Мой передвижной дом, гл. 10

Писатель не мог долго удерживаться на дрожащих, шагающих  по сантиметру его беспокойства глаз бомжа.
Они вышли на прогулку.
Гавриш отвёл внимание в сторону, за плечо Калабишки, где шумело, раскрасневшееся море в зареве повисшего над ним багряного солнца,  растапливающего сверкающие в мёртвой чешуе корки льда.
«Несчастье может обрушиться на моряка и в бурю, и в штиль, но море посылает его вовсе не из ненависти или презрения. Море не ведает ни ярости, ни гнева. Оно никогда не протянет вам дружеской руки помощи. Оно просто существует — огромное, могучее…», - вспомнились слова Каллахена.
- Нет, я ее не убил. – Ответил бомж, наконец, переминаясь с ноги на ногу. - Она меня убила.
Оба направились дальше. Калабишка продолжил:
- Прилежно утром летом, летом моя девочка, юная, приводила родительскую кормилицу на одно и тоже место, лишь постепенно меняя круг ее рациона, перевязывая верёвку с одного дерева, к другому. И так: изо дня в день, с утра до полудня. А во второй половине – уводила.
За лещиной лежали два старых почерневших ведра, в которые набиралась вода из  ручья, что струился рядом, в овраге. И поилось животное.
Одно  ведро было дырявым, и из него точилась тоненько струйка. Это ведро подгоняло девушку бежать скорее, чтобы не растерять всю воду. И именно его она первым подставляла к жаждущей корове, которая тут же опускала в него свою скуластую морду.
Я жадно следил до последнего за резвым бегом туда и назад юной леди, улавливая, как бодро подскакивает ее молодое тело, минуя кочки. Иногда она останавливалась, тёрла ногу, напоровшись, на высокорослый куст, потом бежала дальше. И я ощущал, как пахло от неё, когда она тёрла ногу – кисловатым запахом полевого хвоща…
Когда моя знакомая спускалась к ручью, я подбирался к ее настилке и видел – все оставалось по-прежнему: мобильный телефон, ситцевый платочек в яркую медную точку, книжка. Книжка содержала какую-то романтическую историю о двух влюблённых, и от неё так же источался запах  кожи девушки, дыханием будущей незнакомой весны.
Я держал книжонку в руках и думал странные вещи.
Мне казалось, будь бы я владельцем этой книжки с замасленными, потрёпанными краями страниц, я был бы женат на хозяйке этой книги, заочно. Я вполне мог бы смирился с тем, что моя молодая супруга, будто б надолго, на десятилетия, уезжала от меня далеко, избранного ею, в далёкие места. И лишь однажды мы встречались…
И только мне этого и было бы довольно, через край. И щупленькая книжонка счастлива была бы не менее оттого, чтобы я так же держал  ее в своих крепких руках, прижимая, думая, зная, чувствуя, как глаза этой девушки бежали по бриллиантовым строчкам.
Ведь я никогда по-другому не мог бы быть с ней.
Но чувствовать и слышать в реальности мне приходилось только то, как начинали взвизгивать и скрипеть сухими связками ведра, переносимые ею, поднимаемые из оврага. Мне нужно было спешить. Я бросал книгу, ретировался в укрытие.
Предоставив животному питье, оставив корову, она бросалась в тень мягкой, волосастой, широколистной травы и читала там, или дремала, или болтала по телефону с кем-то. Ее белые стройные ноги то и дело подскакивали вверх в зависимости от настроения, от настроения и того, с кем велась беседа.
А иногда обе они вытягивались стрункой, задирая платье донельзя, и обе долго, оголёнными так стояли. Она, кажется, сама любовалась ими.
Что нужно было мне? Думать свои думы, свои задачи, а не об этой девушке.
Нет? Наслаждаться ее присутствием? Ее молодой жизнью?
Да, размышлять о ее молодости, будущности, о том, как она выйдет замуж, будет счастлива… Зачем мне это?
Но она наверняка была совсем не той из женщин, которых я знавал. Бескорыстная. Так думал я.
И когда муж в бессилии, утомлении, распластавшись под грузом своих рабочих проблем поглядит на свою жену, она подойдёт, обнимет его нежно и станет спрашивать обо всем… Что, мол, почему?
И вот, теперь, наверное, так часто, так мило и долго беседует с женихом  по телефону, звонко смеётся…
Моя набитая обида на женщин говорила мне голосом моего одиночества, что я во всю жизнь жестоко ошибался. Что в мире, на самом деле, имеются отличные, не поддающиеся никаким теориям девушки, женщины. Их просто нужно искать, чтобы потом любоваться. И вместе с тем - любоваться собой.
«Ах, как это, наверное, здорово!», - Думал я и прожёвывал комли травы, выдёргиваемые мною тут же, рядом с собой.
Я думал и о том, что главной причиной моего жизненного одиночества - это постоянное желание уединяться. Какая-то ненормальная тяга.  Не ориентируясь на внимание других. Меня всегда выкашивало из общего строя, уводило куда-то в чёртову сторону, в затишек… А люди - что? Им это надо? Вслед глядели. Да и недолго.
Мне захотелось поговорить с этой девушкой. Мне показалось, она способна разрушить старую, итак полуразваленную крепость. Когда-то построенную из великолепно прокалённого  кирпича. Но если поддеть лишь плечиком, - вся эта громоздкость  рухнула бы. И эта девушка…
На меня что-то находило, я поднимался на ноги во весь рост, видя издалека, метрах десяти, - ее всю. Просторный сарафанчик, крохотные карамелевые ступни с ровными пальчиками, расширяющимися и поддакиваемые, проветриваемые протяжным ветром, шныряющим в  макушках трав.
Ублажить свою обиду, растерянность на все, на все… Можно ли было срочным психологическим наскоком?
Если бы она знала, что ничего плохого я не хочу, только поговорить… И когда я приближусь к ней, присяду на корточки рядом, лишь мгновением позволю себе, в последний раз облюбовать ее всю, и тут же убивая этот интерес навсегда… Перекинулся бы с ней несколькими словами…
На меня находило это такой мёртвой дурной хваткой, что я обдумывал, что я скажу в первую очередь.
Если бы она знала, как нещадно во мне все перемещалось, клокотало, пыхтело, как из старого паровоза… Принуждало верить…
Да услышит ли? Испугается ведь…
Все мы в этой жизни воспитываемся. В основном, будучи предоставленными самим себе, берёмся этакой весомой лопатой перекапывать свой огород, в котором посадила нас жизнь, и в котором невесть, что уже наращено с малых лет...
 И где-то, обязательно есть, где-то в сторонке, место, выполотое налысо широким ржавым клинком мотыги, предусмотрительно с самого начала...
Там - отчищенное от напутствий, рекомендаций, зависти, зависимостей и есть - одиночество.  Часто надолго мы там приседаем, на годы, с грустью и отвращением наблюдая рост толстенных сорняков. Видим какие дикие  травы населяют наше место. И жизненное пространство остаётся лишь одиночество... И от него, чудно, мы всю жизнь стремимся избавиться.
- Странное восприятие одиночества. – Заметил писатель.
- Нет, не странное. Дальше поймёте.
Итак, я прокручивал себе все это. Как бетонный смеситель колбасит мокрый щебень.
Посмеиваясь, не без этого, наплыву небывалых мыслей. То приседал, то вскакивал, то делал вперёд шаг вперёд, то бросался назад в своё укрытие, кувыркаясь там. А потом представлял себе, как моё поведение выглядело бы со стороны.
И рвалось нестерпимо хохотать громко на всю поляну. Сумасшествие!
Тогда я зажимал себе крепко-накрепко рот и прикусывал губу, откуда наваждениями шли эмоции.
Однажды, моя девушка поднялась, огляделась, установилась именно в место моей дислокации. Стояла несколько минут, присматривалась. Она могла очень просто - пройти чуть-чуть в глубь леса и там обнаружить меня, корчащегося в ветках. Насколько мог я отползти.
Девушка то глядела, то обращалась к своему мобильному, выщёлкивая пальцами в нем звуки. Капитель приглушенных тонких нажимов клавиш был хорошо различим мне.
 И тогда становилось не до смеху. Ведь она могла вызвать кого угодно. И мечта, эфемерия моя – на все четыре стороны... Навсегда… Как не было ее, так и нет.
Тогда тоска, грусть, смех пирогом застревали в моей глотке. Я лежал и отирал слезы от дурного давешнего состояния.

***

- Итак, я прокручивал себе все это, наедине, посмеиваясь. Я видел, как девушка села на место, оставляя мне свободу действий. А действий совершать никаких я не хотел.
Я обедал, когда увидел, что юная леди пошла отвязывать корову и вести ее в посёлок. Пригнувшись, чтобы совершенно скрыться в траве, я едва не подавился  коржом, который намешан был во рту. Закашлялся давясь.
Дрянные сухари... Как они мне надоели! То желудок болел, то воду кипятить  - не накипятишься.
«Отправиться бы мне с этой девочкой в местный магазин», - придумалось мне, и с этими словами только больше поперхнулся. Кашель держал изо всех сил. Корж прыскал во все стороны... Наконец,  справившись, я лёг на бок и глубоко дышал, пытаясь успокоиться.
Так вот. Она ушла  и я занялся собой. Напивался водой, полоскал рот.
Потом взялся пересмотреть продукты и понял, что идти в магазин просто необходимо. Подумал, побродил и отложил поход на завтрашний день. Заодно тщательно стал продумывать план, как  мне внезапно встретиться на пути девушки, и как с ней пойти в посёлок. Так сказать, за компанию. Там и поговорим.
А о себе так: вот, мол, забрёл в лес, искал сторожку, заблудился, и прошу показать дорогу в посёлок. Главное здесь завязать беседу. Не такой уж я страшный, чтобы со мной нельзя завязать беседу, а?
Ну, а потом скупиться в магазине и, пожалуйста, покинуть этот лес навсегда.
«Может быть, - думал я, - в моей башке что-то перевертится, может быть, я изменюсь к людям, устроюсь на работу, возьмусь этак за нормальную жизнь, как это ещё называется»?
До самой ночи я обдумывал встречу, представлял темы, о чем можно поговорить с той девушкой. Представлял, как чудно все изменится к хорошему. Эх, падет старая крепость, рушится гнилая кровля…
Я выбрил бороду начисто. Выгладил лицо.
Ночью капал дождь сквозь щели моего шалаша. Я спал на одном боку.
Замерев я чувствовал, как проползла лесная змея с ярым меандровым рисунком на спине, блестящим при луне, как протащилась она по моим ботинкам, скользя и скрипя брюхом. Гадюка есть гадюка.
Жилье, значит где-то рядом ее, - подумал я.
Утром чувствовал себя разбитым.
Но слово - это слово. Отсрочек не жди. Нужно было действовать.
Я не исключал варианта, что девушка меня испугается. Одна в лесу и вдруг  незнакомый человек… понятное дело.
Я тогда пересмотрел план и решил встретить ее ближе к посёлку. Чтобы она чувствовала себя в большей безопасности.
Все раннее утро я повторял заученные фразы, с которыми вступлю в разговор, и между тем, ловил сырые ювенальные капли, ритмично падающие с крыши моего жилища прямо мне в рот.
Шелест платья, глаза. Какие могут быть ее глаза?
Слышать ноты ее голоса, предполагать, о чем она думает... Эх! Нащупать, так сказать, в человеке главное. Я мог бы, мог бы по-другому все, но... Что мне стоило ее напугать?
Нет, я хотел слышать  мирный перелив голоса…
сомневался: оставить все на послезавтра? Позволить себе ещё раз увидеть разоблачённой ее в дневном одиночестве? С книгой, телефоном... Полуобнаженной... Ее точка опоры в этой жизни - не моя точка... Я хотел бы знать и любоваться.
«Нет-нет», - настраивал я себя. Собирал в сумку неприглядные вещи, переодевался в новое, чистое.
Все утро, все то утро я прождал, мечтая, рассуждая и переживая. А она, пожалуйста, не появилась. Ни ее, ни этой коровы.
Может быть, думал я, вчера я ещё прогорел и девушка что-то заподозрила? Поняла, почувствовала, что не одна в лесу?
Но и мне тогда что тут мылиться ? Поднялся, отряхнулся, пошёл сам за продуктами в село.
А день так уж перевалил за час, да солнце изрядно подвинулось.
«Нимфа моей жизни, я больше никогда тебя не увижу",- думал я.
Жаль, конечно. Умчала в свой институт… Люди - мотыльки, махнут пыльными крылышками и - в форточку, навсегда. А ты думай.
Итак, вступив на край села, определил направление и издалека увидел металлический короб ларька с распахнутым зарешеченным окошком. его раньше не было здесь. Недавно поставили. Местный продуктовый, наверняка - решил я. Ну, и направился.
Тщательно вытер подошвы обуви перед входом, толкнул дверь.
Ларёк был напичкан продуктами.
Все неряшливо навалено кучками на полках. Я б эдак каждую снедь сориентировал по местам. Пакеты с кашами расставил, - одна к другой, стопочкой - смеси и  все такое, бутылочки с соусами наклейками наружу повернул бы.
- Здрастье, - сказала полная продавщица с маленьким носом, со сбитой чёлкой под набекрень повёрнутым козырьком кепки.
- Добрый…- ответил я и стал перечислять то, что мне нужно было.
Продавщица не отводила глаз от меня как-то странно и почти не слушала, мне так показалось, или слушала каким-то другим местом, или думала о чем-то своем?
Меня даже поразил ее сосредоточенный взгляд.
Мой нос принялся водить выше ее головы, чтобы тюкнуть повторно то, что мне нужно  из продуктов.
- И хлеб, - закончил я.
- Вы не здешний? – Спросила она, шевельнув пальцами-колбасками, уставленными на стойке. Нос ее крохотный обострился и побелел.
- Проездом, - ответил я.- А что?
- Откуда же это?
- Да, так...
- На машине?
- На машине? Да.
- А машина ваша где? – не унималась она.
Не понятно.
Я подумал: "Иди ты к черту!"
- Так где же? - переспросила она.
- Что?
- Машина.
- Там. - Я недовольно поморщился, не стесняясь своего истинного настроения.
- Там да? - Продавщица прокатилась по моим рукам.
 "Может, хватит изучать?" - Подумал я и не менее нагло уперся в ее зрачки.
-  Так, ну, я сказал вам что. Ещё масла граммов сто, и хлебца... - Обратился я, убирая свой взгляд.
Продавщица, развернулась ко мне широкой спиной и ровно, глядела туда, куда я указывал.
- Пакет? – Сказала она в сторону полок.
- Что?
- Пакет.
- Нет, я и так.
- Далеко идти? – Говорила она, все ещё находясь ко мне спиной.
- Ну, я это...
- К машине, значит, ага, - пробубнила продавщица как-будто сама себе.
Она повернулась к прилавку и стала щелкать счетами.
И вдруг. Да, это случилось. Я не так стоял или наклонился. Из моей куртки вывалился край большой кухарской вилки из мангального набора. Я ее всегда с собой брал. от собак отбиваться. И теперь рогатина вывалилась, блестящая стальная.
 Глаза тётки - продавщицы медленно сползли и уперлись в вилку. Лицо ее выросло в раза три. Глаза что не треснули.
Ее, дуру, будто подбросили, она замотала перед собой своими колбасками, распялила свой  рот. Заорала, что уши заложило и бросилась вон. Под ней рассыпались какие-то хрустящие пакеты.
 Тьфу ты!
 Я остолбенел.
Все вроде было нормально.
Перед выходом из лесу я долго смотрелся в ручей. Трусил штаны, ботинки натер щёткой. А вилка, ну  и что? Ах, эта дряная вилка...
Я услышал, как за ларьком, со стороны, куда выскочила продавщица, завелась  суматоха. Пошёл на выход. Прицепился через порог и пулей выскочил наружу. Выскочил, а тут тебе - сумасшедшая. и, знаете ли что? С ломом в руке.
То есть кардинально изменилось ко мне отношение, по неизвестной мне причине.
Лицо ее итак неприятное побурело, подскакивал глаз. Она замахнулась.
Я рванул. А что еще? Рванул со всех ног.
Я побежал по главной дороге в центр посёлка, не в лес же сразу! Продавщица преследовала.
Что творится на белом свете! Раньше такого не было. Может быть, тут все с ума посходили?
Сколько из какой-то вилки суматохи вышло! Оглянулся, отдышался. Продавщица изрядно отстала, но голос ее слышен был на всю улицу.
Я бросился через огороды, и снова на дорогу. Усадьбы, одна к одной ладно прилегали друг к другу и каждому - свой участок.
Пробиться некуда.
Я увидел вдали отдельно стоящее здание и понял, что то сельсовет и направился к нему.
«Хоть тут меня должны понять, оградить от сумасшедшей! - Думал  я. - Или она при мне спятила?"
Я и не предполагал, что что-то круче сей радостной серёдки дня может произойти, и что жаловаться мне совсем не придётся, вот бежать дальше...
 Я влетел в пустой коридор сельсовета и упал на один из металлических стульцев в дерматиновое сидалище.
Вытирая пот трясущимися руками, не понимая, как меня можно было довести до такого состояния, я вынул вилку из пиджака, положил ее на стол, располагающегося все тут же, рядом. Махнул рукой по лбу, по щеке и обнаружил, что одна из них была несколько более шершавей, чем другая, то есть, значит, менее побритой.
«Но нельзя же из-за этого бросаться на мирного гражданина! И на лице моем не написано, где я перебиваюсь, ночую. И  машина имеется ли у меня? На лице это не прописано никак!»
Мне даже стало не то, что обидно – вкруть обидно. Юридически не оправдано поведение продавщицы. Как такую могли поставить в магазин, не понятно!
«Может быть, - прошла мне ещё раз идея, - тут все такие?»
Но лицо той юной леди, которая каждая утро шла из этого посёлка, возникло передо мной. И идея  отпала.
Я сидел, откинув голову назад. Мокрый затылок основанием уперся в сырую холодную крашенную стенку. Не знаю, сколько бы я так просидел. И как бы я встретил мою продавщицу, голос которой уже гремел по улице. Я не понимал, отказывался понимать… Она просто рыскала, просто преследовала меня, чтобы достать, чего-то добиться…
Механически я глядел на доску объявлений и тут челюсть моя отпала. Передо мной большим эскизом был выведен фоторобот. Фоторобот Васильевского маньяка. И, черт дери, он был похож на меня, если не в ста процентах, так - на семьдесят!
Вот, где собака зарылась... вот о чем я вам говорил. Вот где наши дорожки с тем преступничком скрестились! Понимаете, случайность...
От улицы, за дверью сельсовета, в холодке находясь, и остыв совершенно, я слышал не только крик знакомой вам продавщицы, там уже - аккорд голосов1
Я ощутил, как лицо моё исказилось, как ноги подскочили, что судорогой потянуло. Про боль в ноге, я забыл. Вскочив, схватив дьяволову вилку, я бросился в первый попавшийся мне на глаза кабинет.

11