Бахыт. Фестиваль. 2

    

 

 

                12.12.2021.

  Фестиваль поэзии на Байкале - это, по сути, тусовка поэтов из разных городов и стран. Все, кто побывал один раз, уже не могут без поэтического обаяния иркутских творцов. Ни разу не встретила я человека, который бы сказал: "Что? Фестиваль? Ну, нет". Поэтому, в основном, присутствуют одни и те же, которые друг друга знают и знают, куда едут. Но каждый год вливаются новички, которые сразу чувствуют себя в своей стихии. Например, Ивкин. Художник из какого-то города. В первый же день он разговорился с хозяином турбазы и подрядился ее разрисовывать. Как- то мы пошли купаться в Байкале. Конечно же, нашелся человек, который знает теплое место. Мы шли километров пять. Когда пришли, вода оказалась ледяная. Мне как местному жителю захотелось показать москвичам, какие мы, сибиряки, закаленные. Я давай хлюпаться, как морж. А что сделал скромный Ивкин? Он искупался, потом вышел на берег, снял с себя все, как нудист, спокойно переоделся в сухое. Вот он такой, спокойный и невозмутимый Ивкин.

  В течение года люди общаются уже другими способами, а здесь - неделя совместного проживания, питания, экскурсия, выступлений, банкетов, поездок по Иркутску, Листвянке, прогулок по Байкалу, мастер-классов и, конечно, стихи, стихи, стихи из уст самих авторов. Это огромная площадка для общения, семейный отдых, потому что, кто может, приезжает семьей. Дети общаются между собой и со взрослыми тоже, носятся по берегу Байкала. Вечером - костер с гитарой, разговорами и стихами. Временный пионерский лагерь.

  Всегда Фестиваль происходит на территории турбазы или отеля с неизменной большой площадью на свежем воздухе. Чаще это происходит на турбазе на берегу Байкала. Там, где теплая вода летом. Залив называется Малое море. Впервые я побывала на этом мероприятии в две тысячи девятом году, это впервые мы всей семьей побывали на Малом море, хотя живем в четырех часах езды от него. Младшей дочери было два с половиной года, вода была теплая, и Лизочка в буквальном смысле из воды не вылезала. Еще мы купили ей в местном магазинчике плавательный круг (черепаха или лебедь), и она прекрасно в нем сидела,держась за шею животному или птице (позднее вспомню, что именно это было).Я была в шоке: вода по температуре, как в Черном море. А мы не знали, что такое чудо есть рядом. К тому же вода прозрачная и настолько чистая, что мы набирали ее в бутылки и тут же пили. Нам так понравилось загорать на горячем песочке в бухте, что по окончании фестиваля сняли домик в маленькой деревушке и жили там еще несколько дней.

  Правда, потом, когда мы приезжали, вода не была такой теплой, но плавать и загорать всегда можно. Ходила я все время в черном платье в горошек, Лизочка шла сзади, держась за край платья, как слоненок держится за хвостик матери.

  Территория турбазы, где проводится праздник стихов, всегда большая, есть где развернуться и детям, и взрослым. Первый раз одни жили в благоустроенных деревянных корпусах, другие - в юртах с освещением и обогревателями, со спальными мешками, третьи - в палатках.

  В тот раз Бахыт Кенжеев выбрал палатку. После Америки решил, наверно, вспомнить юные годы.

  Перескочу во времени. На прошлом или позапрошлом фестивале женщина мне рассказывает:

  - Были мы в Нью-Йорке. Приезжаем в гости к Бахыту. Хотели увидеть его и с кое-кем встретиться.

  - О, заходите, это надо отметить, - и достает чачу.

  Через какое-то время мы напоминаем, что есть еще и деловой вопрос.

  - Все, сейчас пойдем.

  Идем.

  - Надо зайти в это кафе, посидеть.

  Зашли, посидели. Дальше пошли.

  - Сюда тоже надо зайти.

  И так несколько раз. Долго водил Бахыт нас по городу. Потом все-таки довел.

  Выяснилось, что было-то рядом.

      В первый раз, когда я его увидела поэта Кенжеева, он вышел на деревянную сцену читать стихи с ноутбуком. Что читал, не помню точно, но можно восстановить. А пока можете посмотреть некоторые из его стихов, чтобы иметь представление.

        ...

 

     В блокноте, начатом едва,
     роятся юркие слова,
     что муравьи голодным комом
     у толстой гусеницы. Знать,
     ей мотыльком уже не стать,
     погибшей деве насекомой.

     Хорош ли образ мой, Эраст?
     Кусают, кто во что горазд,
     друг другу ползают по спинам.
     Осилят в несколько минут
     и, напрягаясь, волокут
     на корм личинкам муравьиным.

     Бытует в Африке молва -
     кто поедает сердце льва,
     наследует его отваге.
     Но до сих пор не видел я
     ни мотылька из муравья,
     ни слов, взлетающих с бумаги.

     Искусство - уверяют - щель
     в мир восхитительных вещей,
     что не постичь рассудком чистым.
     Я в этой области эксперт,
     пускай зовет меня Лаэрт
     неисправимым пессимистом.

     Жар творчества и жар печной -
     вот близнецы, мой друг родной.
     Воспламеняясь повсеместно,
     из жизни мертвое сырье
     творят, чтоб превратить ее
     в паек духовный и телесный.

        ...


    

     Нет, не безумная ткачиха
     блуждает в кипах полотна -
     ко мне приходит тихо-тихо
     подруга старая одна,

     в свечном огне, в кухонном дыме
     играет пальцами худыми,
     свистит растительный мотив,
     к коленям голову склонив.

     Я принесу вина и чая,
     в неузнаваемой ночи
     простую гостью угощая
     всем, что имеется в печи,

     но в город честный, город зыбкий,
     где алкоголик и бедняк,
     она уходит без улыбки,
     благословенья не приняв,

     и вслед за нею, в сердце ранен,
     влачится по чужой земле
     на тонких ножках горожанин,
     почти невидимый во мгле.


            ...


    
     Любому веку нужен свой язык.
     Здесь Белый бы поставил рифму "зык".
     Старик любил мистические бури,
     таинственное золото в лазури,
     поэт и полубог, не то что мы,
     изгнанник символического рая,
     он различал с веранды, умирая,
     ржавеющие крымские холмы.

     Любому веку нужен свой пиит.
     Гони мерзавца в дверь - вернется через
     окошко. И провидческую ересь
     в неистовой печали забубнит,
     на скрипочке оплачет времена
     античные, чтоб публика не знала
     его в лицо, - и молча рухнет на
     перроне Царскосельского вокзала.

     Еще одна: курила и врала,
     и шапочки вязала на продажу,
     морская дочь, изменница, вдова,
     всю пряжу извела, чернее сажи
     была лицом. Любившая, как сто
     сестер и жен, веревкою бесплатной
     обвязывает горло - и никто
     не гладит ей седеющие патлы.

     Любому веку... Брось, при чем тут век!
     Он не длиннее жизни, а короче.
     Любому дню потребен нежный снег,
     когда январь. Луна в начале ночи,
     когда июнь. Антоновка в руке
     когда сентябрь. И оттепель, и сырость
     в начале марта, чтоб под утро снилась
     строка на неизвестном языке.



               ...

         Вот человек, которому темно, -
     по вечерам в раскрытое окно
     он клонится, не слишком понимая,
     о чем шумит нетрезвый пешеход,
     куда овчарка старая бредет,
     зачем луна бездействует немая.

     Зато с утра светло ему, легко -
     он молча пьет сырое молоко,
     вступает в сад, с деревьями ни словом
     не поделившись, рвет созревший плод
     и скорбь свою, что яблоко, жует,
     на солнце щурясь в облаке багровом.

     Так черешок вишневого листка
     дрожит и изгибается, пока
     простак Эдип, грядущим озабочен,
     мечтает жить, как птицы у Христа,
     не трогать небеленого холста
     и собирать ромашки у обочин.

     Да я и сам, признаться, тоже прост -
     пью лишнее, не соблюдаю пост,
     не выхожу из баров и кофеен.
     Чем оправдаться? От младых ногтей
     я знал, что мир для сумрачных вестей,
     а не для лени пушкинской затеян.

     Я был другой, иные песни пел,
     а ныне - истаскался, поглупел,
     присматриваясь к знакам в гороскопе
     безлюдных парков, самолетных крыл,
     любовных строк, которые забыл
     сказать своей похищенной Европе.

     Так человек согнулся и устал,
     и позабыл, как долго он листал
     Светония, дышал табачным дымом
     под винный запах августовских дней -
     чем слаще спать, тем царствовать трудней
     в краю земном, в раю необратимом.


             ...


     Ну куда сегодня пойти с тобою?
Ветерок сентябрьский осушит слезы.
Пробегает облачком над Москвою
акварельный вздох итальянской прозы,
и не верит город слезам, каналья,
и твердит себе: "не учи ученых",
и глядит то с гневом, а то с печалью
из норы, оскалясь, что твой волчонок.

Проплывем дворами, за разговором,
обрывая сердце на полуслове,
и навряд ли вспомним про римский форум,
где земля в разливах невинной крови,
и забудем кубок с цыганским ядом –
кто же ищет чести в своей отчизне.
Ты вздохнешь "Венеция". Только я там
не бывал – ну разве что в прошлой жизни,

брюхом кверху лежа, "какая лажа! –
повторял весь день, – чтоб вам пусто было!",
а под утро, когда засыпала стража,
подлезал под крышу тюрьмы Пьомбино
разбирать свинцовую черепицу.
Даже зверю хочется выть на воле.
"Много спишь." "А некуда торопиться."
"Поглядел в окно, почитал бы, что ли."

Ах, как город сжался под львиной лапой,
до чего обильно усеян битым
хрусталем и мрамором. Пахнет граппой
изо всех щелей. За небесным ситом
хляби сонные. Лодка по Малой Бронной
чуть скользит. Вода подошла к порогу.
Утомленный долгою обороной,
я впадаю в детство. И слава Богу.

                ...


      Она была собой нехороша:
сухое, миловидное лицо
коль присмотреться, отражало след
душевной хвори. Были и другие
симптомы: лень, неряшливость, враждебность
во время приступов. С ней было страшновато.
"Никто меня не любит, - утирая
слезу несвежим носовым платком,
твердила, - вс; следят, хотят похитить,
поработить." Но это, повторюсь,
не всякий день. Бывали и недели
сплошного просветления. Она
была филолог, знала толк в Бодлере
и Кузмине, печаталась, умела
щекой прижаться так, что становилось
легко и безотрадно. С белой розой
я ожидал ее в дверях больницы,
при выписке. В асфальтовое небо
она смотрела оглушенным взглядом,
и волосы безумной отливали
то черным жемчугом, то сталью вороненой,
когда она причесывалась, то есть
нечасто. Вдруг – солидное наследство.
от неизвестной бабки в Петергофе,
из недобитых, видимо. Леченье
в Детройте. Визу, как ни странно, дали.

Стоял февраль, когда я вдруг столкнулся
с ней в ресторане "Пушкинъ". Меценат,
что пригласил меня на ужин, усмехнувшись,
не возражал. Я запросто подсел
за столик, и воскликнул: "Здравствуй, ангел!"
Тамарин спутник, лет на семь моложе
моей знакомой, поглядел не слишком
приязненно, но все-таки налил
мне стопку водки. "Серый гусь, - сказала
она. – Сто сорок долларов бутылка,
но качество! Умеют же, когда
хотят!" Я пригляделся. Легкий грим.
Горбинка на носу исчезла. Стрижка
короткая проста, но явно не из
соседней парикмахерской. "Терпи! -
сказал ее товарищ, - упадут,
куда им деться. Точно, упадут!"
"Давай за это выпьем," - засмеялась
она. Мы дружно выпили. Тамара
представила меня. Мы помолчали. "Ладно, -
сказал я бодро, - мне пора в свою
компанию." "ОК. Все пишешь?" "Да,
а ты?". "Нет, что ты. Ну, прощай". "Прощай".