И остави нам долги наша

           Блажен я, посетивший мир в его минуты роковые. Насчёт минут  Тютчев дал маху. Блаженно больше века всё наше население.
          Блаженные мама, её младшая сестричка, дедушка Лелёта и бабушка Соничек вчетвером заслонили посетившего оккупированный мир младенца. Где таких как я утилизировали совместно с теми, кто посмел меня не сдать фашистам. Среди таких и соседи, чья козочка заменила своим молоком отсутствующее материнское. Соседи, чья мельница   помогала выжить мучной пылью и отрубями. Соседка, акушер и педиатр. И просто так добрые люди Ближних Мельниц. Что я мог понимать в младенчестве? Но до сих пор люблю тех людей. И мельницы. И коз.   
           К четверым, заслонившим меня,   слово «люблю» - не то слово. Воспоминаний – пятнышки. Термина нет. А чувство невыразимое. И живёт.
          Потом моё младенчество закончилось, утилизаторы сбежали. Кванты счастья сначала приходили в треугольных письмах. Потом, огромные, с теми, кто их писал. С папой! Потом с его родителями, узнавшими, что зачатый перед войной внук выжил, и даже успел подрасти.
Знакомств с вернувшимися родственниками не помню. Наверное, заржавели петли у калитки, когда-то давно пропустившей в мою душу папу с фронта, и тех четверых, которые роднее, чем любимые.  А ведь из Казахстана вернулись ещё дедушка Берко и бабушка Геня, которые заочно любили своего первого внука. Мне это объяснили, познакомили, и я их тоже, должно быть, полюбил. Дедушка Берко, правда, как-то очень быстро ушёл. Воспаление легких. Бабушка с папиной сестрой тетей Идой, врачом и фронтовичкой, жили в странной квартирке на третьем, чердачном, этаже дома на Преображенской. Странной, потому что только юмором настоящего одессита можно объяснить эту комбинацию из тридцати  общих несчастных квадратных метров.
- Какая разница?- считала  тетя Ида. -Лишь бы не было войны!
          Повзрослев, я понял, что тётя, особенно в штатском, была очень  миловидной. Да только война   братские могилы заполнила женихами. И военврач переквалифицировалась  в патологоанатома. Окна её одноэтажной прозекторской военного госпиталя находились высоко над, тогда ещё  Пролетарским,  бульваром, но папе хватало роста видеть антураж за спиной у тети  Иды. А меня и тянуло  к папе на плечи, и страшно было посмотреть.
          Как женщина, ежедневно заглядывающая в  тела умерших, тетя была решительной, капризной и безапелляционной. Вы ж понимаете. Офицерские погоны, такая профессия, плюс эти качества - плохие помощники выйти замуж и родить нам с сестрой кого-нибудь двоюродного. Болезненная бабушка Геня нервничала из-за Иды. Плюс эвакуация, потеря мужа - всё отражалось на её лице.
          Совсем еще не старая, она была усталой, разбитой, постоянно вздыхающей женщиной с плохими зубами и заметными черными волосками в уголках верхней морщинистой губы. Мне бы пожалеть её, настрадавшуюся не меньше других. А я, когда меня там оставляли, тынялся  по закоулкам их квартиры, скучал, ждал, пока заберут, вежливо стараясь не пропустить свою реплику в разговорах.
А бабушка нараспев, с еврейско-казахским, наверное, акцентом, спрашивала, вздыхая:
-Кетцл, ты вырастеш болшой хороший жастар? Вьюнош, да?
-Да, бабушка.
-И будеш, внучик, образованный как папа?
-Конечно, бабушка.
-Я буду самый щасливый бабушка, когда тибе додут первая получка…
          Это моя неточная, жалкая попытка передать нюансы речи бабушки, бытовым языком которой был идиш. Меня, школьника, сына педагогов, так и  подмывало поправить каждую ошибку, но старшим перечить нельзя.
          И какое счастье, что одноклассники не видят и не слышат! Не дай, Боже!
- … и  ты ж с первой получки таки купиш бабушке шалахмонес?
Я не обращал внимания, считая что она шутит. До настоящей  получки были школа, университет, армия. Только через много лет, в том же Казахстане, я реально осознал, что плохая речь не означает глупость. А ведь  равнодушно сторонился  человека, без которого меня бы не было. Что стоило взять инициативу в свои руки, спросить о ее детстве, об их с дедушкой  любви, об эвакуации? Как ранило, наверное, бабушку моё тупое безразличие к ее попыткам выстроить мостик в будущее, где ее совсем  не будет! Ведь понимала, что, кроме нас с Асей, внуков ждать бесполезно.
          Тем временем к нам приехал дядя Боря, папин однополчанин, молодой поляк Болеслав Адамович Глейгевихт. Поступать в университет. Он успешно сдал экзамены, и переехал в общежитие, к нашему с Асей огорчению. Но, самое фантастическое, параллельно возник его роман с тетей Идой, которая привычно несла крест незаслуженно незамужней.
          Дядя Боря был светлым человеком, с доброй душой! В него нельзя было не влюбиться. И все, мало-мальски знающие толк в любви, стали ждать развязки. Но вы ж помните, она была патологоанатомом, решительным, капризным и безапелляционным. Она аккуратно вскрыла ситуацию своим острым прозекторским умом. И пришла к выводу, что
после медового месяца наступят голодные годы, ибо Болеслав студент, у которого ни кола, ни двора. Только поношенная лейтенантская шинель и койка в общежитии на Пастера. Без перспектив. И что такое? Подумаешь, послевоенная Польша.
          Тут бы ей решительно вспомнить, что какая разница? Лишь бы не было войны!
          Но в результате вскрытия любовь скончалась. Все были в шоке. Я не могу поверить в эту дикость. Скорее всего, в то время нельзя было безнаказанно выйти замуж за иностранца. И говорить, что нельзя, тоже было нельзя.
          Мы еще трошки  подросли, дядя Боря получил диплом учителя и вернулся в Польшу. С душевной раной всё в той же задрипаной шинели.
          А тетя Ида? Она безапелляционно ждала принца. Потом, решительно, друга. Потом… …Вы же знаете, чем это кончается.
          Но в данном случае вы ошиблись. Когда надежда умерла у самого наивного родственника, мы узнали, что появился симпатичный дядя Яша. Так что её недолгая старость прошла не одинокой.
Однажды, уже в зрелые годы, в «Правде» мелькнула знакомая фамилия. Ученый с мировым именем академик Болеслав Адамович Глейгевихт по пути из Вроцлава в Вашингтон прочитал в МГУ потрясающий цикл лекций…
          Все мои персонажи давно уснули вечным сном. Недолюбленные и обожаемые. Академики и малограмотные. Математики и патологоанатомы. Греки, славяне, евреи, поляки. Простите меня, дорогие! Я так и не купил тебе, бабушка, гостинец с первой получки. Я из первой получки ничего никому вообще. И много других несправедливостей натворил. Но мостик от дедушек и бабушек к сыновьям я протянул. Вот он.
          И теперь тревожно вслушиваюсь в реакции собственных внуков.