Жатва

В городе не до человека. Людей нет,
есть функции: почтальон, продавец,
сосед, который мешает.
Антуан де Сент-Экзюпери

Совсем недавно среди населения начала ходить легенда, повествующая о том, как в нашем городе люди превращаются в бесчувственные сосуды для выполнения определенных функций. Процесс этот случается раз в год и называют его “Жатва”.
***
У меня есть несколько причин для существования: желание выпить и желание докопаться до правды. На календаре десятое сентября, но я до сих пор не явился на учёбу, как то полагается приличному студенту. Почти два месяца я беспросветно бухал, иногда сам не понимая, откуда берутся деньги на спиртное.
Грань, разделяющая трезвость и опьянение, пропала давным-давно. Просыпаясь каждое утро, я не терял надежды вернуться в прежний ритм жизни. Но и нельзя было мириться со случившимся. Мои ранее мягкие и длинные кудри чёрных волос сейчас выглядели как сгоревший сноп сена. Широкие карие глаза напоминали старые, протёртые десятирублёвые монеты. Моя от природы смуглая кожа казалась просто грязной, отталкивающей и противной. Я вышел на балкон, чтобы посмотреть на Набережную и подышать пыльным городским воздухом. Сколько ни пытался не думать – без толку. Каждый раз, когда глаза закрывались, в голове всплывала она. Глядя вперёд на лазуритовой красоты воду, я вновь придался воспоминаниям.

Будучи по характеру не самым расторопным пареньком, боящимся перемен, я и не знал, что мне может настолько улыбнуться удача. Я родился в достаточно обеспеченной семье, так что денег мне на жизнь хватало. Когда исполнилось восемнадцать, родители подарили мне первую машину – Renault Logan. После поступления я начал жить отдельно от них. Однако из-за этого я никогда не считал себя лучше других. Называть себя особенным я не осмеливался. Скорее наоборот – я был самым обычным студентом. На втором курсе дела шли хорошо, проблем с учёбой не возникало. Слово “проблемы” было чуждо мне. Счастье же считал своим соратником.
После очередной пьянки с друзьями мне пришлось развозить их по домам. Я, к слову, в то время не пил. Антона и Данила я отвёз первыми. Оставался только Женя. На улице без фонарей только полная Луна освещала дорогу, а приятный сентябрьский бриз не давал уснуть на ходу. Этот район всегда славился своим приятным сочетанием природы и длиннейших хрущевок. Когда я заносил Женю на седьмой этаж, то спрашивал себя, зачем же они так напиваются… Уложив подвыпившего друга спать, я спустился по лестнице и, выходя, чуть было не столкнулся лбом с девушкой, заходящей в подъезд.
— П-простите, я вас не заметила, — искренне ответила она.
— Ничего. Это я виноват, извините.
В ответ она кивнула и ещё быстрее поспешила вглубь подъезда, будто бы боясь оставаться со мной наедине в тёмное время суток. Я ретировался, сел обратно в машину, завёлся и поехал домой.
На протяжении получасовой езды в тишине пустых улиц я никак не мог выкинуть из головы лицо этой девушки. Длинные светлые волосы, широкие голубые глаза и милые едва заметные веснушки словно навсегда сохранились в моей памяти. Я тогда ещё не понимал, что в глубокой ночи встретил самое яркое Солнце…
На следующий день Женя не пришёл на пары. Из-за этого я не мог сосредоточиться даже на самой просто математической задаче. На третьей паре семинарист по статистике спросил у меня:
— Незванов, почему не отвечаете?
— А, простите, что-то неважно себя чувствую, — ответил я.
— Раз так, то можете быть свободны.
— Нет, я лучше останусь, послушаю.
— Вам виднее, продолжим…
И только на следующий день, с приходом друга на пары, я наконец смог у него спросить:
— В тот раз, когда отвозил тебя, я встретил одну девушку. Она ещё в твой подъезд зашла. Не знаешь её?
— А как она выглядела?
— Блондинка, невысокого роста.
— А, ты про Алёну?
— Ну, наверное.
— Что, Фил, понравилась?
— Сам не знаю. Но раз не могу выкинуть её из головы уже третий день, то понравилась.
— Тогда давай я вас познакомлю. Приезжай ко мне завтра вечером.
— Х-хорошо. Расскажи о ней что-нибудь, — сам того не понимая, мечтательно спросил я.
— Хех, ну мы с ней знакомы с детства, постоянно во дворе вместе играли. В школе частенько виделись, но затем в разные ВУЗы поступили, поэтому стали меньше общаться. Вообще, она довольно стеснительная, а открывается другим только через время. Однако думаю, что вы поладите.
— Вот как, — отвечал я, прослушав внимательно весь его рассказ. — А она сейчас свободна?
— Думаю, да. Я знал бы, если б у неё кто-то был.
— Тогда завтра часов в шесть у тебя?
— Ага.

Та встреча, наверное, изменила меня… А, впрочем, хватит на сегодня, — подумал я, оградился от приторных воспоминаний и вернулся в настоящее. Мой взор опять сфокусировался на уличном пейзаже. — Как же я тебя ненавижу, город N., а ведь когда-то любил тебя также, как и её.
После того, как похмелился оставшейся со вчера бутылкой пива, я решил, что сегодня пора наведаться в университет. Наспех одев первые попавшиеся тряпки, вышел из дома, сел в машину. Через десять минут томительной езды, когда каждый переулок города вызывает только неприязнь, я оказался у входа в корпус экономического факультета.  Ещё минут пятнадцать организм отходил от дороги, чувство рвоты очень долго не решалось меня покинуть. Но сигареты помогли избавиться от гнетущего состояния.
— К-кем ты стал, Фил? — спросил у меня Женя, которого я нашёл в холле на третьем этаже. Мы не виделись с того самого момента. Сейчас был перерыв между занятиями, так что я знал, что найду его здесь. Ведь в прошлом году мы каждый день отдыхали именно в этом месте.
— Привет. Как там Алёна?
— Да постой ты со своей Алёной! — тут он понял, что сказал глупость, опустил взгляд, промолчал долгие десять секунд, а затем всё же решился ответить на мой вопрос.
— Всё по-старому.
— Чёрт, так и знал, — раздосадованный отвечал я. — Что её родители говорят?
— Они так ничего и не поняли. Хотя бы чуть-чуть интересовались своей дочерью! — выпалил он.
— Вот как. Спасибо, Жень. Раз уж ничего не изменилось, то я пошёл. Дела ждут.
— Опять бухать пойдёшь?
— А как же…
Как бы ни было неприятно это осознавать, но друзья меня всегда хорошо понимали. Этот раз не стал исключением. Добравшись домой, первым делом я откупорил новую бутылку коньяка. Закуски давно подошли к концу, а без них приходилось тяжко. Раннее утро (а по факту ; середина дня), но я уже напиваюсь. Странное это дело, — думал я, однако спустя ещё пару рюмок думать не было необходимости. Вместо этого тело перешло в автоматический режим. Дебоширил я достаточно. Громкая музыка, звуки ударов, разносящиеся по всему многоквартирному дому. Мусорные пакеты, летящие с балкона. Дело дошло до крайней степени: мне захотелось сесть в машину, умчать куда подальше и освежить свою бренную голову врезающимся на всей скорости воздухом. Ну, а кто мне указ, верно? Так что я на своём Renault поехал в сторону юго-запада. Силуэты в глазах плыли, как краски акварели, затопленные водой. Руль дрожал от моих прикосновений, а машина рычащим двигателем говорила, что надо бы остановиться, пока не натворил глупостей. Но я не желал ничего слышать. Бахвалясь, как мне казалось, трезвым состоянием и навыками езды, на скорости около ста километров я чуть было не вылетел с моста в воду, но вовремя затормозил.
Благо, машин и полицейских поблизости не наблюдалось, так что мою выходку никто не увидел.
Не пойман – не вор, — подумал я и продолжил свой путь в никуда.
Дома, дороги, дворы, долины зла и нечисти постепенно уплывали за горизонт. Не знаю, какой всевышней силой завело меня в эту местность, но оказавшись в ней, я понял, что то было не случайно. Выцветшая, а местами даже сгоревшая трава, ни души на километре, но лишь линии электропередач и одно маленькое заброшенное здание прямо у моего носа. В нём явно таилась сила. А она-то мне сейчас и необходима. Сила, чтобы пережить потерю, чтобы вернуть всё назад, чтобы отомстить, чтобы превратиться обратно в человека. Я чувствовал, что то, что находится внутри, может дать всё из вышеперечисленного, кроме последнего. Очередной судьбоносный момент, очередная дверь, что разделит мою жизнь на “до” и “после”.
Что это на меня нашло? — мысленно задался вопросом я. — Неужели мозги начали выходить из строя? Впрочем, если хоть часть из моего вымысла станет явью, то я готов принять всё, что ждёт меня в этом заброшенном домике, даже если впереди будет сущий кошмар.
Выдохнув, как перед очередной рюмкой коньяка, я отворил дверь. Мои надежды тут же улетучились. Обычный заброшенный барак. Пыльный диван в углу. Сырой, прогнивший ковёр. Забитые досками окна.
— И ради этого я приехал сюда? Ни за что не поверю! — сказал я, и в исступлении опустился на диван. Следом всё поле зрения закрыло гигантское поднявшееся облако пыли. А когда оно развеялось, а мои глаза вновь отверзлись, я уже не сидел, но стоял в самом центре комнаты, прямо на ковре.
Мои уши заложило резким взрывом плазмы. Нос полностью забился пылью, не способный дышать. А глазам я поверить не мог. Под ногами возникала кровавая печать диаметром больше двух метров. Внутри неё были заточены различные иероглифы, которые поочерёдно, по часовой стрелке загорались алым контрастным оттенком. Когда каждый элемент чертова круга сиял ярче Солнца, то я почувствовал, как великая сила втекает в меня, печать постепенно испаряется, а мир вокруг тускнеет. В конечном итоге я потерял сознание и свалился на пол.
В детстве мною был получен один внушительный шрам. Лет восемь назад, когда наша семья жила в деревне, с местными ребятами я отправился в заброшенное здание. Фундамент, балки, несколько этажей и стен не могли не привлекать жаждущий приключений юный ум. Мы там играли уже не первый раз, так что знали каждый закоулок как в своём родном доме. Тогда мы пошли играть в латки. Мне досталась роль догоняющего и, чтобы достать одного из игроков, мне надо было перепрыгнуть двухметровое расстояние между блоками на третьем этаже. Я, конечно, поверил в свои силы, разбежался, прыгнул, однако, как бы ни надеялся, допрыгнуть не смог. На втором этаже торчала ржавая арматура. Видя, что падаю прямо на неё, я в воздухе пытался хоть за что-то зацепиться, хоть где-то нащупать точку опоры, но ничего не получалось. Внутренней частью предплечья правой руки я впился в металлический штырь и затем упал. Проснулся я уже в больнице с забинтованными головой и рукой. Меня ещё долго лечили, но когда окончательно выписали, и я смог снять бинты, то наконец увидел этот пятнадцатисантиметровый шрам на руке. Отныне он навсегда остался моим бременем и трофеем одновременно. Врачи мне постоянно твердили, что в том падении я чудом выжил, и если бы машинально не прикрыл рукой лицо, то скончался бы на месте.

Очнувшись, я, на удивление, был трезв.
— Мне приснилось моё детство? — риторически спросил я в пустоту.
Желудок предательски урчал, разъедая сам себя. Последние крохи благоразумия улетучились, когда я вспомнил, при каких обстоятельствах здесь оказался и что случилось после. Меня накрыла истерика. Я заорал так, что вся живность в округе проснулась вместе со мной. Правда, вскоре горло пересохло, и я не мог промолвить и слова. Потом я подумал, что пора бы отсюда выбираться. В голове возникали новые нейронные связи, которые полностью затмевали мои прошлые представления о пространстве. Не понимая, как и зачем я это делаю, я всё же произнес то единственное слово, что крутилось у меня на языке.
— Метафора, — сказал я с каким-то странным, явно нерусским акцентом. Из шрама на моей руки образовывалась тень, против законов физики покрывая собой моё тело, а затем распространяясь по земле.
Окружающие меня предметы начали затемняться, словно наступала ночь. Всё пространство сжималось до одной-единственной точки, в которую меня и засосало, как в чёрную дыру. Передо мной проносилось бытие в мире. Я мог чувствовать каждой частицей тела, что и где находится. Перегрузка была максимальная. Мозг поглощал только жалкие крохи поступающей информации. Когда наступил мой предел, я вернулся из тени в реальность.
Я лежал в окружении грязи, червей и растущих овощей. Выплюнув изо рта немного грунта, я попробовал подняться, но как только раскрыл глаза, то увидел, что напротив меня стоит сухой старик с довольно поседевшими волосами и мудрыми узкими глазами.
— Ты кто такой? Откуда взялся? — говорил он, убедительно наставив на меня ружьё.
— Я не знаю, — мычал уставший я. — Случайно здесь оказался. Подскажите, где мы находимся?
— У меня в огороде. — холодно, но отвечал он.
— А глобальнее?
— Город N...
— А, слава Богу, ничего страшного не случилось.
— Ты чего такой радостный?
— Просто думал, что дела обстоят намного хуже. Чего ж вы не стреляете, раз ружьё наставили?
— Больно ты мне нужен, сопляк. А что, хочешь, чтобы я выстрелил?
— Без понятия, если честно. Замучался я идти этой жизненной дорогой.
— Что-то ты вообще выбился из сил, хотя так молод. От рождения такой слабак иль недавно им стал?
— Не ваше дело, — был аккуратен в выражениях я, поскольку он не сводил с меня прицел вплоть до настоящего момента.
— Значит, недавно. Ну, поскольку дел у меня нет, то пошли в дом, выслушаю тебя. Авось советом помогу.
— Обойдусь, спасибо, — отвечал я.
— Эй, может ты не понял? — пригрозил он. — Но выбора у тебя особо и нету.
Я посмотрел на него исподлобья, как бы проверяя твёрдость его намерений. Теперь я заметил ещё кое-что: на его шее поверх старой футболки висела огромная золотая цепочка с распятым Христом. Мне подумалось, что он – глубоко верующий человек, а его помыслы – скорее всего, чисты. И я согласился.
— Тогда иди за мной, — отвечал старик.
Мы пошли по протоптанной тропинке к нему в хату. На удивление, внутри она была обставлена не дёшево. Ламинат на полу, песчаниковая обделка стен, дорогие люстры, плазма и кондиционеры создавали впечатление, что я попал к какому-то миллионеру. Он привёл меня на кухню, усадил за стол из красного дуба, а сам принялся готовить чай.
— Чёрный, зеленый? — спрашивал, не оборачиваясь, он.
— Чёрный.
Когда старик расставил чай, то уселся напротив меня и первым начал диалог:
— Ну, рассказывай, как ко мне занесло? У тебя явно с памятью проблемы. Пил, что ли?
— Вообще да, но сейчас я трезвый.
— А когда попал ко мне в огород?
— Тоже. Вы меня практически сразу и нашли. И вообще, у меня не было цели навредить вам.
— Верю.
— Кстати, отличный дом у вас. Обычной пенсии для такого ремонта не хватит.
— Я раньше в органах работал, поэтому могу себе позволить, — равнодушно отвечал он. — Как тебя зовут, кстати?
— Филипп.
— А меня Пётр Алексеевич. Очень приятно. — добродушно ответил он.
— Да, приятно.
— Ты не ответил. Как ты ко мне попал?
Мне было нечего терять. Дальнейшего своего существования в городе N. я не видел. Будущего без Солнца для меня не существовало. К людям относиться с опаской вообще не в моём стиле. Да и несмотря на ружьё и прошлое в органах, во мне старик не вызывал опасений.
— Вы мне вряд ли поверите…
— Я об этом мире знаю больше, чем тебе кажется, Филипп.
— Тогда слушайте, — заинтересованный его фразой, начал я. — Вчера я выпил и куда-то поехал на своей машине. Мне показалось, что меня кто-то буквально направил в тот заброшенный барак. Когда я в него вошёл, то посреди комнаты загорелась яркая алая печать, написанная будто бы древними кудесниками. Затем я потерял сознание примерно на двое суток, а как очнулся, то из шрама на руке начала высвобождаться чёрная субстанция. — показывал я Петру Алексеевичу свой шрам. — С помощью неё я смог переместиться оттуда сюда. Просто взял и телепортировался! Либо у меня проблемы с головой, либо у самого мироздания какие-то проблемы... Ну что, верите мне?
— Да, — твёрдо сказал он, отпивая чай. — Пока что я тебе верю, продолжай.
— Н-но почему?
— Давай сначала ты закончишь свою историю, а потом я поведаю свою. Договорились?
— Ладно.
— Тогда скажи, что же за потрясение у тебя в жизни случилось?
— У меня в начале того года появилась девушка. Мы души друг в друге не чаяли, — я подпёр рукой голову и продолжил: — Отношения наши складывались более чем отлично. Чуть ли не каждодневные встречи, частые подарки, слова любви. Сначала моя девушка была закрытой, но я смог растопить её сердце. Она мне постоянно твердила, что всей душой любит этот город, и я невольно полюбил его тоже. На совместных прогулках она постоянно показывала мне интересные пейзажи, здания или улицы.
— А как её звали? — перебил меня старик.
— Алёна. Перенесёмся ближе к развязке. На дворе стояло жаркое лето, мы раздумывали о совместном проживании. Но всё изменилось вечером…
— Двадцать восьмого июля, — продолжил он.
Я резко поднялся из-за стола. Стул, на котором я до этого сидел, с шумом свалился на пол. Мои глаза запылали, я пристально вглядывался в каждую мышцу лица Петра Алексеевича, вопрошая:
— Откуда вам известна эта дата?!
— Ты рассказывай свою историю, а потом я расскажу свою. Мы ведь договорились, — промолвил он, ни разу не дрогнув в голосе.
Мне подумалось, что в его жизни случилось похожее несчастье, поэтому успокоил себя и продолжил.
— В общем, тогда Алёна переменилась. Она перестала меня любить, причём без единой на то причины. Она стала вообще чужда любым эмоциям. Я пытался взывать к каждой частичке её сердца, но оно, словно под вечной мерзлотой, оказалось недосягаемым. Если вы подумали, что тогда же я и сдался, то вы глубоко ошибаетесь. Иначе б я не сидел сейчас с вами.  Я каждый день навещал её, общался, пытался разузнать, что с ней произошло… Но только в разговоре поднимались наши отношения, как она начинала отмалчиваться. Её родители, друзья, знакомые, одногруппники – никто не видел изменений. Для них она оставалась такой же лучезарной, стеснительной Алёной. Но это потому лишь, что они не знали её настоящую. Только Женя, наш общий лучший друг, заметил, что внутри неё пропала важнейшая часть. Она постоянно стала твердить о том, что в жизни главное – это карьера, что нужно усердно учиться, стараться и никогда не забывать о своих обязанностях. О нашей любви она больше никогда не вспоминала… Я пытался докопаться до истины, но подобных случаев больше не встречал. Мне говорили, мол, забудь её, отпусти. “Она просто тебя разлюбила, смирись”. Но я бы так и сделал, если бы то было её желанием. Тогда же, двадцать восьмого июля, как вы и сказали, не она приняла это решение, не она лишила себя чувств, не она… Простите, что-то меня занесло, — остановил себя я, когда понял, насколько драматичным вышел мой рассказ. — Параллельно с поисками я начал пить, и вот до чего это довело. Ну, а дальше вы знаете.
— Моя история тоже весьма занятная и длинная, поэтому сейчас я тебе поведаю лишь то, что необходимо. Большую часть своей жизни я проработал в прокуратуре. Работёнка непростая. Ты, наверное, должен понимать. Отдушина у меня с коллегами была одна ; рассказы о нестандартных ситуациях, с которыми пришлось столкнуться во время работы. Десять лет назад, практически перед моим выходом на пенсию, один мой товарищ стал свидетелем случая, в точности повторяющего твой. Затем каждый год около сотни обращений приходилось на конец июля. Сверху сразу же поступил приказ данные дела отлаживать в дальний ящик. Ослушаться мы не могли, поэтому так и поступали. Но это лишь в рабочие часы. В свободное от работы время наш отдел собирался у кого-то дома, и мы спорили о том, каким должно быть обстоятельство, из-за которого люди лишаются собственных чувств.
— И вы нашли ответ?
— Нашли. Путём долгих раздумий, анализа и вранья начальству. Сначала мы точно определили повторяющуюся из года в год дату, двадцать восьмое июля. Когда все “реальные” варианты были отброшены, мы пришли к тому, что имеем дело с чем-то сверхъестественным. Мы, разумеется, не могли сразу в это поверить, так что продолжили собирать улики. Приказ, к слову, пришёл нам не напрямую от начальства, а от мэра города.
— То есть это он во всём виноват? —уже закипал я.
— Да. Изучив СМИ за двадцать восьмое июля каждого года, мы поняли, что мэр в это время всегда отсутствует на радарах телевизоров и газет. Начиная с две тысячи девятого года и по сей день то же самое повторяется из раза в раз. Теперь пострадала твоя подружка, и непонятно, сколько ещё людей находятся в зоне риска.
— Многие ли знают о том, что творится в городе?
— Знают – немногие. Ты, я и мои товарищи. Сталкивались с этим, думаю, около десяти тысяч человек, однако многие отмалчиваются. Только к нам в отделение за десять лет поступила примерно тысяча заявлений.
— А как мэр это делает?
— Доподлинно неизвестно. У него имеется необычная сила, как и у тебя. Не исключено, что их природа одна и та же. Его способность, которую мы назвали Жатва, состоит в том, чтобы порабощать людей, забирая их эмоции навсегда. Затем прошло несколько лет, никаких результатов мы добиться не смогли. Я вышел на пенсию и забросил это дело, поскольку доказательств никаких нет, а к нашему мэру подступиться практически невозможно.
— Зачем ему Жатва?
— Ну, понимаешь, Филипп, власть кого хочешь опьянит. Даже самый порядочный человек не устоит перед таким соблазном. Смирись.
— В любом случае, теперь у вас есть я с какой-никакой, но способностью перемещения. У нас один мотив…
— Скорее, цель, — поправил Пётр Алексеевич.
— И одна цель. Так почему бы нам не объединиться?
— Вообще, я это хотел предложить, когда услышал твою историю. Но раз мы оба согласны, то давай покажем нашему надменному мэру, Павлу Пилатову, что такое нести ответственность за свои деяния!
***
Начинались мои долгие тренировки. Петр Алексеевич (или как я его теперь называю – наставник) обучал меня по всем армейским канонам. Более того, хоть он и помог мне избавиться от вредных привычек, но желание вернуть любимую, а также мою ненависть к мэру наставник только лишь культивировал. Как человек старой закалки, он понимал, что такая великая сила, как гнев, способна сделать многое в правильных руках.
С самого утра я просыпался в своей квартире и бежал полчаса вдоль Набережной, чтобы добраться до дома наставника. У него во дворе я делал истощающие до предела физические упражнения. После этого обычно шёл перерыв, обед и изучение всевозможных данных по Павлу Пилатову. Мы искали все интервью, встречи с избирателями, статьи, репортажи и прочее. Когда заканчивали с этим, то выходили во двор и развивали мою Метафору.
Поначалу меня чрезмерно изматывала даже попытка активировать Метафору, сосредоточившись на моём шраме, что выступал проводником между двумя мирами. Наставник всегда повторял одну фразу, которая навечно отпечаталась во мне: “Только закрыв глаза, можно по-настоящему что-то увидеть.” Она в точности описывала мою способность. Она помогла мне понять суть Метафоры. Активация перемещения не всегда заканчивались успехом. Бывало, что меня окутывала тень, а затем я, обессиленный, падал в обморок, а тень растворялась. Со временем появлялся прогресс. Хаотичные телепортации стали более контролируемыми. Я научился создавать впотьмах сознания карту города и выбирать точку перемещения с точностью до сантиметров. Мы с Петром Алексеевичем пробовали телепортироваться и за пределы города, но объём информации, обрабатываемой в этот момент мозгом, рос экспоненциально, так что дальше города N. перемещаться я не мог.
Физические показатели также росли. Вместе с тем, наставник учил меня единоборствам и владению холодным оружием. Иногда он давал мне пострелять с его глока, но то лишь за особые успехи в тренировках.
Как-то раз, пробегая ранним майским утром вдоль Набережной, я встретился с Женей, который шёл на занятия.
— Привет, давно не виделись. — начал я, остановился, но продолжил бежать на месте в том же темпе.
— Привет. И чем же ты занимаешься? Тебя отчислять собираются.
— Ну и пусть. Есть кое-что поважнее. И ты знаешь, что.
— Только не говори…
— Я собираюсь разобраться с ним.
— С кем?
— С тем, кто изменил Алёну.
— Кем же ты стал, Фил?
— Собой, — ответил я.
— Стой, а откуда у тебя этот шрам? — спросил он, но я толком не расслышал его вопроса и рванул в сторону дома наставника, поскольку опаздывать мне было нельзя.

Куратор Жатвы был, очевидно, не так прост. Петр Алексеевич ещё до выхода на пенсию знал, что к нему не подступиться. Порабощённые Куратором люди становятся отличными слугами, которые внемлют любым его командам. Из наиболее крепких формируется охрана. Неизвестно, где живет Павел Пилатов. Но даже если бы я знал, то вряд ли смог бы справиться с ним на его же территории. Очевидно, что его покой ночью охраняется ещё больше, чем днём.
В начале лета мы с наставником начали проводить разведку. Когда по телевизору объявляли, какое место почтит своим визитом мэр, я переносился туда: в сборище людей на улице, в переполненный ресторан или конференц-зал – и следил за Павлом Пилатовым. Каждый человек из толпы всегда был его пешкой. С Куратором Жатвы, обладающим столь грозными силой, влиянием и властью, я даже боялся встретиться взглядом. Его тактика казалась нам абсолютной. Но моя ненависть к городу и к мэру были на запредельном уровне.
Мы сделали ставку ценою в наши жизни на ту дату, в которую Пилатов был наиболее беззащитен, на двадцать восьмое июля. Во время Жатвы он точно остается один, не давая никому и малейшего шанса начать подозревать его в содеянном. Такая осторожность вполне в его духе.
Нужно было понять, где может проводить обряд Жатвы Павел Пилатов. У нас было три варианта. Первый – у себя в охраняемом доме, чтобы максимально обезопаситься. Он был для нас бесполезным, поскольку мы так и не выяснили его место жительства. Второй, который показался наиболее логичным, – на местности, где никто не сможет заметить процесс Жатвы. Третий, также не лишенный логики, – на самой высокой точке города, чтобы иметь максимальный обзор и доступ ко всем людским душам. Поскольку мы стопроцентно не знали особенностей силы мэра, то не стали откидывать ни один из вариантов.
Близился заветный, исторический день. Я был во всеоружии. Развитое, рельефное тело и отсутствие вредных привычек повышали мою выносливость. Я мог использовать Метафору три раза за день. А навыки самообороны сделали из меня настоящего наёмного убийцу.
С самого утра я не мог унять чувства справедливости и гнева, что благодатными языками пламени бушевали во мне. Мрачного цвета тучи летали с семи часов над городом. Сегодня ливень не прекращался ни на секунду. Это было знаком, что мы на верном пути. Жатва каждый год начинается только с полным заходом Солнца, но Петр Алексеевич посчитал необходимым заранее одеть меня в его старую армейскую форму, подготовить снаряжение и ждать в таком виде целый день. Наставник не мучил меня сегодня тренировками. В ожидании рока мы лишь молча сидели на кухне, несколько часов к ряду судорожно попивая чай или, в случае Петра Алексеевича, двадцатилетний коньяк.
В девятом часу вечера меня словно одёрнуло, раскатистый звук градом попал мне прямо в мозг. То же самое ощутил и наставник. Мы кивнули друг другу и со словами “пора” поднялись из-за стола.
— Удачи! — отрезал мой учитель, а затем крепко пожал мне руку. — И помни, что, только закрыв глаза…
— Можно по-настоящему что-то увидеть. Метафора! — продолжил я его фразу и, не разрывая рукопожатия, телепортировался в место, откуда начался мой путь – в барак на окраине города.
Избрал я второй вариант для первой Метафоры потому, что вполне вероятно, что свои силы Куратор получил здесь же. Логично было бы проводить Жатву вдали от людей. Но я ошибся. В округе не было ни души. Вообще. Ужас окутал меня. Ведь я точно телепортировался туда, где и был в тот раз. Однако на всё том же отдаленном, безлюдном клочке земли не было самого барака, как будто он исчез, вообще никогда не существовал.
Времени для раздумий не было, поэтому я выбрал третий вариант, полностью противоположный второму, –  высшая точка в центре города. Крыша бизнес-центра “Вольный”.
На сей раз угадал.
Развернувшись к городу лицом, стоял с властно поднятыми кверху руками Куратор Жатвы. Он источал пугающую ауру. Её можно было почувствовать только ментально, физически же она не была заметна. Из головы Павла Пилатова торчали два извивающихся рога. Когда он повернулся ко мне, я машинально заглянул в его глаза. Они налились черным пигментом. В них была видна лишь чистейшая злоба. Впрочем, трудно было увидеть в моих глазах что-то иное.
— Ты кто и как сюда попал? — вопрошал он. — Впрочем, не важно. Раз уж ты увидел меня в этой форме, ты уже не жилец. А судя по тому, что ты не особо удивился, то знаешь обо мне то, чего не положено знать.
— Скажи, если я тебя убью, то смогу сделать людей прежними?
— Конечно нет!
— Тогда всё равно приступим, — тихо сказал я, достал два кинжала из ножен на поясе, взял их обратным хватом и рывком сократил дистанцию со своим противником.
Куратор в ту же секунду зашёл мне за спину, сохраняя прежнее расстояние в двадцать метров. Опять рывок с быстрым разворотом. В этот раз он не успел среагировать. Мой клинок почти дотронулся до грудной клетки, но в последний момент Павел Пилатов отпрыгнул столь же стремительно, как и в первый раз. Я понял, что кинжалы здесь бесполезны. Куратор был быстрее меня. Видимо, черпал силы из поглощаемых им чувств людей. Его рефлексы явно превосходили человеческие. Я бросил кинжалы себе под ноги и достал из кобуры за спиной глок наставника.
Выстрел-выстрел.
Куратор дважды увернулся уходом влево. Его скорость была недосягаемой. Его не брали даже пули!
— Какова природа твоей чудовищной силы?
— Наверняка такая же, как и у тебя. Хм, — призадумался он, впрочем, не ослабляя бдительности. — Перемещения в пространстве. Довольно удобно. Однако постоянно ты их использовать не можешь, верно?
Моё молчание было ему ответом. Пусть думает, что хочет. Я же в это время судорожно перебирал любые варианты, которые могли повысить мои шансы на победу.
— Скажи мне, что будет, если тебя убить?
— Город погибнет. Мы с ним как одно целое. — спокойно ответил он.
Не зная, правда это или ложь, я ещё больше запаниковал. Моими чувствами умело начинал управлять Куратор. Мне сейчас не важно, переживёт ли город смерть Куратора, придёт ли на его место кто-нибудь ещё. Я постарался всё отбросить, сосредоточив чистый гнев на противнике. Только я начал сокращать дистанцию между нами вновь, чтобы наверняка не промахнуться пулей, как Павел Пилатов вытянул руку вперёд, приподнял её и сжал в кулак. Словно за его рукой, поднялся над землёй и я. Мою шею начали сдавливать невидимые пути.
Не считая меня опасным, Пилатов подходил ко мне ближе, не расслабляя свою правую руку.
— Что ж ты, юный герой, в свои силы поверил? Думал, что разберёшься со мной и дело с концом? Как бы не так! На моё место придут другие жадные до власти шакалы, причём хуже меня. Я же просто забочусь о своей семье, о дорогих мне людях. Ради них я готов пойти на такие жертвы. А у тебя есть дорогие сердцу люди? — сказал он, ожидая моей реакции, однако вскоре продолжил: — Вижу, что есть. Ты сам прекрасно понимаешь, что не в силах прервать этот порочный круг…
Куратор продолжал говорить и дальше, параллельно выкачивая силы как из меня, так и из города. Мне нужно было сосредоточиться и отбросить эмоции вдаль. Только так я смогу победить. Пока я продолжаю эмоциональную бурю в голове, над ней может взять контроль Куратор. Положение не из лучших. Нужно искать выход. Но я даже вдохнуть нормально не мог. Глаза закрывались от бессилия. Грань между жизнью и смертью виделась мне всё отчётливей.
Однако перед ней проявлялся свет. Единственный лучик моей надежды загорался всё ярче с каждой секундой.
— Спаси этот город! — только лишь сказала она.
Как обычно, в своём репертуаре: волнуется в первую очередь о других! — подумал я и смог вернуться в реальность, высвободившись из лап смерти.  Голова ходила кругом, а тело стремительно ослабевало. Однако я смог в одночасье прийти в себя, расслабить свой ум до состояния ледника. Я вспомнил напутствие наставника. И когда та единственная слеза, прокатившись по моему лицу, падала вниз, я закрыл глаза и активировал Метафору. Переместившись прямо за спину Павла Пилатова, я выпустил нож из механизма на предплечье и всадил его точно в сердце.
Мой путь подходил к концу, а душа чувствовала, как в городе N. восторжествовала справедливость.