Сказание об Анжелике. Глава 32

Авторы Ольга и Дмитрий Лейбенко


XXXII
2008
Тогда, четверть века назад, я мог написать такое письмо. Но не отправить. Я не мог, не имел права ни тревожить, ни волновать её. Я видел, что всё идёт плохо, но не посмел бы и думать пытаться поправить свои дела за её счет. Такое письмо вряд ли могло быть написано, и уж никогда не могло быть отправлено.
Я сам засунул голову в печку, ноги у меня торчали с другой стороны, а свободными руками я подбрасывал уголёк то туда, то сюда и не хныкал. Никто не мог похвастаться, что видел меня слабым. Никто. Кроме Неё. Я же понимал, что так долго продолжаться не может. Я издавна приучился выносить трудности, и это стало нормой жизни. Всё бы ничего. Но моей жизни пришлись не по душе мои нормы. И она собралась внести свои коррективы, забыв предупредить.  Но здесь я скорей всего не прав. Она предупреждала. То треснувшей рамой мотоцикла, то рухнувшей рядом стеной, то предложениями подраться, исходившими от коллег или друзей, (Правда, когда я молча закатывал рукава рубашки, расстёгивал браслет и прятал часы в карман, их настроение почему-то менялось и заканчивалось невнятным бубнением насчёт следующего раза. Никогда не любил бить друзей, правда, одного пришлось ударить, когда он спьяну замахнулся на женщину, я метнулся между ними и врезал. Он приземлился без переднего зуба и желания продолжить общение жестами. До сих пор жалею, было бы времени чуть побольше, я бы сообразил врезать в челюсть. Друзья существуют не для того, чтобы их бить. Для этого всегда хватало и врагов. При желании всегда находилось множество достойных кандидатур.), то попытками ограбить меня на ночных улицах, то угрозами по телефону, то что-нибудь ещё. Я не желал замечать изучающих взглядов начальства, не хотел учитывать, что мои личные  невероятные успехи их не радуют, а скорее злят, я не желал видеть, что ненароком попадаю в какие-то очень странные истории с контактами с сильными мира сего. И не желал видеть, что всё ближе подбирается моя странная судьба, и что поворот уже не за горами. Отношения обострятся, друзья моего отца попытаются помочь, вывести из-под удара, командировать в Ленинград, но я медлил, не решаясь потерять возможность увидеть Её мельком, хоть раз в месяц, хоть несколько секунд. Когда же я наконец соглашусь принять их помощь, будет уже поздно, они опоздают, и я останусь один. А колесики невидимой машины продолжают  медленно вращаться, всё больше увеличиваясь в размерах, и по мере того, как меня медленно подтягивало к мясорубке, глухой гул и вибрация ста-новились всё ощутимее. Всё больше вступивших в игру не на моей стороне. И не таких выводили из игры. Ещё один раз, последний,  предложат  тихо отступить,  ещё один раз, последний, я откажусь. Уже происходит то, о чём не могли и подумать. Но я, молодой и здоровый, набравший по тестам при поступлении девять с половиной баллов из десяти возможных, двадцатитрёхлетний шатен с седыми висками, с безупречной анкетой, ни в чём не замешанный и ничего не боящийся, уже притиснут к мясорубке, и даже смерть Секретаря уже ничего не изменит. Поздно. Меня уже втянуло в мясорубку и выбросит, разделив на атомы.
. . . . . . . . . .
. . . . . . . . . .
– Там, где нельзя ничего изменить, изменить ничего нельзя. Можно только испортить.
…..Уже объявив о разрыве….. вскользь…..
«Ты рассказал обо мне своей маме?»
– Нет, я о таком не рассказываю.
Откуда этот ответ. Не иначе как чёрт подсказал. Но ведь я не мог ничего рассказывать о тебе, я был связан словом, данным тебе, что всё останется втайне. Конечно, что-то можно было рассказать, но я не хотел разбираться в этом, чтобы ненамеренно не выдать тайны. Я предупредил, что жду очень важного звонка от девушки по имени Анжелика. Поскольку я впервые сделал заявление, что жду звонка от девушки, мать сделала соответствующие выводы. А ты, конечно, может это была твоя последняя надежда простить меня, поняла это так – «я никогда ни о чём не рассказываю», («Было бы о чём рассказывать»).
. . . . . . . . . .
Если бы он умирал сейчас, я дал бы свою кровь, всё бы сделал, чтобы спасти, чтобы стереть слезинки с твоих глаз. Но что я могу дать сейчас, кроме цветов? Почему ты винишь меня в том, в чём я не виновен? Я был в это время за тысячи километров, я носил другую форму, и я ничем не мог помочь. Я даже не знал, что происходит. Ну хорошо, я должен был знать, но не знал, понимаешь? Хорошо, я виноват.
. . . . . . . . . .
2010
Сильно любить могут только сильные. Слабые любят слабо. Как живут.
По силе любви можно определить силу духа. Силу человека.
. . . . . . . . . .
2011
И ещё. Тогда, в октябре, мы были знакомы полжизни, ты не знала. Я узнал об этом через тридцать лет. Ты не узнаешь.
– Послушай, на тебя в Мегаполисе смотрят тысячи людей, и половина мерзавцев думает о тебе чёрт знает что. Я же вижу тебя хорошо если один-два раза в месяц, по несколько секунд, и то ты ни разу не посмотришь на меня. Ну разреши мне видеть тебя хоть немного чаще. Почему именно мне ты запрещаешь смотреть на тебя? Только потому, что они не любят, а я люблю.
2006
Могла ли она мою верность данному мною слову, расценить как равнодушие к ней, то, что я не возникал в её жизни?
. . . . . . . . . .
Ты говорила «прости». Это слово говорят, когда наступают на ногу, ты же наступила мне на сердце и раздавила его, и теперь брезгливо смотришь на его отброшенные окровавленные лохмотья и говоришь – уберите эту дрянь, прости, я нечаянно. Я конечно прощаю, как я смею мочь тебя не прощать?  Почему ты не позвонила и не сказала сразу, что это просто шутка. Ведь я первые трое суток ходил и не смел поверить, что это всё мне не приснилось. Я не сразу смог себя убедить, что всё происходило на самом деле. Я несколько раз приходил к той скамейке, чтобы по деталям убедиться, что не сошёл с ума, что всё это не сон. Я несколько дней был счастлив, я жил в ожидании звонка, ожидании твоего появления. Я ожидал тебя сильнее, чем религиозные фанатики, разбрызгивая слюни, чают явления с Неба. У меня это было сильнее раз в пять, только без слюней. И что же, явление явилось и заявляет: «А пошёл ты…» Ты же прекрасно понимала, что тебе стоит шевельнуть  вот этой вот ручкой, и я пойду, лягу на асфальт, или перейду дорогу с закрытыми глазами. Посмотри, как несутся машины. О каком же прощении ты просишь? Ты знаешь, что получишь что угодно, не успев попросить. Все, что в моих силах, больше моих сил.
Но мне-то теперь что делать? Доживать как получится? За что? За то, что осмелился полюбить неземную красавицу? Разве это преступление? Разве за это надо уничтожить чужую судьбу? Ведь я бы и не посмел к тебе приблизиться, если бы ты прогнала сразу, мне бы в голову не пришло удивиться. Я бы принял это как должное. Но ты мне улыбнулась и в тот же миг я понял, что пропал. Я знал, конечно, что ты меня прогонишь, я не надеялся, что ты пожелаешь потратить на меня хотя бы одну жизнь, но я никак не ожидал, что это случится так молниеносно. Увидев тебя, я только успел восхищенно вдохнуть и не успел выдохнуть, а ты уже наносишь мне удар по сердцу. Тебе это надо? Неужели тебе это так надо? Именно  так. Здесь нужен вопросительный знак? Или точка и есть ответ.
За что ты караешь нас, нашей же любовью? Зачем ты вообще появилась на свет? Разве не благодаря любви, и не ради любви ты сама возникла  в этом мире?
Ну в чём моя вина? Дай же мне возможность ещё дышать! Ведь я буду задыхаться, если не смогу хоть изредка видеть тебя, говорить с тобой. Ну, хорошо, ты погубишь меня, но давай несколько позже, хоть немного позже. Ну, хоть через месяц, ну что тебе стоит? Вдруг ты передумаешь. Я ведь полтора месяца тебя не видел, я думал о тебе, я ждал этой встречи, и вот она произошла – я увидел тебя. Послушай, я ни на минуту не забываю твои слова о прошлом, но я ведь и не прошу любить меня, позволь мне только находиться рядом, хотя бы неподалёку.
Чем доказать серьёзность чувства? Ты не понимаешь, если я заговорил о страшном, сильнее уже нельзя, дальше меня просто разорвёт. Ты же понимаешь, рано или поздно я споткнусь. Я ведь и правда уже мечтаю погибнуть ради тебя, ради тебя, а не из-за тебя, я только хочу, чтобы это было смыслом. Дай же мне времени хоть немного продержаться, хоть немного передышки, может моя любовь выгорит изнутри, я ведь не знаю, подобного чувства я не испытывал никогда.
. . . . . . . . . .