, эта странная женщина с детским взглядом. Наверное гладит одну из своих кошек и пьет чай. Она тоже любит море. Быть может мы еще встретимся. Если бы я сейчас обнял ее, думает он, то никогда бы уже не отпустил.
Он сделал пару звонков, сел на кровать, смотрел в пустоту какое то время. Море, отпуск, домашнее вино... Никуда он не поедет. Зачем ему этот отпуск, для чего? Там будет тоже, что и здесь. Скука и тоска. Пара ни к чему не ведущих знакомств, потраченные деньги, время. А здесь дела, работа. Никуда не поеду, думал он, дурь это все. Куплю фотоаппарат, пойду в парк, что поблизости от моего дома и буду там фотографировать ворон. В какой то миг ему показалось, что он слышит ее смех в пустой комнате. Он даже оглянулся по сторонам. Он один, конечно, он один. Но будто бы она смеялась. Она любит ворон. И фотографии.
Лучшие фотографии с воронами распечатаю и расклею на остановке, подумал он, с подписью: они когда то летали.

- Они где то летают, - поправила она его.
- Почему? - недовольно спрашивает он.
- Потому что есть только настоящее, - говорит она улыбаясь.
- А как же память? - усмехается он, - ты беспрестанно говорила мне про память, она о прошлом.
- Память - это ворота в настоящее, которое прошло, - говорит она ничуть не смущаясь.
- Настоящее, которое прошло, - передразнивает он ее, - терпеть не могу твою дурь.
- Ты меня любишь, - говорит она улыбаясь.
- Любил, - поправляет он ее.
- Прошлого нет, - говорит она смеясь, - поэтому: любишь.
- С тобой можно сойти с ума, - вздыхает он, - у меня кружится голова.
- Я нашла нашу совместную фотографию, - говорит она ему, - в одном из снов. Кто то случайно сфотографировал нас, когда мы сидели у моря обнявшись. Бывает же такое? Человек, который фотографирует море случайно берет в кадр двух влюбленных людей, у которых нет ни одной совместной фотографии. Он увековечил нас, - она смеется.

- Ты грустная, - сказал он ей, - что то произошло?
- Я думаю о любви, - ответила она.
- Разве любовь это про грусть? - удивился он, - Это же счастье.
- Счастье всегда таит в себе грусть, - говорит она улыбнувшись, - Я вижу твое сердце.
- А я вижу в нем тебя...
- Вот видишь, - смеется она, - теперь нам обоим грустно.
- Да, - соглашается он, - а ведь еще только утро. Еще один день тоски и безвременья.
- Сегодня пятница, - говорит она, - я купила фиолетовое платье и билеты в театр.
- Настанет день и я перестану мысленно с тобой разговаривать, - говорит он.
- Конечно, - соглашается она и добавляет, - но не сегодня.
- Не сегодня.
...
Когда ей снится белый сад, белый в снегу, белый в цветущих яблонях, когда ей снится белый сад время возвращается вспять. Умершие просыпаются вновь детьми, поленья, которыми топили печь шумят в вечно зеленом лесу. Зеленом и пышном. Слышится звонкий детский смех, за каждым углом случается жизнь, многогранная, яркая. Настоящая. Все что было кажется наваждением, темной дымкой над полем перед грозой, но грозы не было нынче. Не было нынче грозы. Дети находят спелые яблоки в снегу и украшают ими мохнатые ели. Птицы прилетают разноцветные, певчие, такие каких свет не видывал прилетают птицы. Письма пишутся всем тем, кого нет на расстоянии вытянутой руки. Если я не могу тебя потрогать значит ты далеко, это новый закон близости. Если ты далеко, то я дотронусь до твоей руки своим словом, свою мысль донесу до твоего сознания. Прошепчу три слова и отпущу их на ветер, самая верная почта - ветер.
Вырастали деточки, расцветали яблоньки. Жизнь случалась и пела, случалась и пела. Травы росли пряные, росой омытые, волшебные и ручные. Ластились к ногам травы, обнимали нагие стопы, струились шелками. Будь с нами, с нами ... - пели ночные травы. Снами околдованные проходили люди, счастливые и живые, улыбались и плакали. Дивно пели. То было красиво и жутко, красиво и жутко. Так странно живые люди во времени счет потеряли. Они дети, но взрослые. Они умерли, но живы. Им снится сон, но он реален. Кто разгадает загадку мира не обретет покой, а потеряет.
На деревьях расцветали ответы на все самые сокровенные, вечные вопросы человеческого бытия. Мы любовались цветами алыми, цветами неземными и ни один из нас не подошел их сорвать. Расходились со своими вопросами нерешенными, без ответов шли, но счастливые. И живые. За руку держали любимых, детей носили во чреве, нектар божественный пили не ведая истин.
Птицы в клювах несли нам бога, приносили еду и жемчуг. Птицы с нами там говорили и в полет брали в небо синее. То было там на конце вселенной, то было там, в белых снах июля. То было там, где ворона пела. И была она белокрылой.

Лилии снился сон, снились красные розы, много красных роз. Лилии всегда нравились розы. А лилии Лилии не нравились. Какое нелепое сочетание букв Ли-ли-я, думала Лилия, то ли дело: Ро-за. Ей всегда хотелось что бы ее назвали Розой, но ее назвали Лилией.
На все празднике Лилии всегда дарили белые лилии, люди думала, что это очень оригинально. Они улыбались и были собой очень довольны. Никто не замечал скривившегося лица Лилии. Ненавижу аромат лилий, думала она отстраняя от себя подальше букет лилий. Какой блеклый, безжизненный цветок, думала Лилия, бросая букеты на диван. Как ты сама, шептало что то в сознании, как ты сама. Я не блеклая, раздражалась Лилия на свои мысли, я не так удушающе пахну. Как ты сама, шептало сознание, как ты сама...

Лилии снилась пустыня, песчаные барханы, желтое обжигающее море. Ветер раскаленный носился по пустому пространству, на много километров, жизней, веков не было воды. Здесь никогда не было воды. Всякая жизнь здесь умирала от жажды, истощалась, ссыхала, превращалась в песок. Падали редкие звери, падали замертво так и не дойдя до желанного водопоя. Не было воды, не было жизни. Жестокая злая пустыня. Обжигающая, плавящая всё живое. Вы хотели тепла? - щурится солнце, - я дам вам тепло. Вам будет очень тепло, вам будет жарко. Вы познаете страсть, что сжигает в пепел. И ни капли влаги, и ни дня прохлады. Только солнце, только жар, только безумное счастье и эйфория. Вы этого хотели? - смеется солнце, - Этого хотели? Я здесь для вас. Я высушу все реки, пропадут все водоемы, я изведу вас безудержным счастьем. Как хотели вы всегда улыбаться, как просили вы не заставлять вас плакать. Не будет больше слез, лишь вечная улыбка на истощенном почерневшем лице. Я опалю ваши сердца, - хохочет солнце, - но вы этого хотели? Этого хотели? И ни капли воды, ни капли слез, нет грусти и печали в моем мире. Только тепло и радость, только улыбки и смех, - слышится визжащий хохот, кто то смеется. Кто? Никого нет в округе, кто? Никого нет только палящее солнце нависает над пустыней. Вы этого хотели? - взвизгивает солнце, - Почему никто не смеется? - разносится страшный хохот, - Почему никто не смеется? Я несу вам счастье и радость, улыбки и смех. Почему никто не смеется? - визжит солнце задыхаясь от смеха, - Я хочу слышать ваш смех! Солнце хохочет так, что теряет смысл своих речей, катается по небу туда сюда опаляя под собой новые местности, сжигая остатки растений. Хохот его переходит в кашель, солнце кашляет все сильнее. Кашель не прекращается и сквозь хрип пробивается сбивчивая речь: Воды! Дайте мне воды! Сейчас задохнусь...
Видит Лилия в той пустыни странный кактус. Небольшого размера, невзрачный и серый. Но подойдя поближе на кактусе этом она видит удивительной красоты цветок. Маленький алый цветок, который напоминает одновременно и розу, и капельку крови. Лилия наклоняется к цветку, что бы ощутить его аромат. И правда, думает Лилия, и правда пахнет розой. Какая великолепная роза на страшном кактусе, что за диво, что за странность.
Лилия садится у самого кактуса и наслаждается ароматом его цветка. Сладкий запах его веет свежестью, опьяняет. Лилию клонит в сон, она засыпает и слышится ей женский старческий голос. Голос рассказывает ей сказку про таинственный цветок, что растет в пустыне.

Цветок, что должен был вырасти розой, но оказался в безводной пустыне. Цветок, что должен был умереть от жажды, но пустил свои корни глубоко под землю в поисках воды. Цветок, чьи корни распространились по всему земному шару и обвили ядро земли. Само сердце земли взрастило этот цветок. Цветок, что умирал от жажды наполнился влагой, испил вселенскую мудрость. Таинственный цветок, что приобрел выживаемость кактуса и красоту садовой розы. Цветок что неоднократно сравнивали с землей, стада диких животных убивали его копытами, но он вновь расцветал. Питаясь из центра земли он стал неубиваем, он стал бесстрашен, он стал королем пустыни.
Иногда ты становишься не тем, кем тебе хотелось. Женский голос говорил где то над самой головой Лилии.
- Ты знаешь, как называют этот цветок? - спросила ее женщина.
- Это не роза, - говорит сонная Лилия, - это не совсем роза...
- Это Красный Афганец, - с гордостью в голосе говорит женщина, - он позволил тебе подойти к нему. Это Красный Афганец. Это король пустыни. Это цветок обнимающий корнями сердце земли. Это вечная жизнь пустыни несущей смерть, - женщина улыбалась и это чувствовалось кожей, ее улыбка, ее гордость.
- Мы дочери Красного Афганца, - торжественно говорит женщина и голос ее уверен и молод, - мы растем там, где всё умирает. Мы выживаем там, где нет намека на жизнь. И мы цветем. Цветем прекрасными алыми лепестками вопреки палящему солнцу, вопреки отсутствию воды, вопреки голоду. Мы нашли то, что питает нас. Что всегда нас будет питать.
Лилии показалось, что кто то погладил ее по волосам, дуновение ветра, прохлада. Кажется солнце уходит спать. Спадает дневная радость, опускаются уголки напряженных губ. Можно грустить и плакать, наступает ночь. Можно грустить и плакать, утолить жажду слезами, умыться ими. Напоить иссохшую землю своей слезою.
- Ты дочь Красного Афганца, - говорит женщина, - ты так долго плакала, что напоила его вдоволь и он расцвел. Этот цветок для тебя, - женщина переходит на тихий шепот, - он твой.

Леонид Андреевич неизменно покупал всем своим женщинам красные розы. Вкусы женщин разнятся, а красные розы - это классика. Один единственный раз ему захотелось купить лилии для одной Лилии, но тот неприятный случай ему и вспоминать не хотелось. Женщина оказалась на редкость вздорной и его красивый, дорогой, что надо заметить, букет был ею отброшен и обруган. Странные эти женщины, думал Леонид Андреевич подъезжая к цветочному магазину. Нечего думать, возьму красные розы, подумал он, никаких вольностей. Зайдя в цветочный магазин и попросив собрать ему большой букет из красных роз с длинным стеблем, Леонид Андреевич отошел от прилавка немного вглубь помещения. На полках стояли растения в горшочках, разные цветы, он с интересом читал названия. Взгляд его привлек один кактус, маленький, но харизматичный. Разве может быть харизматичным кактус? - подумал мужчина разглядывая его и даже потрогал колючки.
- Все готово! - крикнула ему продавщица.
- Черт! - выругался Леонид Андреевич дернувшись от неожиданности и уколов указательный палец. На пальце выступила капелька крови. Алая, словно бутоны роз, которые он собирался купить.
Расплатившись за букет мужчина вышел из цветочного магазина и на мгновение замер задумавшись. А есть ли женщина, которой можно было бы подарить этот кактус? Какая она? Какого цвета у нее глаза?
В этих размышлениях он дошел до машины, сел поудобнее, но никуда не поехал. Он сидел и представлял, какая она эта женщина. Та, кому он мог бы подарить этот кактус, этот колючий и харизматичный кактус. Та, что поставила бы его на подоконник и постоянно бы забывала его поливать. Но кактусы привыкли жить долгое время без воды, мужчина усмехнулся. Она бы поливала его время от времени и ему бы хватало. Та женщина, которая никогда не протирает пыль на своем подоконнике и на котором написано ее имя. Ему кажется, что он ее знал когда то. Ту женщину. Женщину, которой он только что хотел купить тот невзрачный кактус. Она бы его оценила. Ей всегда нравились странности, в ее глазах притаился хаос. Леонид Андреевич закрыл глаза и ему ни миг показалось, что он увидел ее лицо. Да, я определенно знал ее, подумал он.

В машине сильно пахло розами, их свежестью, их сладостью. Мужчина завел машину и направился в сторону проспекта. Надо заехать за женщиной. За женщиной, которая обрадуется розам. Никаких больше лилий, подумал он, и никаких больше... кактусов. Пока я еще не спятил.
...
Вы ожидаете конца, который никогда не наступит. Да, я никуда не уйду. Я буду все так же сидеть на этом подоконнике и писать на нем свои многочисленные имена. Вы никогда не угадаете моего имени. Кто я сейчас, кто я? Вы не знаете. Я та, которую не называют. Я сон ваш, я бред ваш. Я мир ваш, но не тот, в котором вы живете. Тот, которым вы живете. Живете мной в том мире, где нет меня и не было никогда. Мне не нравятся эти ваши вечные пробки и противные вскрики клаксонов, эти шумные улицы, будильник... Нет, это все не то. Я есть другой мир. И вы стали частью этого мира, моего мира. Теперь вы несете его внутри себя. Он всегда будет внутри вас, всегда. Теперь вы часть моего мира. Я смешалась с вашей кровью, я просочилась в ваши мысли, вам снятся пустые серые поля и темный одинокий замок. Как странно и вдруг мы породнились. Вы и я, я и этот мир. Ниточка с иголочкой сшила наши судьбы, ветр летает ребер меж, ночи песнь поется. Никто не знает жива ли я, жива ли я... Была ли я. Никто не знает. Пойте песнь, что сердце подскажет, идите путем, что ноги выбрали. Живите жизнь покуда она случается. Ничего не бойтесь. Ничего не бойтесь.

Ничего не бойтесь.
....

Я нашел письмо, осторожно вскрыл его. Неожиданно из конверта подул ветер, пыль прошлых столетий ударила мне в нос и я громко чихнул. Кажется пролетела птица, там за окном. Большое черное пятно. Я смотрел в конверт и ничего не мог понять. Он был пуст. Я вертел его и так и эдак. Ничего нет. Что за странность.
Кажется я уснул, мне снился лес и темное озеро, в котором отражалась луна. Я взглянул на небо, небо было безлунно. Я вновь посмотрел в озеро, на самой его середине восседала полная желто-красная луна, кажется она улыбалась. Определенно она улыбалась и что то пела.
- Почему вы не в небе нынче? - очень вежливо спросил я ее.
- Неохота, - ответил мне ласковый женский голос, - высоко. Зачем лезть так высоко наверх если мало кто удосужится поднять свою голову.
Из леса выполз густой туман, он обвивал мне ноги и они куда то повели меня. Я не знал куда я иду, но мне казалось она становилась все ближе и ближе. Она звала меня, она меня ждала. Моя единственная женщина.
Я не знаю сколько прошло времени, я ушел глубоко в лесную чащу. Было настолько темно, что я не разбирал дороги. Кажется я заблудился, мне было одновременно страшно и все равно. Я шел к ней. Я знал чего я ищу. Я знал...
Когда волосы мои поседели, когда глаза отказались различать очертания деревьев в этой кромешной темноте, я услышал ее голос. Она заговорила. Она говорила со мной.

- Не думай, что я когда то отпущу тебя, милый. У меня не бывает бывших мужчин, - она тихо засмеялась, - у меня есть только мои мужчины, - она сделала ударение на слове "мои". - Полюбив меня единожды ты входишь в реку, которая никогда не пересыхает. Она перетекает из жизни в жизнь, из года в год. Мы всегда встречаемся, - она чуть помолчала, - мы всегда встречаемся вновь и ты меня любишь. Есть связи, которые нельзя порвать. Ох, я знаю, - вздохнула она, - знаю, что это невыносимо и мучит, но что я могу поделать? Что я могу поделать, мы крепко связаны. Даже там, где мы не можем быть вместе я не отпускаю тебя, - голос ее стал жестким, голос ее будто железка, которой ведут по стеклу, - не отпускаю. Ты всегда думаешь обо мне, ты мечтаешь, тебе кажется что мы все же могли быть вместе. Будто бы мы могли. Да, - она перевела дыхание словно что то взволновало ее и ей стало трудно дышать, - да, иногда нам хочется верить в то, что невозможно. Мы как день и ночь, как солнце и луна, как свет и тьма. Там где есть ты, нет меня. Тогда когда появляюсь я, исчезаешь ты. Мы не соединяемся, мы не парны. Но отчего то нас так сильно тянет друг к другу. И чем мы ближе, тем сильнее нас отталкивает друг от друга.
- А что я все о нас да о нас, - раздраженно сказала она, - есть вещи и поважнее. Ты понял, что я хотела сказать? - голос ее властный и громкий, - Ты понял меня? Я говорила с тобою целую вечность и еще несколько ночей подряд, я высказала всё что было во мне, я вся вывернулась наизнанку. Местами было неприятно, правда? Но то правда, - она тихо смеется, - то наша правда, милый. Твоя, моя, их. Думаешь они чем то отличаются от нас? Те, что спят сейчас и видят странные сны. Снится им они бегут по ночному лесу, снится им луна, женщина в белом в темном поле. Да бог знает, что им снится! Но наши сны едины. Мы приходим в их сон, они пытаются попасть в наш. Пытаются, но не каждый знает нужные слова. Слова, что немного проще, чем "Откройте". Да и не закрыто там, там нет дверей. И все же не все видят вход. Впрочем как и выход, - она захохотала.
- Я говорила тебе прежде и скажу еще, бессмертие меня утомило. Я стара настолько, что кажется будто бы я сама придумала этот мир. Я достучалась до Бога и он мне ответил. Ты знаешь, он сказал мне: входи. Мне было так странно и тревожно, мне было непривычно, но я вошла. Там я помню родник с прозрачною водою и желтые цветы, кажется одуванчики. Бог очень простой. Никто не догадывается насколько прост тот, кто создал этот сложный мир. Он прост как твой сосед по лестничный клетке или как знакомая продавщица из супермаркета. Кажется, что еще такого необыкновенного может быть в этих людях. Вот Бог, он такой же. Такой же как они. Мы пили чай и говорили о погоде. Никто из нас не произнес таких слов как "истина" или "смысл", мы чему то простодушно смеялись. А потом пошел дождь. Когда идет дождь Бог замолкает и тишина из его сердца снисходит на каждого из нас. Кажется я уснула, а проснулась опять в одной из своих жизней. В какой, уже и не помню.
Я напишу тебе письмо и ты обязательно его получишь. Я напишу такую историю, что жизнь заставит тебя ее прочитать. Я пишу тебе и каждому из вас. Вы все меня помните. Я всегда жила рядом с вами. К каждому из вас у меня есть чувство. Каждого из вас я вспоминала пока писала это письмо. Если бы не вся ваша жестокость, если бы не вся моя боль, если бы не вся несправедливость этого мира я бы никогда не написала эту историю. Так было всегда, так будет всегда. Люди желающие растоптать тебя и смешать с грязью поднимут тебя на самый высокий пьедестал. Чем сильнее они будут втаптывать тебя в землю, тем выше ты взлетишь. Я и мои крылья, у меня всегда была я и мои крылья. А больше мне ничего и не нужно.
Ты проснешься, как только дочитаешь этот текст. Я долго снилась тебе. И я приду к тебе вновь. Жизнь не так проста, мой милый, не так проста...

Я стоял в руках с пустым конвертом и кажется всё что она хотела мне написать было уже в моем сердце. Я всегда слышу ее голос. Она то смеется, то что то напевает: странными путями кладбищенская тропка... Запахло ее духами, сжалось что то в груди и наконец то я узнал что такое - тоска. Тоска по тому, чего не было и не будет. Тоска по утраченному и несбывшемуся. Тоска по жизни, которая уже прошла. Тоска по людям, которых не существует. Они жили когда то. Мы все когда то жили.
Прежде, чем убрать конверт внутрь куртки, в левый нагрудный карман, к самому сердцу, я перевернул его и увидел знакомый почерк. Это был ее почерк. Она написала:

Всегда чужая
Иза Адова
...

Она знает как ее зовут, она помнит. Она всегда была мудрее меня.

- Я слишком долго жила, - услышал он ее голос.
- Ты никогда не называла меня по имени, - с укором сказал он ей, - я не знаю как меня зовут.
- Я тоже не знаю, - кажется она пожала плечами, - только ты можешь вспомнить свое имя.
- Значит мне есть зачем жить, - тихо произнес он.
...

- Иза! - кричала Морена пытаясь ее догнать, - Изааа!
- Чего ты орешь? - недовольно проворчала Иза перевернувшись на другой бок, - Соседей разбудишь, ночь на дворе.
Где то на шкафу под самым потолком спал Домовой в обнимку с черным котом. За окном шел снег, но говорили скоро придет весна.
- Я думала ты куда то уходишь, - встревоженно сказала Морена, - Ада передала тебе кулон, а Феодора пирогов с рыбой.
- Я никуда не ухожу, - сурово говорит Иза, - Я никогда никуда не уходила.
- Это радостная весть, - говорит Морена, - в конце концов мы понимаем, что всё неизменно.
- Мы будем вечно задавать друг другу вопросы, на которых нет ответов и делать расклады, которые не понимаем, - Иза смеется, - Я умею варить глинтвейн и у меня много кошек. Ни одна вечность меня не напугает.
- Кажется я начинаю понимать карты, - улыбаясь говорит Морена.
- И что же они говорят тебе? - спрашивает ее Иза.
- Они мне сказали, - переходит на шепот Морена, - они мне сказали, что нас выдумала женщина, у которой не все в порядке с головой.
- Так и сказали? - удивляется Иза.
- Так и сказали! - говорит Морена и обе безумно хохочут.
Кажется от их хохота просыпаются все соседи, кажется от их смеха весь мир переворачивается с ног на голову. Где то под снегом желтеют одуванчики, а Луна наконец то карабкается обратно на небо. Она тяжело дышит и всем своим видом демонстрирует недовольство. За столько времени, за столько веков и ни одной лестницы в небо! Всё сама, опять всё сама.
- Она будет в бешенстве, - отсмеявшись говорит Иза.
- Как сказать, - говорит Морена, - ведь она знает, что и ее кто да выдумал.

Падает, падает, падает снег. Завтра наступит весна. Скрипнут качели и кончится песнь, что бы заново кем то быть спетой. Придет с рассветом весть благая, войдем с рассветом в этот мир. В тот мир, что вечно будет помнить смешных, нелепых, глупых нас. В тот мир, что вечно будет помнить смешных, нелепых, глупых нас...

До рассвета один час.