Божий человек Серега

После жаркого августовского полудня, когда и без того слабый клев совсем заглох, я решил выйти из речки, подняться по долгому и местами довольно крутому откосу на высокий берег и немного отдохнуть, а заодно и перекусить - время было обеденное. Наверху, на самом крутояре тянулись в синеву неба купола белокаменной церкви, сразу за которой лежало небольшое село с хорошим русским названием. Там внизу, где я рыбачил, был брод, его можно было легко перейти в высоких сапогах или переехать на машине - речка здесь неширокая, дно твердо-песчаное с россыпью мелких камней, лежали валуны и покрупнее, но они, мотающие в прозрачной воде темно-зелёными гривами наросших на них водорослей, попадались в стороне и перебираться через  поток не мешали. Подниматься же на кручу берега можно было по пробитой колёсами в глинистой почве глубокой и извилистой колее, проглядывающей сквозь густое и высокое разнотравье, но идти там было не очень удобно - не видно, куда шагать, того и гляди, оступишься, ногу подвернёшь, поэтому я сразу же взял правее к видневшемуся за кустами в овражке деревянному кресту на крыше часовни-купели, возведённой над ключом, бьющим из-под камней  поросшего кустарником отвесного зелёного берега. От ключа вверх были проложена деревянная лестница с неустойчивыми обветшавшими ступеньками и серыми от времени поручнями. Лестница  доходила до круглой белой беседки, с которой открывался потрясающий вид на речную долину, уходящую между лесистых холмов в дымку бесконечной дали, а от беседки уже более полого шла тропинка чуть ли не до церковной ограды. Хоть этот путь от реки был дольше и дальше, чем по автомобильной колее, я с удовольствием решил пойти здесь ещё и ради того, чтобы лишний раз полюбоваться на широкую струю холодного ключа, перекатывающегося через камушки, послушать его журчание, заглянуть в сырую и таинственную темноту купели, а потом, поднявшись по лестнице, постоять в беседке, переводя дух от подъема и с замиранием сердца смотреть на уже затронутое близостью осени великолепие родной природы.


Налюбовавшись ключом и напившись из пригоршни его живой воды, я уже собрался было подниматься к беседке, как увидел спускающегося навстречу по лестнице человека. На рыбалку сюда я приезжал и раньше, знал многих местных в лицо, но, вот, его никогда здесь не встречал, да и к тому же  он привлёк мое внимание несколько необычным своим видом: в темном свободном одеянии похожем на пижаму не по росту, рубашка была широко распахнута на груди худощавого - это сразу бросалось в глаза - тела, на шее на висел довольно массивный тусклого отблеска крест, на ногах из-под болтающихся штанин виднелись что-то вроде сандалий на босу ногу. Но большее внимание обращали на себя его длинные чёрные с проседью густые волосы, усы и борода. Он, улыбаясь, первым поздоровался, произнеся «Здравствуйте, батюшка!». Я ответил на приветствие, хотя меня несколько смутило это непривычное обращение. Незнакомец, понимая по моему рыбацкому снаряжению, с кем он имеет дело, спросил меня о рыболовных успехах, поинтересовался, что за рыбу я ловлю в реке, продолжая при этом именовать меня «батюшкой». Мы с ним немного поговорили, потом он пожелал мне успеха, я ему доброго дня, и каждый пошёл своим путём: он - вниз по лестнице к часовне-купальне, а я - вверх к церкви. «Если дачник, то как-то необычно выглядит, - подумал я, - больше на священника похож: крест вон какой на шее, волосы до плеч… Ну, да ладно».


Устроившись со своим обеденным припасом под навесом у церковной хозяйственной пристройки - здесь стояли столы и лавки для приходящих из других деревень прихожан, - я не столько был занят моей походной трапезой, сколько наслаждался  раскинувшейся передо мной панорамой. Отсюда, от церкви, построенной чуть ли не два века тому назад на самом высоком месте и без того высокого берега над бьющим внизу ключом, открывался еще более захватывающий и величественный вид. Захваченный им, я даже вдруг подумал, что может быть больше и не надо сегодня спускаться вниз к реке, а остаться здесь на удобном месте до вечера, отдохнуть, полюбоваться августовским закатом и потом, набравшись впечатлений, уехать с успокоенной душой домой. Все равно, голавль, цель моей рыбалки, нынче игнорировал все мои хитрости и уловки, а цеплялась всё больше иная мелочь. В это время я заметил поднимающегося от  спрятавшейся в кудрявой лесной зелени купальни  того же незнакомца, который в недавнем коротком диалоге почему-то всё  время называл меня как-то по-церковному «батюшкой», чему я удивлялся, но  не противился - слово мне это нравится. Он вышел наверх и мы опять поприветствовали друг-друга. «Купались? - спросил я его, заметив мокрые волосы, - вода-то, наверное, уже холодная?». Он, улыбаясь, замотал головой: «Нет, батюшка, благодать одна. Да я и привыкший к холоду. А вода здесь и летом тоже прохладная, ключей же вокруг по берегу несчётно».  Я предложил ему присесть и выпить со мной после купания горячего крепкого чая. Он коротко помялся - скорее из-за неловкости перед незнакомым человеком, но, видимо,  холодный ключ сделало своё дело - как же можно после такой купели отказаться от чая! Он присел рядом на лавку, принял от меня наполненную из термоса кружку и мы, чаёвничая, постепенно разговорились.  Меня всё-таки не оставляло любопытство и я спросил, имеет ли он отношение к церкви, вид, мол, у него соответствующий, да и вообще не священник ли он случаем? «Что вы! - засмеялся он, махнув рукой и заодно отбросив в сторону спадавшие на лицо длинные волосы - открылось при этом его узкое лицо с впалыми щеками и выдающимися скулами, под густыми чёрными бровями темные пронзительные глаза и тонкий чуть искривлённый нос с высоко вырезанными природой ноздрями. - Что вы! Наш батюшка  приезжает к нам из города в основном на праздничные службы,  каждый день он сюда наведываться не может - город-то не близко». А к церкви, как я и угадал, он отношение, действительно, имеет, хотя никаким церковным саном не обладает - уже не первый год в этом и других окрестных сёлах, где есть церкви, помогает наезжающим священникам в проведении служб. «То есть, это ваша работа и вы этим живёте?», - утвердительно спросил я и был удивлён, услышав, что ему за это не платят ни копейки. Мне это было не очень понятно: «Почему же так? Ведь священник-то, как я понимаю, тоже не за здорово живешь службы свои служит, а вы что же?».  Мой собеседник согласно покачал головой: «Это верно, но священник, он же рукоположен в свой сан,  направлен сюда своим начальством и такая поэтому его служба, а я что? У меня, батюшка,  никакого сана нет и никто меня не направлял, а пришёл я сюда по своей воле и помогаю на этих службах тоже по доброй воле. - Он свободной рукой отбросил в сторону опять закрывшие лицо волосы и, поглядев на меня своими пронзительными глазами, как будто желал увидеть мою реакцию, произнёс, - меня Господь на это наставил, а служить мне ему в радость и ничего я за это не требую». «Но ведь на что-то вам жить надо? Значит вы ещё где-то, наверное, работаете?». «Нет, - ответил он, - только в церквах и прислуживаю. А довольствуюсь я в такой жизни, батюшка, тем, что мне даёт наступивший день, мне много не надо, - ответил мой собеседник, - утром просыпаюсь, - а там как Господь управит. И на завтрашний день ничего не задумываю. Ни к чему это. От этих задумок только несчастья и беды. - Он без весёлости усмехнулся, - когда-то был у меня такой грех - планы строил. Отказался я от той жизни, поэтому сейчас свободен и уповаю только на Господа», - и при этом перекрестил распахнутый ворот своей похожей на пижаму рубашки. Я внимательно посмотрел на него - выражение его худощавого лица было серьезно, тёплый августовский ветерок поминутно сбрасывал ему на глаза просыхающую прядь чёрных с проседью волос, которые он безотчетным движением тут же отводил назад. «А живёте здесь в селе?» - поинтересовался я. Он кивнул головой. «Дом у вас или снимаете жильё?». «Да что вы! - он  энергично замахал на меня руками, как будто я спросил о чём-то неприличном. - Откуда же у меня дом? Нет у меня, батюшка, здесь никакого дома. В палатке я живу». Его ответ поставил меня в очередной тупик: «Как в палатке!?». «Да так, в палатке. Поставил ее с краю села и уже не первый год в ней и живу. Мне ее достаточно, да и вещей у меня лишних нет. Всё моё со мной». «Ну, понятно, пока тепло на улице, можно и в палатке. А зимой? В морозы и холода? Тогда-то как же?» - спросил я. «Как получится, батюшка», - уклончиво ответил мой нечаянный собеседник и, видимо, почувствовав некоторое недоверие к своим словам, уверил меня в том, что, мол, всё у него в  жизни хорошо и роптать ему не на кого и не на что - «всё в руках Господних!».

Уж, действительно, не знаю, был ли я вправе задавать ему, незнакомому мне человеку, такие назойливые личные вопросы, но мне, действительно, захотелось тогда узнать, кто же всё-таки он такой?  В категорию «юродивых» и «отшельников» он, исходя из моих знаний и представлений, не вписывался, да и отнести его, скажем, к каким-то религиозным сектантам я тоже не мог, поскольку, по его словам, он помогает священнослужителям в их пастырской деятельности.
Может быть для того, чтобы как-то сгладить неловкость, вызванную моей настырностью - «на что живет и где живет», - я вдруг сказал ему, что он в моих глазах предстаёт прямо-таки «божьим человеком». Причём сказал я это без  всякой иронии и уж тем более без намерения перевести наш разговор в шутливую плоскость. Мне просто показалось вполне применимым к нему это, когда-то и где-то мной прочитанное или услышанное словосочетание. Да и не видел для человека верующего ничего обидного в таком определении. На это он ничего отвечать не стал, а только лишь опять усмехнулся и пожал плечами, как бы говоря «может быть и так».
Я подлил  нам свежего чая и мы на какое-то время замолчали,  каждый, видимо, со своими мыслями вглядываясь в раскинувшуюся перед нами даль. Но вдруг он встрепенулся: «Вот, глядите, батюшка! - и провёл рукой перед собой, - где вы ещё такую чудо-красоту увидите? А жил бы я где-нибудь в городе, работал бы на какой-нибудь работе, где над тобой помыкающие начальники, утром на работу, вечером с работы, пока дотащишься туда-обратно - вот и день прошёл, а там и жизнь минула. Вот ведь обидно! И ничего этого, - он опять широко махнул перед собой рукой, - ни за что при такой жизни не увидишь. А так я свободен, один лишь Господи надо мной и всё это тоже моё».


С церковного крутояра  перед нами, замершими от восхищения и переполняющих сердце чувств, открывался потрясающий вид на зелёное море речной лощины. Чередуясь с побуревшими к концу лета лугами и чёрными прямоугольниками уже распаханных под осень полей, сбегали к реке пока ещё зелёные, но уже кое-где с желтыми вкраплениям, березовые рощи, виднелось пасущееся на травяном ковре отлогого противоположного берега небольшое стадо, чего я давно уже не видел в заглохших деревнях наших, где-то внизу журчал невидимый ручей и тянуло от реки волнующим ароматом сжатой нивы. Медленно надвигалось на запад растянувшееся до горизонта темное облако, оно закрыло солнце и его край по всей своей извилистой длине зажегся узкой золотистой бахромой, и вся великолепная картина развернувшейся внизу красоты ушла в тень. И тут же повеяло прохладой, но, к счастью, ненадолго - сквозь облачную хмарь, найдя в ней провалы, пробились гигантские лучи солнца и осветили огромные участки лощины, создав неповторимое и меняющееся на глазах сочетание яркого и темного, как бы давая тем самым нам, очарованным зрителям земного театра, возможность  продолжить наслаждаться этой красотой. «Да, - сказал я, - в чем-то вы, похоже, может быть и правы: есть какая-то несправедливость в устройстве человеческой жизни, которую мы сами же себе и создали. Сколько же прекрасного и удивительного, а порою и неповторяющегося уже никогда, мы просто упускаем и даже теряем! Но, однако, и по-другому жить, ну, вот, так как вы, для большинства таких как я представляется, скорее всего, невозможным. У нас же есть семьи, дети, которых нужно воспитывать, учить, кормить-поить-одевать, мы приобрели себе друзей по жизни и товарищей по работе, мы на кого-то учились, мы привыкли к комфорту, к общественному транспорту, к собственным машинам, вкусной еде, вещам и прочим радостям жизни. И что? Всё это бросить, забыть, отказаться, отречься ради того, чтобы уехать куда-нибудь поглуше, вечерами любоваться закатами, утром рассветами, днями бродить по лугам и лесам… я уж не говорю об уходе от мирской жизни - это вообще сложнейший вопрос, во всяком случае для меня». Я ещё произнёс несколько фраз на эту весьма спорную тему, но, не завершив всю эту тираду, адресованную моему собеседнику, осекся, потому что вдруг поймал себя на том, что мне, на самом-то деле, хотелось бы жить где-то в сельской глуши,  сидеть вот так вот на лавочке и каждый день видеть закаты и рассветы, бродить по лесам и лугам, ловить рыбу, собирать грибы и ягоды, опускать ладони в чистые воды таких-вот речушек, как эта, что течёт там внизу…


В общем я сказал ему, что я его понимаю и жалею, что совершить такую перемену в моей жизни - особенно, что касается церковных дел - я уже не в состоянии - не молод, да и вряд ли с моими многолетними привычками и устоями такое возможно. «Господь с вами, батюшка! - замахал он руками. - Я вовсе не об этом. Живите, как хотите, а чтобы сделать то, что в своё время сделал я, полностью изменив мою жизнь, нужно, чтобы вас на это Господь наставил, -  бросив взгляд на купола церкви, он перекрестил воздух у своей распахнутой груди и продолжил, - как это случилось со мной. Я же жил раньше обычной жизнью. У меня ведь два высших образования, вот так вот, - он усмехнулся. - Жена была, царствие ей небесное, десять лет как умерла, есть дочь и даже две внучки - я ними связь не утратил, - но вот несколько лет тому назад вдруг понял я, что не так живу, как надо - и потому я здесь. А красота земная - она для всех, и верующих, и неверующих, одинакова. Жаль только не все ее понимают и не у каждого живет она там, в сердце». Я долил ему и себе чаю из термоса, протянул тульский пряник. Он, мелко перекрестив его, отломил себе кусок, поблагодарил. Мы ещё немного посидели, наблюдая с восхищением за тем, как солнечные лучи расширились и оттеснили облачность, которая вскоре исчезла, как будто ее вовсе и не было. Акварельная голубизна разлилась по всему горизонту, надвигавшийся  было вечер понял, что поторопился и, устыдясь, превратился в тёплую солнечную дымку.


«Ладно, - поднявшись, сказал он, - спасибо за хлеб-соль. Вкусный у вас чай, да и душевно мы поговорили. Пойду я». Он уже было вышел за церковную ограду, как я, хватившись,  окликнул его: «А зовут-то вас как? Мы же так и не познакомились». Он с готовностью остановился - видно хотелось ему ещё остаться, поговорить, посмотреть на завораживающие красоты окрестности - и ответил, улыбаясь: «Серёга». Мне не понравилась такая фамильярная интерпретация его полного имени,  тем более, что он был не мальчишка, а взрослый человек, которому я  про себя дал лет за сорок, - позже выяснилось, что ему, на самом деле было уже за шестьдесят, - да и знакомы мы с ним были с полчаса. «Ну какой же вы Серёга? У вас хорошее имя Сергей. Так я к вам и буду обращаться», - и назвал в ответ своё полное имя-отчество. Он заметно смутился и объяснил, что Серёгой его стали звать некоторые дачники с подачи обитателей расположенного на окраине села заведения, где монахи из ближайшего монастыря трудом, строгой дисциплиной и словом Божьим приводят в чувство «заблудших в миру овец»: наркоманов, алкоголиков и прочих к ним приравненных. А Сергей  иногда бывает там по хозяйственным и пастырским делам. «Платят?», - поинтересовался я. «Ну что же вы всё время о плате спрашиваете? - он даже с какой-то укоризною покачал головой. - Всякое бывает, и за стол сажают, а при случае и ночую у них, но это редко. - И, видимо, предугадав мой вопрос, успокаивающе добавил. - Нет-нет, они народ в основном тихий, без баловства, да и у Елисеевича особенно не забалуешь». Елисеевич, как я понял, был старший из монахов, управлявший - назовём  его по-нынешнему - реабилитационным центром, за ограду которого я, подъезжая к этому селу, случалось, заглядывал с высоты холма. Там было аккуратно, чисто,  ухоженные сад яблоневый и огород с возделанными грядками и даже спортивная площадка с деревянными воротами для футбола. Иногда мне попадались навстречу и сами «заблудшие овцы». Чаще всего они ехали в прицепной к трактору «Белорусь» телеге с граблями или вилами - либо в поле, откуда ветер приносил аромат скошенной травы, либо к стоящему поодаль у леса мычащему коровнику. Проезжали молча и сосредоточенно, только лишь сопровождая меня заинтересованными взглядами, но бывало, что кто-нибудь из них отпускал в мой рыбацкий адрес незлобивую шутку и весь прицеп ржал и махал мне приветственно руками.


«Думаю, что ещё увидимся, - сказал я, - главное, не болейте. Особенно в скорые осенние холода». «Да я, батюшка, как стал жить этой жизнью, ни разу, слава Богу, не болел. Бережёт, видно, меня Господи, - он вскинул глаза на церковные купола и широко  перекрестился. -  А вы опять на реку?».
«Да, вот, не знаю. Что-то ничего нет и, боюсь, что сегодня уже ничего и не будет», - поделился я с ним моим разочарованием от сегодняшней рыбалки, ради которой отмахал на машине почти три сотни километров, и пожаловался на то, что эта прекрасная река с ее живописными многочисленными перекатами, омутами и бочагами повдоль извилистого русла, пролегшего между высоких холмов и каменистых обрывистых возвышенностей, оскудела своими рыбными запасами, вспомнил при этом недобрым словом браконьеров разных мастей. Мой собеседник согласно покивал головой, но тут же  примиряюще уверил меня, что с рекой все в порядке и рыбы в ней полно, и вода по-прежнему чиста, хоть пей. «Идите, батюшка, не сомневайтесь, хорошо сейчас порыбачите. Вы, видно, человек добрый, так Господь управит! - и, повернувшись в мою сторону, повторил, - не сомневайтесь, идите. Господь управит!» - и издалека перекрестил меня.


С церковью у меня, надо признаться, отношения неровные, но это, скорее, мои проблемы, в которых мне ещё предстоит разобраться. Вот и на этот раз я не придал особого значения такому напутствию - мало ли различных пожеланий и заверений в неизбежной удаче слышим мы, рыболовы-любители, от друзей и наших родных, собирая снасти и направляясь на реки и озера.  Более того, поймал себя на том, что внутренне даже вроде как и усмехнулся над этой вполне церковной церемонией. Внешне же просто попрощался с ним и пошёл теперь уже по дороге-колее вниз к броду, спрятавшемуся за зелёными кронами кудрявых береговых вётл. Подтянув высокие сапоги, вошёл в воду и побрел по течению к тому месту у подводного валуна посредине стремнины, где с утра пытался найти мою рыбацкую удачу в открывающемся за перекатом плесе с боковыми заводями, манящими неожиданными всплесками  рыбы. Дальше по берегу в речку впадал ручей, источником которого был тот самый ключ с часовней-купальней. Даже отсюда было слышно его бормотание.


Насадив кузнечика, я пустил его по течению и начал спускать с катушки спиннинга леску, придерживая ее между пальцами для того, чтобы сразу ответить на рывок-поклёвку голавля, если он соблазнится наживкой. Отпустив  снасть чуть ли не до впадения ручья, щелкнул тормозом на катушке и, обреченно вздохнув - никаких только голавлю присущих при поклёвке резких рывков пока не последовало, - начал было сматывать леску назад. И в этот момент… Ах, какой мне попался тогда голавль! Не спеша и осторожно я вывел опешившую рыбу прямо под себя, ухватил её рукой поперёк крепкого, брускообразного тела с крупной чешуей цвета старого серебра с чуть золотистым отливом, тёмной, почти чёрной с зелёным оттенком спиной, и поднял над водой. Крупный голавль, продолжая борьбу, искал привычную для себя водную опору, шевеля красно-оранжевыми плавниками и хватая воздух широким перламутровым ртом. «Ишь ты, красавец! - сказал я ему. - Ты уж не сердись, что на этот раз моя взяла. А сколько раз вы меня объегоривали и мне тоже было обидно? Потерпи чуток и не бойся, сейчас я только немного полюбуюсь на тебя и отпущу к твоим собратьям. А так иначе как бы я тебя увидел? Вы же ребята осторожные, к вам запросто не подойдёшь, ведь так?». Голавль как будто в знак согласия рванулся было из моей руки, забил темным своим под цвет спины хвостовым плавником. Я аккуратно освободил его от крючка, на котором продолжал сидеть крепко помятый голавлинной пастью кузнечик, и со словами «Иди, может ещё встретимся!» отпустил пленника, испытывая при этом намного большую радость, чем было бы, если бы я оставил эту царственную для наших малых и чистых рек красоту медленно погибать на кукане и в багажнике автомашины.


За ним на кузнечика взяло ещё несколько увесистых голавлей. Таких я ловил много лет тому назад в других краях, тоже далеких от столицы и в те времена мало затронутых цивилизацией. Единственное, что отличало здешних голавлей от тех, была их манера клева: только один из здешних «протелеграфировал» мне, что он схватил наживку, резко и достаточно сильно дёрнув на себя снасть, все остальные брали «на подтяге», то есть тогда, когда я начинал  наматывать леску на катушку спиннинга. Причём я это понял и принял к сведению не сразу - мало ли что там под водой при сматывание лески происходит: зацепился за какую-нибудь траву, корягу, камень, но когда такие «зацепы» вдруг пошли раз за разом, оживая и упорно перемещаясь от берега к берегу, стараясь где-нибудь в заросшей заводи или у камня освободиться в натяг от крючка, я уяснил для себя новые правила ужения голавля на этой не до конца ещё освоенной мной речке.


Ну, в общем очень хорошо половил я в тот день  вплоть до вечера, ловил бы ещё - световой день пока позволял, - но пора было возвращаться домой, а дорога предстояла длинная. Взбудораженный отличной рыбалкой, только наверху у церкви, готовясь к отъезду, я вспомнил о напутствии «божьего человека Серёги» и пожалел, что не увижу его, чтобы поблагодарить и, скажем так, отчитаться. Но не успел я ещё сесть в машину, как он сам неожиданно появился рядом со мной: «Ну, как порыбачили, батюшка? Где рыба?». Поведовав ему о моих послеобеденных успехах на реке, я сказал, что уже много лет исповедую принцип «поймал - отпусти», так что вся рыба жива-здорова  и осталась у себя в реке. Он заулыбался: «Бог с ней, с рыбой-то. Стало быть, управил Господь! - и перекрестился. - Так оно и должно было быть». «А ведь, действительно, - подумалось мне, - «божий человек Серёга» с уверенностью напутствовал меня  на этот успех и даже перекрестил. То есть можно сказать, что его благословение сработало. Да ещё как сработало! И как мне теперь это понимать?». Конечно же, я мог объяснить эти успехи и другими причинами, мало ли таких:  перемена погоды, изменение атмосферного давления или температуры, время суток и прочие факторы, которыми часто, но не всегда успешно пользуются рыбаки не только для выбора лучшего времени клева, но и для оправдания своих неудач на рыбалке. Однако в данном случае всё было проще - выходит, что «управил» Господь, причём при «вмешательстве» крепко верующего в него человека. Тут я даже про себя уже не стал усмехаться.


А Сергей, воодушевленный таким развитием дел, предложил мне немного задержаться и, пока ещё светло, показать на будущее ещё одно место на реке, которое должно мне понравиться. «Далеко?», - спросил я. «Да, рядом, батюшка, рядом! Тут, чуть пониже по реке». «На машине проедем?». «Проедем!». Он сел ко мне в машину и мы, выехав за село, покатили по накатанной дороге, отлого спускавшейся через скошенное поле к реке, и уже через несколько минут оказались на лужайке под кронами высоких вётл, укрывших небольшой омут с впадающей в него протяженной стремниной. Сергей пояснил, что здесь летом любят  отдыхать и купаться местные и дачники, но сейчас в конце августа никто мешать не будет. Всё здесь мне очень понравилось: и уютная под  деревьями лужайка с аккуратным кострищем из наколотых кем-то дров, и начинающаяся прямо отсюда песчаная дорожка с удобным спуском в речку к омуту, и привязанная к склонившейся над омутом старой ветлой веревочная «тарзанка» для любителей понырять. И для рыбалки это место мне представлялось тоже идеальным, в том числе и по своему великолепному природному оформлению. Немного смущало узкое - не больше пяти метров - мелкое русло каменистого порога - будет ли здесь стоять голавль? Но и этот вопрос был вполне решаем: не будет клевать, сдвинусь немного выше или ниже омута. «Обязательно приеду сюда!», - твёрдо пообещал сам себе и пошёл посмотреть, чем занят мой спутник.
А Сергей, пока я высматривал глубины и мели порога, протянувшегося под низко разросшимися над водой деревьями и подыскивал пути захода в него с крутого берега, прошёлся вокруг лужайки по зарослям цепкого ежевичника, набрав полную  пригоршню спелой иссиня-чёрной ягоды, которую мы тут же с удовольствием и распробовали. Потом тем же путём вернулись к церкви, попрощались и договорились, что увидимся здесь же через несколько дней уже в сентябре, если, конечно,  погода не подведёт. И я подался домой.


Погода не подвела и, более того, в выбранный мной для рыбалки сентябрьский день, который выдался ещё по-летнему тёплым, солнечным и безветренным, я вновь оказался в знакомым мне селе. Сергея возле церкви не увидел и поэтому проехал прямо к омуту. В нетерпении поскорее освоить это многообещающее место, быстро наладил снасти и, подтянув забродные сапоги, зашел сначала по песчаной дорожке в воду, встав на самом краю спадающего в омут переката. Дальше начиналась темно-зелёная глубина. Здесь струя закручивалась вправо и за небольшой порослью камыша образовывала заводь - там плавали сухие листья и сорванные ветром веточки прибрежных кустов, иногда раздавался всплеск рыбы, бросавшейся на что-то, что она приняла за упавшего в воду жука или бабочку. Само же зеркало омута казалось было неподвижным из-за глубокой воды, но это было обманчиво: стоило забросить наживку туда, как её тут же подхватывало невидимое глазом течение, которое в таких местах удивительным образом всегда сильнее  в нижних слоях воды - этим омуты и опасны для купальщиков. «Метров семь-восемь до дна, - сказал мне в прошлый раз Сергей и добавил. - Будет вам здесь удача, батюшка, будет!».


Я, вспомнил эти слова уже с некоторой обоснованной надеждой, даже не удержавшись шепотом произнести понравившееся мне его напутствие «Господь управит!», затем насадил на крючок крупного кузнечика и, приноравливаясь, только успел сделать пару забросов, сплавляя наживку по течению в заводь и стараясь притапливать  ее - к осени рыба всё чаще уходит на глубину, - как на берегу появился Сергей. Мы поздоровались уже как старые и добрые знакомые. Я вышел из воды и, сославшись на то, что пока, мол, все равно не клюёт, предложил присесть на брёвна у кострища и почаёвничать. «Расстраиваетесь, батюшка, что ещё ничего не поймали? - спросил он, уже привычно для меня мелко перекрестив поданный ему бутерброд». «Да хотелось бы, чтобы не впустую прошёл бы сегодня день на реке. Уж больно место это обещающее», - ответил я. «Да как же впустую! - всплеснул он руками. - Вы поглядите какая красота вокруг. Господь даёт нам каждый день для радости, а это разве не радость? - Сергей привстал с брёвна, на котором сидел. - Чистая река, ключи вокруг бьют, омут, смотрите, весь зеленью окружён, как будто в храме мы, ягода поспела, вон, дорога через поле вверх к деревне тянется, церковь белая с золотыми куполами, ласточки вокруг летают и погода сегодня просто на загляденье, тепло и ни облачка!..». Признаюсь, что мне стало неудобно, что я так сконцентрировался на моей рыбалке и в отличии от него не замечаю всей этой красоты. Мне не хотелось, чтобы он обо мне так думал и я пробормотал какие-то слова в своё оправдание. «А с уловом вы сегодня, батюшка, будете, не огорчайтесь! - заверил он меня, не подавая вида, что заметил мое смущение и добавил своё обычное. - Господь управит!». После этого, посидев ещё немного, встал и, сославшись на какие-то свои заботы,  пошёл по полевой дорожке назад в село.


А я, подхватив спиннинг, вновь спустился в речку, но теперь зашёл в   порог несколько повыше омута, продравшись сквозь ветви разросшейся над водой ветлой, которая, склонившись, чиркала длинными саблевидными листьями по бесконечному потоку и  едва не достигала камышовой полосы противоположного берега. Здесь было мелко - чуть ниже колена, - и вода шла весьма ходко и бурливо над каменистым дном. Я нашёл хорошое местечко в полутора десятках метрах от свала в омут - здесь густые ветки не мешали забросу, хотя, впрочем, особо взмахивать коротким спиннинговым удилищем и не требовалось - шлёпнувшаяся даже рядом с мной наживка тут же подхватывалась течением, которое шустро тянуло ее вперёд, сразу же скрывая под водой. Полагаться на привычный удар голавля, как я уже понял в предыдущую рыбалку на этой речке,  не приходилось - здесь он брал в основном на «подтяг».
Так произошло и сейчас при первом же забросе. Отпустив наживку метров на десять, я тормознул катушку, осторожно начал подтягивать снасть назад и тут же ощутил на том конце лески тяжесть, как будто зацепился за густую подводную траву. Но сейчас же эта тяжесть ожила и, напрягая меня, повела снасть сначала в близкий омут, затем, поняв бесполезность такого манёвра, начала тянуть из стороны в сторону, каждый раз пытаясь уйти куда-нибудь за торчащие то там, то здесь верхушки больших камней или в боковой камыш. На порожистой стремнине сопротивление выводимого против течения голавля усиливается, доставляя рыбаку дополнительную радость и надежду. Однако этот достойный боец имеет одну слабость: быстро устаёт и вроде как соглашается на сдачу, но, похоже, при этом хитрит  и ошибок не прощает - усыпит внимание рыбака, рванет в последний момент и поминай как звали!
Точно таким же образом выловил я ещё с десяток хороших увесистых голавлей, поговорил с каждым из них и с благодарностью за доставленную рыбацкую радость, неотделимую от обнимавшего меня спокойного великолепия русской природы, отпустил  их в родную стихию. Какой же отличной и памятной была для меня та рыбалка на омуте, путь к которому мне показал  «божий человек Серёга»!


До заката ещё было далеко, но очистившееся от дневных кучевых облаков голубое небо уже начинало, алея на западе, потихоньку  наполняться сиреневыми и фиолетовыми оттенками на готовящемся уйти в завтрашний день востоке. Пора было готовиться к отъезду домой. Я сложил в багажник снасти и весь мой нехитрый скарб путешественника, ещё раз зашёл в воду, закатал рукава и с наслаждением ополоснулся прохладной проточной водой, пахнувшей  непередаваемой свежестью, вобравшей в себя все ароматы только что завершившегося лета.


Сергея я встретил на выезде из села. Мы попрощались. «Ты приезжай, батюшка, да поживи здесь несколько деньков, чего мотаться туда-сюда? Не близкий ведь путь. Я тебе еще другие места покажу, ты порыбачишь, посидим с тобой на берегу, почаёвничаем, поговорим да полюбуемся на закаты и рассветы. Вижу, что не чужда тебе эта радость жизни, как и мне. А потому всё у тебя будет хорошо». Он перекрестил меня и как-то неловко приобнял, ткнувшись бородой в мое плечо.


Ехал я назад очень долго, думая о том, как сложится сентябрь и доведётся ли мне ещё до холодных и дождливых дней начинающейся  осени вернуться на эту замечательную речку. Бесконечные скопища машин, извергая из себя смрад и непрерывный шум, ослепляя встречным светом фар и мигая в сгустившейся тьме тысячами рубиновых глаз, ползли по асфальтовым тропам в многомиллионный город. И, когда наконец, измотанный дорогой, я добрался до дома и лёг отдыхать, то, прежде чем сон утащил меня в такой же, как на реке, темно-зелёный омут, увидел в радужном окружении дрёмы бесконечное голубое небо, темное облако с золотистым кантом, гигантские столбы солнечного света над речной долиной, церковь на крутояре, услышал журчание ключа и всплески крупной рыбы в заводях, увидел и «божьего человека Серёгу» - он уходил по полевой дороге к селу и, оборачиваясь, говорил мне «Господь управит!»…
…И на следующее утро я проснулся совершенно отдохнувшим и готовым опять ехать в тот чудесный край России.