Первый выстрел

ПЕРВЫЙ ВЫСТРЕЛ

               
Документальный роман из истории русского
                революционного террора 



Пропитаны кровью и желчью
Наша жизнь и наши дела.
Ненасытное сердце волчье
Нам судьба роковая дала.
Разрываем зубами, когтями,
                Убиваем мать и отца,
Не швыряем в ближнего камень —
Пробиваем пулей сердца.
А! Об этом думать не надо?
Не надо — ну так изволь:
Подай мне всеобщую радость
На блюде, как хлеб и соль.

                АННА БАРКОВА, Ивановская поэтесса.
                (Большую часть жизни провела в сталин-
                ских и хрущёвских лагерях и ссылках)


    “Без сомнения, из всего этого, (то есть из нетерпения голодных людей, разжигаемых теориями будущего блаженства) произошёл впоследствии социализм политический, сущность которого, несмотря на все возвещаемые цели, покамест состоит лишь в желании повсеместного грабежа всех собственников классами неимущими, а затем «будь что будет». Ибо по-настоящему ничего ещё не решено, чем будущее общество заменится, а решено лишь только, что настоящее провалилось – и вот пока вся формула политического социализма”.

 Федор Михайлович Достоевский. Авторский комментарий к роману «Бесы»             
   Противостояние между властью и обществом во второй половине XIX века в России нарастало всё более и более. В смертельное противоборство вовлекалось всё больше и больше людей из разных сословий. Общество с нарастающей силой выражало недовольство абсолютной монархией, не гнушаясь самыми жесткими и изощрёнными методами,  а трон, его приверженцы и охранители не терпели никаких оппозиционных форм, загоняли противоборствующих в подполье, обрушивали на них жестокие репрессии, допуская при этом чудовищные беззакония.
     Силы были неравны, на стороне власть предержащих – огромный государственный аппарат, однако вера свято верующих в революцию, в идеи свободы, равенства, братства - символы, потрясшие в недавнем прошлом Францию, вера, доходящая до фанатизма, уравнивала шансы противоборствующих сторон.
     Революционная ситуация в России в 1860-х годах  возникла из-за недовольства крестьян, которые считали себя обманутыми, потому что  воля, дарованная им 19 февраля 1861 года, не настоящая, говорили они.   «Нас надули, воли без земли не бывает» - таково было общее крестьянское мнение.
     На этом новом этапе революционного движения выдвинулся новый тип революционера – разночинцы, а господствующей идеологией стало  «народничество».
     В.И.Ленин считал основоположником народничества Александра Герцена. И, в общем-то, считал справедливо. Вторым, естественно, был властитель дум революционной молодёжи Н.Г.Чернышевский, а его роман «Что делать?» - это, своего рода, её библия. Как говорил Ленин, Чернышевский развил «…вслед за Герценом народнические взгляды, сделал громадный шаг вперёд…».
     Доктрина обоих, и Герцена, и Чернышевского, определяла народничество как идеологию крестьянской демократии. Главными признаками её были, во-первых, мечты о социализме, минуя капитализм. Иначе, это было учение о возможности некапиталистической революции в России, имея ввиду глубокую веру в общинный уклад русской жизни. Во-вторых, планировались радикальные аграрные реформы. Народники 1860-х и 1870-х годов вынашивали идею крестьянской социалистической революции.
      В среде российских народников к тому времени сложились три главных направления борьбы с самодержавным строем: лавризм, бакунизм, бланкизм.
     Названные по именам их главных идеологов, они коренным образом отличались друг от друга.
     Лавристы сосредоточивали свою деятельность исключительно на пропаганде в народе социалистических идей. Их целью являлась постепенная (эволюционная) подготовка к социальной революции. (Лавров Пётр Лаврович – крупный мыслитель, учёный, публицист, идеолог революционного народничества, участник Первого Интернационала и Парижской Коммуны, друг Маркса и Энгельса. Убеждённый социалист, связанный с революционным подпольем в России, властитель и душ и учитель демократической молодёжи).
     Бакунисты утверждали, что народ вполне готов к революции и призывали к всеобщему и всесокрушающему бунту. «В общем, это – детство пролетарского движения, подобно тому, как астрология и алхимия представляют собой детство науки», - писали о бакунизме Маркс и Энгельс. (Михаил Александрович Бакунин – одна из самых сложных и противоречивых фигур русского и европейского революционного движения. Непримиримый противник самодержавия, активный борец за освобождение славянских народов и, вместе с тем, один из создателей утопической теории анархизма. «Это натура героическая, оставленная историей не у дел», - говорил о нём Герцен).
     Бланкисты видели свою задачу в захвате власти путем организации строжайше законспирированного заговора и установлении диктатуры революционного меньшинства, без помощи широких народных масс. (Луи Огюст Бланки – французский революционер. Маркс называл его «благородным мучеником революционного коммунизма». Более тридцати лет своей 76-летней жизни Бланки провёл в тюрьмах. Но как только несгибаемый революционер оказывался на свободе, он вновь и вновь приступал к подготовке революционных выступлений. Его жизнь и деятельность – образец мужества, стойкости, верности революционным идеалам).
     В России революционное движение той поры развивалось преимущественно по сценариям Бакунина и Бланки.
      Советская революционная историография убежденно провозглашала, что в революцию шли самые достойные члены российского общества, для которых не существовало ничего более важного, чем благо народа, торжество свободы и равенства. Однако, как увиделось впоследствии, в революционные партии и организации шли люди не только с чистыми помыслами и чистыми руками. Были среди них, конечно, и герои, и святые, и мученики, но было и много негодяев, мерзавцев, извергов и выродков. В российское освободительное движение было занесено самое разрушительное и противное сущности человеческой  - террор.

               
                Экскурс в историю. Великие реформы.

         Император российский Николай I скончался 18 февраля 1855 года. Почти 30 лет его правления,  когда вся Европа трепетала перед его могуществом, закончились. И закончились бесславным поражением России в Крымской войне. До сих пор ещё ходит легенда о самоубийстве императора, не пережившего военной неудачи и принявшего яд. Слухи о том появились почти сразу после его смерти и не опровергнуты  до наших дней. Можно считать эти слухи дворцовыми анекдотами, но факты – вещь упрямая. Сразу же по кончине императора типографией II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии на русском, польском, английском и французском языках  опубликована книга «Последние часы жизни Императора Николая Первого» с официальной версией его болезни и смерти. «…Он умирал как достойный потомок Петра Великого и с тем вместе как достойный Сын, достойный член Церкви Христовой. Непоколебимая, смеем сказать, хладнокровная твёрдость Царя и Воина,  мысль о важных, иногда столь тягостных обязанностях Монарха, которые он свято исполнял в продолжение 30-летнего почти управления государством, наконец, и нежная любовь к ближайшему и великому Его Семейству – России сливалась в сии торжественные минуты в одно, всё превосходящее, всё объемлющее и освящающее, чувство Веры…». Книга эта призвана была «предупредить, буде сие возможно, нелепые слухи…».
         Но слухи эти, несмотря на ещё множество изданий официальной версии монаршей кончины, распространялись настойчиво и упорно. Мемуары многих лиц – современников той эпохи, прямо или косвенно указывают на неестественную смерть императора. А, к примеру, полковник Генерального штаба, адъютант наследника Иван Фёдорович Савицкий, впоследствии участник польского восстания 1863 года, будучи в эмиграции открыто писал, что яд императору дал его лейб-медик Мандт, уведомив об этом предварительно наследника, будущего императора  Александра II. «Было это 3 марта 1855 г. Александр, узнав о случившемся, поспешил к отцу, рухнул к нему в ноги, обливался слезами. Врач оставил сына наедине с отцом. О чём они говорили, что порешили, осталось между ними…». И ещё из записок Савицкого: «На суровом лице усопшего выступили жёлтые, синие, фиолетовые пятна. Уста были приоткрыты, видны были редкие зубы. Черты лица,  сведённого судорогой, свидетельствовали, что император умирал в сильных мучениях».
         Не была нарушена и последняя воля почившего, который запретил категорически вскрытие и бальзамирование его тела. Не хотел император, чтобы узнали все истинную причину перехода его в мир иной.
         Однако, может быть, всё это домыслы, а умер император Николай Павлович, заболев элементарным воспалением лёгких, а всё вышесказанное – легенда.   
         Итак, царствование Николая I, всю жизнь свою упорно, но и, как оказалось впоследствии,  столь неудачно проводившего политику Священного Союза, прозванного за то «европейским жандармом», закончилось столь плачевно и ужасно. Его возненавидела вся Европа: не только Пруссия, раздражаемая постоянным вмешательством русского кабинета в её внутренние дела, не только Австрия, раздираемая внутренними противоречиями, связанными со стремлением к освобождению от австрийского гнёта её народов, и, прежде всего славянских, но и такие страны, как Англия и Франция, проводившие свою, враждебную России политику, боявшиеся усиления российского влияния в Европе, как чёрт ладана.
         Весной 1853 года открылся конфликт с Турцией по поводу чинимых турецкими мусульманами притеснений и обид православному духовенству в Святой Земле. Диван Сиятельной Порты, чувствуя негласную поддержку европейских государств, заговорил с русским послом в Турции князем Меншиковым наглым, недопустимым тоном, к каковому Россия, памятуя прошлые победы Потёмкина, Суворова, Кутузова, Паскевича-Эриванского, не привыкла. В ответ князь Меншиков, получив приглашение на заседание дивана, вошёл в зал, не сделав соответствующего этикету поклона. Перед следующим посещением турки специально сделали дверь низкой, чтобы, входя в неё, нельзя было обойтись без поклона, но русский  посол, присевши на коленях, вошёл в зал вперёд спиной.   
         С этого началась война, приведшая к таким трагическим последствиям, как для Российской империи, так и для самого императора Николая I.
         С самого начала злой рок преследовал русскую армию. Дунайская кампания 1853-1854 годов полностью провалилась, и, прежде всего из-за нерешительности и малопонятных колебаний в самые решительные моменты фельдмаршала Паскевича. Блистательная, оставшаяся веках  победа русского флота под начальством адмирала Нахимова при Синопе ещё более обострила отношения России с Францией и Англией, открыто вставшими на сторону Турции. 15 февраля 1854 года после резкого английского ультиматума дипломатические сношения были прерваны, а 11 апреля Высочайшим манифестом было официально объявлено о войне с Францией и Англией.  Англо-французские войска высадились в районе Евпатории, на полуострове Крым, подвергли предварительно бомбардировке из 350 корабельных орудий город Одессу, выбрав для этого Страстную пятницу и тот час, когда весь народ православный молился в церквях. «Гранаты с английских кораблей начали рваться вокруг городского собора в то самое время, когда шёл крестный ход с плащаницей во главе с преосвященным Иннокентием. Епископ без малейшего волнения обратился  в сторону неприятельского флота и провозгласил анафему тем, которые не побоялись кощунственно нарушить священный обряд… Все с полным спокойствием и благоговением достояли до конца службы. Город вообще держался геройски…». Так записывала в своих дневниках современница и свидетельница событий фрейлина двора А.Ф.Тютчева.
         Командовавший в Крыму Светлейший князь Меншиков, вместо того, чтобы отступать к главной военной базе полуострова – Севастополю, отвёл войска на Бахчисарай, тем самым оставив Севастополь, совершенно не защищённый с суши, на милость врага. В городе в тот момент находилось до 4000 гарнизона и некоторое количество судовых команд. Начальство над войсками внутри города имел генерал Моллер, над флотом – адмирал Нахимов, общее руководство обороной они доверили младшему по чину, но энергичному, распорядительному, спокойному и бесстрашному вице-адмиралу Владимиру Алексеевичу Корнилову. Инженерные оборонные работы возглавлял талантливый инженер-подполковник  Э.И.Тотлебен.  Под его руководством на холмах вокруг города в короткие сроки воздвигнуты семь бастионов, а также множество редутов, батарей, люнетов, связанных между собой ломаными и извилистыми линиями траншей. На берег сошли более 10000 моряков Черноморского флота, корабельные орудия укрепили сухопутную оборону,  а у входа в гавань были затоплены старые парусные суда: линейные корабли «Варна», «Силистрия», «Уриил», «Селафаил», «Три Святителя», фрегаты «Флора»  и «Сизополь». По этому поводу адмирал Нахимов издал приказ: «Неприятель подступает к городу, в котором весьма мало гарнизона; я в необходимости нахожусь затопить суда вверенной мне эскадры и оставшиеся на них команды с абордажным оружием присоединить к гарнизону. Я уверен в командирах, офицерах и командах, что каждый из них будет драться как герой». Таким образом, подошедшие к Севастополю союзники, не ожидая увидеть здесь мощную оборону, но и не зная о малочисленности его гарнизона, не отважились на скорый решительный штурм, начали устанавливать крупнокалиберную артиллерию, строить укрепления  и готовиться к долговременной осаде.         
         5 октября начались бомбардировки Севастополя из тяжёлых орудий, длившиеся непрерывно три долгих дня. По городу было выпущено 59 тыс. снарядов. В эти дни потери защитников составили 1250 человек, и среди них – вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов, доблестный и бесстрашный руководитель севастопольской обороны. Предсмертными его словами были: «Скажите всем, как приятно умирать, когда совесть спокойна. Благослови, Господи, Россию и Государя, спаси Севастополь и флот…». Общее командование принял адмирал Нахимов.
         Триста сорок девять дней и ночей длилась героическая эпопея, мужеству и стойкости защитников города изумлялся весь мир. Малахов курган навечно стал символом доблести русского оружия. Имена героев: лейтенанта Бирулёва, матросов Петра Кошки и Игнатия Шевченко, солдата Афанасия Елисеева, адмиралов Корнилова и Нахимова, инженера Тотлебена доныне знает и чтит  Россия.
         Но поражение было неизбежным. Альма, Инкерман, Евпатория, Чёрная – вот этапы нашего позора. Наконец и Севастополь был оставлен. Крымская война проиграна. К концу 1855 года всем её участникам, как побеждённым, так и победителям стало ясно, что необходимы мирные переговоры.
         В феврале 1856 года открылся Парижский мирный конгресс, в нём приняли участие Россия и её противники: Англия, Франция, Турция, Сардиния, а также Австрия и Пруссия. Договор, заключённый на конгрессе, стал расплатой за политику Священного союза и был весьма унизительным для России. Россия возвращала Турции  город и крепость Карс, завоёванный генерал-адъютантом Муравьёвым, в обмен на Севастополь и другие крымские города, Чёрное море объявлялось нейтральным, открытым для торговых судов всех стран. России и Турции запрещалось иметь там военные флоты. Сербия, Молдавия и Валахия отдавались под покровительство европейских стран-победительниц.   
         Но унижения России уже не увидел Николай I, на престол вступил новый император – Александр II. Началось время реформ.
         Они, эти реформы, были воистину революционными, воистину невиданными для России. И действительно, триста  лет русские крестьяне находились в крепостной зависимости – Александр II их освободил. Пусть вынужденно,  пусть против воли большинства дворянского класса, но он это сделал, понимая, что этого властно требует жизнь. Отмена крепостного права потребовала кардинального обновления всего государственного аппарата, Россия пусть мелкими шажками, но двинулась в сторону постепенного реформирования абсолютной монархической власти в монархию конституционную.
          Первым шагом в этом направлении стало создание органов местного самоуправления – земств, всесословных образований  для руководства хозяйством на местах, а также торговлей, народным образованием, медицинским обслуживанием, общественным призрением. По утверждённому в 1870 году «Городовому положению» эта система была распространена и на города, и теперь всякий городской обыватель, независимо от сословной принадлежности, имел право голоса при избрании своих депутатов (гласных). Земствами, за короткий исторический срок их существования, была проделана огромная работа по повышению уровня народного благосостояния, развитию предпринимательства, торговли, просвещения, здравоохранения. Они стали большим шагом вперёд в демократизации государства и  русского общества.
         Другое важное направление – это реформа суда, тюрем и полиции. Причём судебная реформа оказалась самой радикальной из реформ, проводимых в годы правления императора Александра II, благодаря ей российская юстиция оказалась на одном уровне с юстициями самых передовых европейских держав. Впервые произошло отделение суда от других ветвей государственной власти, предварительное следствие заняло независимое положение от полиции и суда. Институт присяжных заседателей сделал суд демократичным и справедливым.
         И, наконец, поражение в Крымской войне, показавшее разительную  отсталость военной машины России от развитых европейских стран, заставило правительство Александра II провести коренные преобразования в военной сфере. В 1874 году утверждён «Устав о воинской повинности», согласно которому изжившая себя рекрутчина была заменена на всеобщую воинскую повинность всего мужского населения «без различия состояний», значительно уменьшены сроки прохождения воинской службы…
    В русской народной речи существует много пословиц, которые выражают сущность отношений между тем, кто стремится сделать для ближнего  что-то хорошее, и таковым ближним.. Одна из таких: «Не делай добра, не будет зла». По этой пословице воздал народ российский и своему Государю – освободителю и реформатору. Все были недовольны реформами: и дворяне, у которых отобрали крестьян, и крестьяне, так и не получившие землю, и интеллигентские круги, подумавшие вначале, что теперь им всё позволено, а оказалось далеко не всё… И уже через пять лет прогремел первый выстрел в царя. Потом и выстрелов и взрывов было несколько, и один из них, в конце концов, привёл к трагическому исходу.
      
                I.
   
    Мальчишки-разносчики газет бежали по улицам Петербурга с криками: «Экстренный выпуск! Выстрел в императора!!!». Газеты расхватывались на лету, горожане тут же читали:
       «Сегодня, 4 апреля 1866 года от Р.Х., Государь император гулял в Летнем саду  вместе со своими племянниками герцогом Николаем Максимилиановичем Лейхтенбергским  и его сестрой Евгенией Максимилиановной Баденской. Вышедши из сада, он шёл сесть в ожидавшую его коляску. Как всегда толпа народа сопровождала Государя. И вдруг из этой толпы выходит молодой человек в простом платье и нашей народной красной рубахе и, вынувши из-под верхнего платья двуствольный пистолет, стреляет в упор в Государя.
     Пуля пролетела рядом со священной головой Помазанника…
     Народ начал бить стрелявшего, он отбивался, нелепо размахивая руками, кричал: «Дурачьё!  Ведь я для вас же, а вы не понимаете!».
     В кармане злодея нашли записку-прокламацию, написанную, видимо, накануне: «Грустно, тяжко мне стало, что гибнет мой любимый народ, и вот решил я уничтожить царя-мучителя, и самому умереть за свой любезный народ. Удастся мне мой замысел – я умру с мыслью, что смертью своею принёс пользу дорогому моему другу – русскому мужику. А не удастся, так всё же я верую, что найдутся люди, которые пойдут по моему пути. Мне не удалось – им удастся…». Кроме того, в другом кармане нашли пузырек с ядом...
     В тот  вечер Петербург обезумел. Тысячные толпы народа с царскими портретами, с молитвами, рыданиями: «Боже, царя храни!» двинулись к Зимнему дворцу, исполненные сочувствия царю-батюшке. Улицы и проспекты были запружены народом, не было партий, направлений, сословий – все в едином порыве славили чудесное избавление Императора от мученической смерти. Почему-то считали, что душегубом, покусившимся на священную особу Помазанника Божьего был человек польской национальности.     Пронзительно кричали мальчишки-газетчики:
     - Злодей схвачен на Лебяжьем мосту!
     - Злодея избили ходоки к царю!
     - Государь остановил самосуд!
     - Читайте! Его императорское Величество разговаривает с преступником!
     …- Ты поляк?
     - Нет, я чистокровный русский!
     - Почему ты стрелял в меня?
     - Вы обидели крестьян!
     В  прокламации, написанной от руки, есть пронзительные слова: «Долго меня мучила мысль – отчего любимый мною народ русский, которым держится вся Россия, так бедствует?»
     Преступник тотчас же был отправлен  в III отделение е.и.в. Канцелярии для допроса и дальнейшего следствия, а Государь император отправился в Казанский собор, где долго молился. 
     Племянники царя, герцог Николай и принцесса Мария поспешили в проходившее в те часы заседание Государственного Совета, где уведомили о  сём чрезвычайном происшествии председательствовавшего Великого князя Константина Николаевича.
     Государь же, тем временем, возвратился в Зимний дворец, там его уже встречали члены Государственного Совета, Правительства, приближённые, семья с поздравлениями о величайшей Божьей милости, спасшей государство российское и Помазанника Божьего от непоправимой беды.
     Царь обнял заплаканную, но счастливую императрицу, обнял и перецеловал августейших детей. Ласково потрепал старшего, наследника, по щеке:
     - Ну, брат, твоя очередь ещё не пришла!
     После всего этого Александр с семейством вновь отправился в Казанский собор, где перед святой иконой Божьей матери Казанской был отслужен благодарственный молебен.
     На следующее утро в Зимний дворец в полном составе прибыл правительствующий Сенат и все министры правительства.
     - Благодарю вас, господа, за верноподданнические чувства, - сказал император присутствующим, - они радуют меня! Я всегда был в них уверен. Жалею только, что вам довелось выражать их по такому грустному событию. Личность преступника ещё не разъяснена, но очевидно, что он русский. Всего прискорбнее, что он русский!
     Граф Орлов-Давыдов,  предводитель санкт-петербургского дворянства выступил вперёд:
     - Мы надеемся, Государь, что это не так!
     - Дай-то бог!
     В последующие три дня известие о злодейском покушении распространилось по всей империи, как писали газеты, «от потрясённого Кремля до стен недвижного Китая». Страна жила покушением, всюду слухи, сплетни, разговоры! III отделение завалили доносами на всех и вся!
     В первопрестольной были остановлены все заводы и фабрики, богатое купечество и фабриканты выставили на улицы бочки с дармовой водкой, столы с пирогами и закусками. Народ православный веселился от души и пил без просыпу. В Большом театре в те дни изменили репертуар, из вечера в вечер шла постановка оперы Михаила Глинки «Жизнь за царя». Зал ликовал при исполнении гимна «Боже, царя храни…». Второй акт, когда действие происходит в польском стане, публика освистывала, требуя сразу же переходить к третьему акту. Все были уверены: стрелял поляк, а посему не надо ни полонезов, ни мазурок, ни полек!
     По Петербургу передавались слухи о том, что генерал-адъютант Тотлебен на месте покушения у ворот Летнего сада при всех целовал какого-то мужика. Оказалось, генерал лобызал от всей души не просто мужичка, а Спасителя Царя!!!
       Генерал Тотлебен  привёл за руку к шефу жандармов князю Долгорукову того мужичка и заявил, что лично слышал, как мужичок сей говорил другому мужичку, рядом стоявшему, что он толкнул злоумышленника под локоть, потому тот и промахнулся.
     Князь Долгоруков лично вёл допрос: 
     - Как твоя фамилия?
     - Чего? – мужичок решил прикинуться дурнем, может быть оставят в покое, либо погонят взашей!
     - Фамилия, говорю! – уже более громко повторил Долгоруков.
     - Комиссаровы семья наша. Меня Оськой кличут, картузник я, шью картузы на заказ, на продажу. Полсела у нас этим промышляют!
     - А родом-то ты откуда?
     - С-под Костромы…
     - Злодея видел? Под локоть его толкнул?
     Оська стоял молча, переминаясь с ноги на ногу, размышлял, как лучше сказать, чтобы не опростоволоситься. А то молвишь невпопад, и окажешься там, куда Макар телят не гонял! С ними, господами, ухо держи востро! Может, не стоило говорить, что он с-под Костромы?
     - Ты, братец, не бойся, говори правду, - вмешался в допрос Тотлебен.
     - Не помню, Ваша милость, закричали все, да шарахнулись!
     - А в толпе соседу говорил, что толкал?
     - Говорил, знать…
     - Толкал, значит?
     - Выходит, толкал!
     Долгорукий вышел из-за стола, приблизился к Оське, глаза его увлажнились:
     - Дорогой Вы мой!  Вы спаситель жизни августейшего нашего императора! Позвольте Вас облобызать! – князь крепко и властно обнял и поцеловал Осипа, обалдевшего и почти без чувств.
     А на следующий день пришла слава.
     Все газеты империи целую неделю выходили с портретом Осипа на первых полосах, особенно умилялись тому факту, что вот, простой бедняк, мужик, а спас царя! Наперебой богатые люди старались подарить чего-нибудь национальному герою. Петербургское дворянство устроило в честь него праздничный банкет, где граф Орлов-Давыдов вручил ему золотую шпагу с надписью: «Охранителю Царской жизни, доблестному земляку Ивана Сусанина», петербургские мещане подарили Осипу каменный дом, канцелярия Военного министерства собрала десять тысяч рублей пожертвований герою, Монетный двор отчеканил памятную медаль.
     Апогеем славы стал приём в Зимнем дворце, на котором император пожаловал своему спасителю дворянство с наименованием Осипа – Иосиф Иоаннович Комиссаров-Костромской.
     Правда, на том приёме герой несколько оконфузился. Накануне добрые люди научили его просить у императора почётный придворный чин камер-юнкера, он  забыл «камер», назвал только «юнкера». Император удивился, но тут же приказал военному министру зачислить дворянина Иосифа Комиссарова-Костромского в Михайловское артиллерийское училище. Как там сей новоиспеченный дворянин учился, о том история умалчивает, однако по прошествии  положенного времени Осип был выпущен из училища подпоручиком артиллерии.  Служил он в армии недолго, вышел в отставку и поселился в подаренном имении. Но резкая и необычайная перемена в жизни не прошла Осипу даром: он начал пить. И однажды, на почве белой горячки повесился на чердаке.
     Таков трагический финал этой почти комической истории.
     Во многих дневниках и записках людей причастных к этому делу: и членов Верховной комиссии, и следователей,  можно прочитать, что Осип Комиссаров – обыкновенный жулик и аферист. Никого он не спасал, никого под локоть не толкал. А нужна была вся эта история правительству, дабы убедить и народ, и себя, прежде всего, в единстве государственном, в любви народной к Царю-батюшке.

     Обнаружение причин, вызвавших преступление, императорским Указом было возложено на особую Верховную следственную комиссию, созданную 5 апреля 1866 года.    
     Члены  этой Верховной  комиссии  по расследованию  покушения на особу императора  назначены были, как водится у нас на Руси, не по уму, деловым качествам, необходимых следователям, а, во-первых, по верности престолу, и во-вторых,  по старшинству, по месту в иерархии имперской, да по связям в высших сферах. В неё поначалу входили генерал-майор свиты Слепцов, директор департамента Министерства юстиции Врангель, начальник штаба корпуса жандармов Мезенцев. Первоначально руководил комиссией генерал Ланской, почтенный старец. Такой состав комиссии, ввиду его почтенности, естественно, мало что мог скоро расследовать, а посему уже через несколько дней император, осознав это, вводит в состав комиссии молодых деятельных следователей: полковника Лосева, подполковника Черевина, капитана гвардии Никифораки. Возглавил комиссию весьма пожилой  генерал граф Муравьёв Михаил Николаевич, тот самый, который, будучи родным братом знаменитых декабристов Муравьёвых, отрёкся от них и их идеалов, произнеся во время следствия по делу декабристов свою печально известную фразу: «Я не из тех Муравьёвых, которых вешают, а из тех, которые вешают». А после кровавого подавления польского восстания 1863 года он так и был  прозван – «вешателем».
      Подполковник Черевин, будущий наперсник и собутыльник императора Александра III, а в те годы чиновник следственного департамента, в своих мемуарах писал: «Члены комиссии ни ума, ни характера, ни элементарных качеств, необходимых следователям, не имели». Однако полномочия сей комиссии были предоставлены широчайшие. И работа закипела.
     Энергично, с великим усердием взялся за дело и шеф жандармов князь Долгоруков. От скорого успеха расследования зависела его дальнейшая карьера.
     «Все средства будут употреблены, дабы раскрыть истину», - писал он императору.  Первый допрос длился более пятнадцати часов, однако злодей твердил своё:
     - Я крестьянин Петров, замышлял стрелять в царя один, сообщников не имею!
     На следующий день Долгоруков сообщил императору, что арестованного «допрашивали целый день, не давая отдыха, - священник тоже увещевал его несколько часов». Ещё через день Долгоруков вновь докладывал царю: «Из прилагаемой записки Ваше Величество изволит усмотреть то, что сделано главной следственной комиссией в течение второй половины дня. Несмотря на это, преступник до сих пор не объявляет своего настоящего имени и просит меня дать ему отдых, чтобы завтра написать свои объяснения. Хотя он действительно измождён, но надобно его ещё истомить, дабы посмотреть, не решится ли он ещё сегодня на откровенность». 8 апреля уже граф Муравьёв докладывал императору:           «Запирательство преступника вынуждает комиссию к самым деятельным и энергичным мерам для доведения преступника до сознания».
     Хотя действующим законодательством пытки в России были запрещены, однако дежурящим круглосуточно возле злодея караульным было приказано не давать тому спать. Много позднее один из караульных жандармов рассказывал князю Кропоткину, знаменитому русскому анархисту:
     - До чего хитрый был человек, этот цареубийца! Сядет, перекинет ногу за ногу, сам дремлет, а ногой дрыгает, вроде не спит. А нам велено было трясти его каждые пять минут, неважно, нога качается или нет!
     - И как долго это продолжалось?
     - Да почти неделю! Нам что, нам приказали…
     Возможно, что и голодом морили узника. Один из тюремных  священников, видевший Каракозова в первые дни после ареста, в своём отчёте об этом факте в III отделение писал, что тот сам отказывался от приёма пищи и питья в первые пять дней пребывания под стражей, дабы унести в могилу тайну своего имени. Но может быть, того священника научили так написать, а в действительности злоумышленнику не давали ни есть, ни пить, дабы сознался  скорее в своём преступлении? И было это тоже своего рода пыткой, как и пытка бессонницей?
     Следователи, по согласованию с Муравьевым и Долгоруковым, предприняли меры чрезвычайные: в камеру  начали допускать всех желающих поглядеть на злодея. А вдруг кто-то опознает!
     Перед тюрьмой образовалась очередь любопытствующих, но вскоре и весьма неожиданно она прекратилась и любопытные исчезли. Видимо, заключённому быстро надоели назойливые посетители, и одного из них, полного вальяжного господина он встретил широкой улыбкой, протянул к нему обе руки, звякнув цепями:
     - Дорогой друг, неправда ли, жаль, что наше общее дело не свершилось?
     Господин тут же грохнулся без сознания, тюремный врач еле привёл в чувство. Потом ему всё-таки пришлось предстать перед Верховной комиссией, доказывать, что он не верблюд.
     Казалось, дело не двинется с мёртвой точки. Заключённый твердил свое: прозывается он Алексеем Петровым, родом из южных губерний, родных и знакомых не имеет, в Петербурге уже около года, работал на строительстве дорог, ночевал в трактирах, а летом и на вольном воздухе. Почему совершил покушение? Царь обманул народ, не дал волю! И чтобы власть была передана Великому князю Константину Николаевичу, тот у революционеров считался «либералом». Кто такой Николай Андреевич, которому писано письмо, найденное при нём, он не помнит.  А яд в кармане носил, чтоб, если схватят, не мучиться. Да вишь, не вышло, не успел…
     Посетил его в камере и граф Муравьёв. Приказал заключённому встать, и услышал в ответ:
     - Зачем мне вставать, я Вам нужен,  а Вы мне нет. Сами и стойте, ежели охота! – сказал спокойно, тихим измученным голосом, - Моя жизнь окончена, и земных властей я не боюсь более!
     - Ты, голубчик, у меня заговоришь! Как начну ломать, только кости захрустят! – зашумел Муравьёв.
     Узник встал, поднял руки, цепи зазвенели. Пришлось графу спешно ретироваться.
     Ничего не добился и священник Палисадов, которому было предписано навещать злодея, увещевать его, донимать долгими церковными службами и молитвами прямо в камере, причём заключённый обязан был во время богослужений стоять на ногах, что конечно, для него, измученного бессонницей, было весьма тяжко…
     Из тюрьмы Муравьёв направился в Следственную комиссию, затребовал все материалы, наработанные следователями. Долго листал, изучал бумаги.
     Обратил внимание на показание смотрителя гостиницы на Знаменской площади. Тот сообщал в III отделение, что злоумышленник, стрелявший в императора, рисованный портрет которого ему показывали, весьма похож на жильца, пропавшего из гостиницы за несколько дней до покушения и не расплатившегося за проживание. Здесь же в папке был приложен рапорт участкового пристава, что обыск в номере исчезнувшего постояльца произведён, ничего подозрительного не найдено. Однако граф решил, что тут что-то нечисто, распорядился всё ещё раз перепроверить.
     В Знаменскую гостиницу явились два жандармских полковника и несколько агентов в штатском. Муравьёв поручил им провести тщательный повторный обыск в означенном номере, открыть, разобрать всю мебель, все шкафы и даже печку. Долгий обыск опять не дал результатов. Хотели было уже удалиться, однако один из полковников решил ещё раз заглянуть внутрь дивана. И там, между складками вдруг обнаружил мелко изорванные клочки бумаги.
     Специалистам-лаборантам, приглашённым в Следственную комиссию из жандармского управления,  удалось после скрупулёзной работы клочки сложить. Это были обрывки почтового конверта, на котором можно было ясно прочитать адрес, писанный рукой преступника: «Москва, Б.Бронная, дом Полякова, его благородию Николаю Андреевичу Ишутину». Следователи быстро сопоставили этот адрес с письмом на имя «Николая Андреевича», найденного у злодея.  В Москву тотчас же полетела телеграмма с предписанием арестовать и препроводить адресата в III отделение, в Санкт-Петербург.
     Не прошло и трёх суток, как московский студент Николай Ишутин стоял перед камерой преступника. Его сопровождали сам граф Муравьёв, подполковник Черевин, трое других следователей, начальник тюрьмы. Дверь камеры отворилась.
     - Ну?
     - Дмитрий, неужели это ты? – вдруг тонким дрожащим голосом закричал Ишутин. Потом закрыл лицо руками, глухо заплакал:
     - Нет, нет, я не причастен к злодеянию брата!
     - Это ваш брат?
     - Да, да, двоюродный…
     На следующий день все газеты вышли с сенсационным сообщением о подлинной фамилии, национальности, звании злодея: «Дмитрий Владимирович Каракозов, уроженец села Жмакино, Сердобского уезда, Саратовской губернии, русский, православный, из дворян, вольнослушатель Московского университета».
     Однако многие, в том числе и газетчики упорно настаивали на том, что не мог русский человек, православный, покушаться на Помазанника божьего. Вот что написали «Московские ведомости»: «А всё-таки мы остаёмся в убеждении, что Каракозов - орудие нерусского дела».
     Тот факт, что граф Муравьёв сумел в кратчайшие сроки распознать преступника, доставил ему большую силу при дворе. Его  разочарование вследствие того, что злоумышленник оказался не поляком, а чистокровным русским, да ещё дворянином, быстро прошло, он почувствовал,  что должен не только справиться с крамолой, но и избавиться  от придворных недоброжелателей. Был уволен со своего поста шефа жандармов князь Долгоруков, ему вменили вину то, что его подчинённые жандармы не смогли найти сразу в гостинице, где проживал Каракозов, письмо его брата Ишутина. Оставил свой пост и министр просвещения Александр Васильевич Головнин: он-де не сумел рассмотреть в среде студентов цареубийцу. По высочайшему указу упразднён пост петербургского генерал-губернатора, который занимал Александр Аркадьевич Суворов-Рымникский, внук великого генералиссимуса, уволен в отставку и гражданский губернатор Петербурга Лев Перовский, между прочим, отец будущей  убийцы императора Александра II. По столице ходили упорные слухи и о якобы намечавшейся отставке Председателя Государственного совета Великого князя Константина Николаевича.
     Следственная комиссия работала круглые сутки. Аресты совершались и днём и ночью. Однажды в московскую полицию явился некий студент Игнатий Корево, сказал, что имеет важное сообщение, касающееся до тайного общества, в которое входил Каракозов. Того студента, страшно напуганного допросом, тут же отправили в Петербург, в Следственную комиссию. Он сообщил, что сам в тайную организацию не входил, но знает её членов поимённо, так как, живя рядом с ними, часто слышал непотребные разговоры. Граф Муравьёв тотчас же произвёл аресты остававшихся на свободе членов «Организации» и ещё более ожесточённо продолжил следствие. Представил и доложил императору, что покушение Каракозова было не действием злодея-одиночки, а результатом широкого противоправительственного заговора.               
      
                II.

     В самом начале 1840-х годов   птичий базар в Москве  по распоряжению властей  перенесли с Охотного ряда на Трубную площадь. Там торговали собаками, от маленьких комнатных, до охотничьих спаниелей, пинчеров, гончих, легавых и совсем уж огромных азиатских и европейских овчарок. Целый ряд занимали клетки с певчими птицами и благородными голубями, тут же, в сторонке – другие клетки: с кроликами, хомяками, белыми мышами и иной такой же живностью. Всё это лаяло, пищало, чирикало, свистело, клевало зернышки, чавкало сеном, а то и просто лежало себе, свернувшись калачиком, разглядывая проходящий народ. Место это завсегдатаями и жителями близлежащих домов было прозвано «Трубой». Тогда же «Труба» стала излюбленным местом всякого рода мелких мошенников, которых всегда и везде полно на российских рынках и базарах. Тут промышляли воры-карманники, карточные шулера, дешевые проститутки и другие человеческие отбросы. А Трубный бульвар, ближайший к площади, был местом их отдохновения от трудов праведных. Он весь зарос  липами и тополями, под сенью которых, развалясь  на лужайках в теплую погоду, а при холоде  располагаясь  на деревянных скамьях под деревьями, сидели они, рассказывали друг другу байки да анекдоты, пили вино да пиво, тут же подцепляли девиц для получения сладостных удовольствий.
     Но в мае 1852 года тогдашний генерал-губернатор Москвы, знаменитый своей вспыльчивостью и самодурством граф Закревский, отдал приказ: «…Найдя, что Трубный бульвар служит притоном мошенникам и проституткам, а по способу посадки деревьев полиции затруднительно иметь за ним наблюдение, приговариваю его к уничтожению». Деревья тут же срубили, бульвар на всякий случай переименовали в Цветной, а его завсегдатаев оттеснили с улицы в соседний трактир «Крым», выразительное описание которого оставил в своей книге «Москва и москвичи» Владимир Гиляровский: «…Разгульный «Крым» занимал два из трех этажей здания. В третьем этаже трактира гуляли шулера, аферисты и всякое жулье, сравнительно прилично одетое. Под бельэтажем нижний этаж был занят торговыми помещениями, а под ним, глубоко в земле, подо всем домом между Грачевкой и Цветным бульваром сидел громаднейший подвальный этаж, весь сплошь занятый одним трактиром, отчаянным разбойничьим местом, известным под именем «Ад»…
     Другую половину подземелья звали «Треисподняя», и в нее имели доступ только личности, известные буфетчику и вышибалам... «Треисподняя» состояла из коридоров, по обеим сторонам которых были большие каморки, известные под названием «адских кузниц» и «чертовых мельниц». Здесь тогдашние воровские «авторитеты» – «иваны» и «болдохи» — играли в карты на свою добычу, иногда ценою в тысячи рублей. В этой половине было всегда тихо – пьянства не допускали вышибалы, одного слова или молчаливого жеста которых боялись все. Круглые сутки в маленьких каморках делалось дело: то «тырбанка сламу», то есть дележ награбленного и его продажа, то исполнение заказов по фальшивым паспортам особыми спецами. Несколько каморок были обставлены как спальни – опять-таки только для почетных гостей и их «марух».
     А между Большой и Малой Бронной улицами существовал целый квартал частных домов, перестроенных под общежития, в которых жило много иногородних малоимущих студентов. Излюбленным местом студенческих сборов, после окончания лекций и семинаров  в летнее время был Трубный бульвар, а осенью, зимой и ранней весной, когда погода не способствовала нахождению на открытом воздухе, гулянью по птичьему базару, студенты встречались в «Крыму», в трактире, где можно было недорого пообедать, выпить чаю с баранками, калачами или пряниками, а то и кружку доброго пива или стакан вина. Но, главное, пообщаться с друзьями-студиозами. В подпитии распевали песни, шумели, однако бродяги-завсегдатаи их побаивались, не трогали и даже уважали.
     Первым из будущей когорты вольнодумцев, прозываемых «народниками», в «Крыму» и «Аду»  появился в конце 1850-х годов Иван Гаврилович Прыжов – сын швейцара московской Мариинской больницы, что на Божедомке.  Кстати, врачом этой больницы был и отец Федора Михайловича Достоевского. Окончив 1-ю московскую гимназию, Иван Прыжов несколько лет посещал Московский университет, но, не закончив его, пристроился канцеляристом в Московском суде. Его захватила идея изучения народного быта, и, прежде всего, нравы российских кабаков. Сам страстный любитель пьяных кабацких застолий, весельчак и шутник, любящий побалагурить в подпитии, Прыжов свёл знакомство с завсегдатаями кабаков, изучая их изнутри, приобщая к этому славному занятию и многих подверженных сей слабости студентов. Впоследствии, уже в конце 1860-х годов это его увлечение вылилось в толстенный научный труд «История кабаков на Руси».
     Вот здесь же, в «Крыму»,  за столом в самом дальнем углу, у большого, постоянно кипевшего самовара полюбили собираться студенты-земляки из Пензы. Их, друзей с детства, по гимназии, по университету: Дмитрия Юрасова, Николая Ишутина, Максимилиана Загибалова, Петра Ермолова, Виктора Федосеева, Страндена, Шаганова  называли «коммуной ипатовцев», потому что жили они в доме купца Ипатова.
     Их негласным предводителем был Николай Ишутин, из дворян, потомственный почетный гражданин. Он родился в Сердобске, маленьком городке на юге от Пензы, бывшем тогда в составе Саратовской губернии. В двухлетнем возрасте остался сиротой и воспитывался в семье родственников - дворян Каракозовых, вместе с двоюродным братом Дмитрием. Недоучившись в Пензенской гимназии, Николай  отправился в Москву, в университете слушал лекции в качестве вольнослушателя. Тогда  для этого не требовалось сдавать вступительные экзамены и не нужен был аттестат об окончании гимназического курса.
     Лет с пятнадцати, ещё  в  Пензе, Ишутин  начал читать тогдашний «самиздат» - сочинения Герцена, Огарёва, Полежаева, Чернышевского. Это тайное чтиво он, вместе с братом Дмитрием Каракозовым, изучал от корки до корки, после его тщательного изучения юные вольнодумцы передавали книги друзьям-гимназистам. Под воздействием этой запрещенной литературы и в силу молодости, которой свойствен радикализм и одержимость, пензенские гимназисты решили добиваться освобождения России от самодержавия, помещиков и коррумпированных чиновников. Свой путь к воплощению этих грандиозных замыслов они связывали с продолжением учёбы в университетах, потому как, во-первых, окончив университет можно было проникнуть в ту самую чиновничью среду, чтобы уничтожать её изнутри, а во-вторых, как они видели, студенты, молодёжь – это та самая прогрессивная и деятельная часть общества, готовая на любые решительные  действия по борьбе с царизмом.
     Таким вот образом юные провинциалы оказались в Москве, образовав там пензенское студенческое землячество. Среди них не было только Дмитрия Каракозова, который поступил в Казанский университет.
     Вскоре они приняли участие в бурных политических событиях.      Правительство, опасаясь притока в университеты массы детей крестьян, получивших в 1861 году личную свободу, в том же году ввело плату за высшее образование, отсекая от него малоимущих, и прежде всего детей бывших крепостных. Недовольные студенты ответили массовыми демонстрациями в Санкт-Петербурге и Москве. Зачинщики были отчислены из университетов и взяты под арест, а их товарищи прервали учебу. Студенческие волнения в Москве длились до 12 октября 1861 года, когда тысячная демонстрация молодежи вышла к дому генерал-губернатора на Тверской улице. В тот день, вошедший в историю Москвы как «день битвы под «Дрезденом» (по имени гостиницы на Тверской площади, у стен которой происходили основные события), полиция и казаки при содействии купцов и приказчиков из соседнего Охотного ряда вступили в массовую драку со студентами, перешедшую на соседние Дмитровку и Большую Никитскую улицы. В тот раз Ишутин с товарищами, принимавшими активное участие в том действе, отделались синяками и несколькими днями ареста в Тверской полицейской части. Зато они впервые почувствовали себя революционерами, и в начале 1862 года вступили в тайную организацию «Земля и Воля».
     Эта организация возникла в России в конце 1861 года в результате соединения нескольких революционных кружков, в основном питерских и московских, объединившихся с целью подготовки к ожидавшемуся весной 1863 года крестьянскому восстанию: в это время должно было закончиться введение в действие уставных грамот, регулировавших взаимоотношения между освобождёнными крестьянами и их бывшими владельцами в двухгодичный переходный период после Указа от 19 февраля 1861 года.  Идейным организатором и вдохновителем организации был, несомненно, Николай Григорьевич Чернышевский, властитель дум молодёжи того времени.
      «Земля и Воля» - первая крупная российская тайная революционно-народническая организация, насчитывающая несколько сотен настроенных против царизма людей. В неё входили мелкие чиновники, младшие армейские офицеры, литераторы, журналисты, студенты. У истоков её стояла небольшая группа энергичных молодых людей. Одним из них был Николай Александрович Серно-Соловьевич. В 1853 году он окончил Александровский лицей, служил в Государственной канцелярии, в декабре 1859 года вышел в отставку, стал сотрудником «Современника», затем уехал за границу. Там, в начале 1860 года, он познакомился с Герценом и Огарёвым. Возвратившись в Россию, Серно-Соловьевич открыл в Петербурге книжный магазин и библиотеку для чтения. И в Лондоне и в Петербурге высоко ценили Николая Александровича. «Это деятель, а может и организатор» - писал о нём Огарёв Герцену. А Чернышевский в начале 1861 года сообщал Добролюбову: «Я в закадычной дружбе с Николаем Серно-Соловьевичем».
      Среди первых членов «Земли и Воли» - выпускник, а затем профессор Академии Генерального штаба Николай Николаевич Обручев. Первые ячейки этой тайной организации создавали также брат Николая Серно-Соловьевича – Александр,  служащий императорской канцелярии Александр Слепцов, поэт Василий Курочкин, критик Григорий Благосветлов, студенты Сергей Рымаренко,  Лонгин Пантелеев, Николай Утин. В первый Исполнительный комитет «Земли и Воли»  вошли Н.Н.Обручев, братья Серно-Соловьевичи, Ровинский, Натансон и несколько других наиболее активных её участников.
      Поначалу основой нелегальной работы организации стала тайная типография, где выпускался журнал «Земля и Воля», печатались и распространялись среди студенчества, солдат и крестьян прокламации «К молодому поколению», «Молодая Россия», «К солдатам», «Великорус». Участники организации развернули активную работу в народе, разъясняли необходимость революции, обосновывали свержение самодержавия, справедливое решение вопроса о земле, полное социальное переустройство России.   
     Однако летом 1862  года  царские власти нанесли серьёзный удар по организации, арестовав его лидеров — Чернышевского и Серно-Соловьёвича, а также радикального журналиста Д. И. Писарева, связанного с революционерами. Надежды на крестьянский бунт не оправдались.  Восстание в Польше, которое польские патриоты предполагали поднять одновременно с крестьянским бунтом в России, было жестоко подавлено. Многие революционеры в России и Польше были арестованы, некоторые, спасаясь от репрессий, эмигрировали.  Кроме того, либералы большей частью отказались поддерживать революционный лагерь, веря в прогрессивность начавшихся в стране реформ. «Земля и воля» вынуждена была  в начале 1864 года прекратить существование.
     Вот тогда-то на революционную сцену выступил Николай Ишутин сотоварищи. Однажды, тёмным декабрьским вечером 1863 года он собрал своих земляков за знакомым столом в трактире «Крым». Весело гудел самовар, чайные кружки наполнялись и опустошались, груда баранок на столе быстро убывала.
     - Было три великих человека в мировой истории: Иисус Христос, апостол Павел и Николай Григорьевич Чернышевский, - произнёс Ищутин. Все за столом замерли, ожидая продолжения этой несколько странной речи своего предводителя.  - Пришла пора и нам объединить свои усилия в борьбе за свободу! Предлагаю образовать общество, или организацию, да, да, можно так и назвать – «Организация»! Так повелел Чернышевский!  Средствами общества должны стать: пропаганда социалистических идей в народе, сближение и с народом и рабочим классом, устройство артелей, создание агентуры общества в больших городах и других местностях. Когда будет достаточно подготовлен народ, предложить правительству устроить государство по социалистическому принципу, и, если оно не согласится, то произвести революцию, чтобы непременно достичь своей цели…
    Все присутствующие с Николаем согласились, тут же стали предлагать и свои идеи. В тот день и состоялось общество «Организация». Через несколько недель появился Устав, одобренный всеми. В нём говорилось: «Цель общества «Организация» - посредством революции       устроить общество на социальных началах. Вот те главные принципы, которых это общество придерживалось: земля есть принадлежность государства, всякий член государства имеет полное право на известную часть земли. Положим, общество состоит из 100 человек и обладает 1000 десятин земли. 5  десятин достаточно для одного человека, следовательно, на сто — 500. Оставшиеся 500 составляют ager publicus (земля общественная, государственная)  и разрабатывается всеми силами общества. Продукты с этого поля идут на потребности целого общества, т. е. на школы, на церковь, на войско и вообще на все общественные и государственные нужды. В государстве 100 таких обществ; в частных, областных вопросах общество имеет право решать эти вопросы, как считает нужным. Государственные вопросы решаются с рассмотрением депутатов всех обществ или областей. Государь есть полный выразитель общественных нужд и потребностей страны. Частные лица не имеют права заводить ни фабрики, ни другие какие-либо заведения. Это право есть достояние государства. Все лица, не занимающиеся земледелием, получают содержание от государства. Право издавать законы принадлежит государству, впрочем, с рассмотрением депутатов, и ни в каком случае эти законы не должны противоречить основным принципам государства».
     Этим проектом  разделялось общество на разряды:  а) члены столичные, b) члены губернские, с) члены сельские, d) печатальщики…
     И в начальном варианте Устава, и в собраниях «Организации», и в приватных разговорах ее членов  не ставился вопрос цареубийства.
     Ишутин занялся составлением грандиозных планов по переустройству российской промышленности: при его непосредственном участии было создано несколько швейных мастерских, все доходы от которых планировалось пустить на революционное дело. Но и этого Николаю показалось недостаточно. Он начал переговоры об аренде фабрики по производству ваты в Можайске, которые, впрочем, вскоре оставил, переключившись на строительство артельного чугунолитейного  завода.
     - Крестьянство во всей России увидит, так сказать, на живом примере, выгодность артельных заводов и фабрик, заведет их у себя повсюду, и, в конце концов, приберет к рукам всю промышленность в стране, - так говорил Ишутин на одном из заседаний «Организации» своим единомышленникам.
     Однако с течением времени в обществе возникли  разногласия по вопросам его деятельности. Большинство его членов склонялось к мирной пропаганде среди крестьян, хотели работать в  кооперативных мастерских, жить в коммунах, как герои романа Чернышевского «Что делать?», пробудить  у крестьян желание  свободной жизни. Другая, меньшая часть ишутинских кружковцев все более склонялась к радикальным методам борьбы, к террору, к убийству царя и его высших сановников-сатрапов. Среди последних был и Николай Ишутин.
     - Хорошо бы каким-нибудь страшным актом заявить царю и его прислужникам о существовании нашего подпольного общества. Ну, например, взорвать Петропавловскую крепость, - однажды заявил он соратникам.
     Он был дерзок, решителен, зачинщик любого дела. Товарищи его уважали, хотя некоторые считали его легкомысленным растяпой, неспособным на серьезные дела.  За глаза его окрестили «генералом», и в этом полууважительном, полуироническом прозвище отразилось отношение товарищей к своему предводителю. Он постоянно искал авантюр, каких-то немыслимых, неисполнимых действий. В Москву он явился с честолюбивыми мечтами о всеобщем благоденствии, и тут выяснил, что без необходимых связей, без богатства, наверх ему не пробиться. Он возненавидел строй, при котором таким как он невозможно восхождение к государственным вершинам, чтобы оттуда дать народу права и свободы. Тогда-то он и решил низвергнуть этот строй. Прекрасный организатор, Николай видел вокруг себя прекраснодушных интеллигентов, идеалистов, мечтателей, все они  в душе стремились к поиску народного блага, но никто из них не знал, как его осуществить, как действовать. Задача казалась им непосильной, безумной. И это останавливало их в начале пути, либо совсем оставалось мечтой.
     Но вот они увидели человека, необходимого для них, который сумел объединить их, заставить действовать. Они понимали, что превосходят Ишутина умом, талантами, знаниями. Для них это было неважно, главное – его организаторские способности, его самоуверенность, способность поднять их дух.    Он пускал в ход лесть, угрозы, намеки на какое-то «важное дело». «Цель оправдывает средства», - это выражение очень нравилось Николаю, главной чертой его характера было самолюбие в превосходной степени. Он постоянно что-то придумывал, например,  появлялся глубокой ночью у членов общества и поручал им переписать послание заграничного Исполнительного комитета, которое, однако, он сочинил у себя дома в тот вечер. Или, на заседании общества под большим секретом сообщал:
     - Из-за границы наводнят Россию фальшивыми деньгами, чтобы привести к разорению капиталистов! Или рассказывал: «Сибирь хочет отделиться от России, стать ещё американским одним штатом. И, главное, Герцен разослал своих эмиссаров поднять восстание за независимую Татарию!». Товарищи и верили, и не верили, но поддавались его напору…
     Подследственный Вознесенский: «Он надувал меня своими проектами вроде рыбной ловли в Каспийском море, журнала для всех женщин в Европе, женского университета, устройства воскресных школ и какой-то чудной книги, которая должна была обнять всю Россию во всех отношениях».
     Подследственный студент Васильев: «Ишутин жив только мистификацией, но лишь только снимешь с него таинственное покрывало, в которое он завёртывается, от него ничего не остаётся, кроме пустой болтовни».
     Шаганов пишет в своих показаниях: «Ещё в пору моего первоначального знакомства с кружком, Ишутин начал выдавать себя за какого-то тайного агента. Говорил про какие-то революционные пароходы на Волге, про запасы оружия. Когда я поближе познакомился с товарищами, то спросил их: правду ли всё это говорит Ишутин. Они сказали, что это Ишутин всё врёт, что он жаждет деятельности и хочет за собою утянуть других, для этого и выдумывает такие вещи, чтобы показать, что есть сила, к которой только нужно примкнуться».
     Главным оппонентом Ишутину в «Организации» был Осип Мотков. Сыну крепостного крестьянина, ему, естественно,   был закрыт путь к достойному образованию, и, как многие выходцы из крепостного сословия, он был талантливым самоучкой.  Его честолюбие было совсем другого рода. Принципом его  было – спокойно работать,  не лезть на рожон, не втягиваться в авантюры. «Организация» давала ему возможность почувствовать свою значимость, свое превосходство над другими людьми, представить себя критически мыслящей личностью, покомандовать другими личностями.  Большего он не хотел. Авантюризм Ишутина  ему претил.  Это он составил первый Устав общества и выдвинул теорию, что революция невозможна до тех пор, пока социалистические идеи не возьмут верх во всём российском обществе. Задача революционеров – упорно и настойчиво распространять идеи  социализма и всеобщего равенства, и пока удерживать народ от неподготовленного, преждевременного выступления, тем более от кровавого бунта. И когда до него дошли слухи о том, что среди членов «Организации», прежде всего «ипатовцев», ходят разговоры о  недостаточности пропагандистской работы и переходе к радикальным методам борьбы, к террору, Мотков страшно испугался. Недолго думая, созвал для тайного совещания тех кружковцев, которые придерживались его осторожных взглядов. Низенький, полненький, с белесыми редкими волосами, он предстал перед единомышленниками дрожащим, но с гневными, горящими глазами:
     - Ишутина, прежде чем его методы не воплотились в жизнь и поставили под угрозу разгрома властями всего общества, подвергнуть смертной казни! - все оцепенели, только Дмитрий Иванов, ближайший друг и единомышленник Моткова, его правая рука, захлопал в ладоши.
     - Правильно, пока не поздно, его нужно поймать и повесить! – и Иванов и другие после бурного обсуждения согласились с Мотковым.
     Но ни сил, ни духу у них не хватило на это страшное дело. Им удалось лишь обманным путём выманить у юного Ермолова типографский шрифт, под предлогом рассортировки литер, и утопить его в ближайшем пруду…
     Ни Ишутин, ни Мотков не были для «Организации» тем крепчайшим связующим элементом, теми непререкаемыми авторитетами, за которыми, чувствуя их волю, шли остальные. Конечно, поначалу Ишутин был лидером, но не он, а другие, более цельные, более сильные личности со временем выдвинулись на первые роли – Юрасов, Худяков, Шаганов, Николаев – такими людьми могло гордиться любое поколение революционеров.

                III.

     Одним из тех, кто знал о подготовке покушения на царя Каракозовым был бывший студент-юрист Московского университета Дмитрий Юрасов, 1842 года рождения, уроженец Городищенского уезда Пензенской губернии, где его семья владела имением Чепурлейка, принадлежащем матери Юрасова, крупной пензенской помещице. Юрасовы – старинный дворянский род, числящий своими предками князей из Золотой Орды. Кроме него в планы цареубийства были посвящены Ишутин, Худяков, Странден, Ермолов.
     Окончив Пензенскую гимназию, Дмитрий в 1860 году поступил на юридический факультет Московского университета. Сразу же по поступлении включился в активную политическую деятельность. В  начале октября 1861 года  участвовал в демонстрации и митинге на могиле Грановского, и, конечно, в знаменитой демонстрации и массовом волнении студентов в том же октябре – «битве под «Дрезденом», когда избиение и аресты продолжались на Большой Бронной улице и в примыкающих к ней переулках целый день 12-го, и когда было арестовано более трёхсот молодых людей. В тот вечер Дмитрия не арестовали, но он явился в отделение полиции с требованием своего ареста, желая, как он заявил, разделить участь товарищей. Тогда Юрасов пробыл под арестом всего несколько часов, полиция записывала только фамилии и  адреса студентов, и почти всех отпускала, заявляя, что вызовет их, когда будет нужно. Однако 6 февраля 1862 года он, по Высочайшему повелению, за участие в октябрьской демонстрации был исключён из университета сроком на два года. И ему ничего не оставалось делать, как активнейшим образом включиться в революционную борьбу. Вместе с Ишутиным они организовали бесплатную школу для мальчиков-бедняков. Когда на следствии Юрасова спросили, что было целью школы, он гордо ответил:
     - Нашей основной задачей, кроме обучения грамоте, письму и арифметике было воспитание пропагаторов социализма!
     - Вы числились в школе преподавателем?
     - Да, я учил бедных юношей арифметике.
     Следователи из допросов других членов  «Организации»  знали, как в этой необычной школе шли уроки:
     - Ну, ответьте мне, что больше, - спрашивал учитель, - один, или семьдесят два миллиона? Правильно, семьдесят два миллиона больше, чем один. А у нас в России жителей семьдесят два миллиона, а царь один. Но правит в стране только царь, а народу остаётся только подчиняться!
     В швейной мастерской, организованной также участниками «Организации», работавшим там девушкам для их политического развития читали роман Н.Г.Чернышевского «Что  делать?».  Однако школа просуществовала недолго, да и в швейных мастерских работницы не очень стремились постигать азы политических наук, их больше интересовал заработок, чтобы прокормить себя и свои семьи.
     Тогда-то Ишутин, Юрасов, решили внести значительные коррективы и превратить общество в чисто революционную организацию. На начальном этапе к ним присоединились Странден, Каракозов и несовершеннолетний Ермолов. Снятая ими квартира под переплётную мастерскую стала их резиденцией.
     Одним из значительнейших деяний, организованных и проведённых «Организацией» стало освобождение из-под стражи приговорённого к каторге польского революционера Ярослава Домбровского. И активным участником сей акции был Юрасов…
     В Польше, разделённой  между Австро-Венгрией, Пруссией и Россией ещё в конце XVIII века, никогда не затихали свободолюбивые настроения. В Царстве Польском, входившим в состав Российской империи, царил жёсткий полицейский режим, пресекались вольнодумство, свободолюбие, какие-либо политические общества, организации и кружки. Однако и польское дворянство, и простой народ полагали, что неудачи царского правительства в Крымской войне рано или поздно приведут к послаблениям,  уступкам  и возрождению самостоятельной независимой Польши.  Такие же мысли высказывали и наиболее влиятельные русские революционеры – Герцен и Чернышевский.
     В начале 1860-х годов по всей Польше прокатилась волна противоправительственных выступлений, демонстраций, носившая как антифеодальный, так и антирусский характер. Если в деревне народные выступления были преимущественно направлены против помещиков, то в городах они были явно противоправительственными, антирусскими.
     В конце зимы 1861 года в Варшаве прошла  очередная многолюдная демонстрация, закончившаяся столкновениями с царскими войсками и приведшая к многочисленным жертвам и арестам.  В том же году в Варшаве был основан Центральный национальный комитет, в него вошли националистически настроенные польские офицеры русской армии и польская интеллигенция. Комитет имел большой авторитет среди простого городского населения и крестьян. В 1862 году Комитет опубликовал свою программу: восстановить Речь Посполитую в границах 1772 года, отменить сословные привилегии, передать землю крестьянам с выплатой её компенсации помещикам. 
     Чтобы хоть как-то снизить революционный накал поляков, царское правительство в 1862 году объявило в Царстве Польском о рекрутском наборе, с целью направить польскую молодёжь в царскую армию, оторвать её от жизни польского общества, снизить тем самым свободолюбивый накал. Но это только усугубило революционные настроения среди радикальной польской молодёжи.  В июне был принят план восстания, разработанный штабс-капитаном Ярославом Домбровским. Однако правительство знало о готовящемся выступлении, успело передислоцировать воинские подразделения и арестовать часть наиболее влиятельных революционеров. Начавшееся в январе 1863 года польское восстание было жестоко подавлено. А среди арестованных польских офицеров оказался и Домбровский. Его арестовали ещё раньше, 14 августа 1862 года. Он был заключён, как и другие революционеры,  в Десятый павильон Варшавской цитадели, которая была следственной тюрьмой и находилась внутри крепости, обнесённая высокими стенами и строго охранялась часовыми.
     Поначалу Домбровского следователи считали одним из многих  восставших, и роль его в восстании казалась им незначительной. Однако в ходе боёв большинство руководителей восстания, командиров повстанческих отрядов, офицеров и рядовых повстанцев попали в руки правительственных войск и некоторые из них, представ перед судом, говорили о Домбровском, как об одном из деятельных руководителей восстания. Следствие дозналось, что он  не только составлял план восстания, но и, служа в Петербурге,  был организатором и вдохновителем тайного общества среди русских и польских офицеров, дабы способствовать подготовке  восстания в Царстве Польском.
     К августу 1864 года заключение Домбровского длилось уже два года… Осенью военный суд, с учётом поступления всё новых и новых обвинительных материалов приговорил его к расстрелу. Но тут, к счастью, подоспела конфирмация исполняющего должность наместника Царства Польского,  Фёдора Фёдоровича Берга, русского генерал-фельдмаршала. Его действия по усмирению восстания и дальнейшего  восстановления порядка в Польше вначале не были строгими, они ужесточились только после покушения на него 1 октября 1863 года. Тогда русскими солдатами был разрушен дворец графов Замойских, откуда в наместника полетела бомба,  было  введено военное положение, строжайший надзор над местной администрацией и полицией, польское население было обложено контрибуцией. Но и тогда этот вежливый, как французский маркиз былых времён, европейски образованный, умудрённый большим опытом политик, ясно понимал, что нужно стремиться не только успокоить Польшу, но и помирить её с Россией.
     Поэтому при своей конфирмации  царский наместник своей властью смягчил наказание нескольким польским повстанцам, в их числе оказался и штабс-капитан Домбровский. В официальном органе российского военного министерства газете «Русский инвалид»  было напечатано:
     «За учреждение, в бытность в Санкт-Петербурге тайного общества с целью способствовать подготовлению восстания в западном крае России, преступные сношения с членами мятежнической партии в Царстве Польском и участие в приготовительных действиях этой партии лишается чинов, дворянского достоинства, медалей в память войны 1853-1856 годов, ордена Святого Станислава III степени, всех прав состояния и ссылается на каторжную работу в рудниках на пятнадцать лет; имущество же его, как родовое, так и благоприобретённое, конфискуется в казну».
     Но прежде чем судебное решение вступило в законную силу, в Десятом павильоне Варшавской цитадели совершилось не совсем обычное для мест заключения событие - состоялось венчание арестанта Ярослава Домбровского с его нареченной невестой Пелагией Згличинской. Свадьба состоялась 5 апреля (н.ст.) 1864 года в той же самой зале, где заседала следственная комиссия и где происходили судебные заседания, на которых судили особо опасных преступников, каковых в целях безопасности предпочитали не вывозить за пределы тюрьмы.
     Пелагия Домбровская впоследствии в своих воспоминаниях так описала церемонию: «Меня ввели в сравнительно большую прямоугольную комнату, ту самую, как я узнала позже, где допрашивали заключённых. Она была самой  просторной и опрятной во всё тюремном замке. В дальнем конце комнаты под огромным портретом императора Александра II и двуглавым орлом стоял длинный и широкий стол, накрытый зелёным сукном, за ним - несколько стульев; один с высокой спинкой, - для председателя следственной комиссии и несколько нормальной высоты - для членов комиссии. В стороне находился ещё небольшой столик со стулом для аудитора (секретаря комиссии) и с принесённым из одной из камер плохо обструганным табуретом для заключённого. Во время нашей свадьбы всё это оставалось на своих местах, потому что другой мебели взять было негде, да и едва ли это разрешили бы; может быть, лишь несколько камерных табуретов были принесены дополнительно на всякий случай.
     Обряд начался в три часа пополудни. Ярослав в полной форме, с орденами за кавказскую и крымскую кампании, выглядел восхитительно. Моя одежда складывалась из очень скромного белого платья и вуали, как полагается невесте в таких необыкновенных обстоятельствах. Посаженным отцом моим был мой дядя Лоходович, посаженой матерью - тётя Лоходовича Петровская. С моей стороны и со стороны жениха были дружки. Присутствовали гости - человек двадцать. Часа через два после свадебного обряда караульным было приказано отвести «молодого» в его «номер», а меня, «молодую», под конвоем препроводили к воротам тюрьмы, откуда я поехала домой. Многие офицеры, друзья моего мужа - поляки и русские - ожидали вдоль дороги, чтобы хоть издали поприветствовать меня поклоном. С дозволения начальства и за счёт венчающихся в арестантские камеры были доставлены вино и закуски; оттуда допоздна слышались в тот день тосты и пение».  Несколько дней спустя новобрачным разрешили соединиться. Но отпустить Домбровского? Это было нельзя никоим образом.  А посему власти не придумали ничего более дикого, чем арестовать, по какому-то ничтожному поводу, молодую жену Пелагию Домбровскую и водворить её в ту же камеру Десятого павильона, где содержался муж. Но вскоре, после недолгого разбирательства и суда, Пегагию приговорили к ссылке, и назначили ей местом пребывания Нижегородскую губернию, город  Ардатов.      В те дни у Ярослава была надежда на то, что суд не наберёт достаточно улик  для сурового приговора, и он будет приговорён тоже к ссылке, где молодожёны мечтали встретиться вновь. Однако следствие находило всё более и более улик и сведений о действительной роли Домбровского как в Петербурге, так и в Польше. Хотя он вёл себя в ходе следствия твёрдо и осторожно, но приговор был - каторга и Сибирь. 
     Неугомонная и деятельная душа Домбровского стремилась на свободу. Его жена в воспоминаниях впоследствии писала:
    "Весной 1863 года Ярослав разработал и почти подготовил два варианта для побега из цитадели. Первый заключался в следующем. В ночное время, погасив свечу в камере, он собирался вызвать караульных, убить сначала того, который в таких случаях входил в камеру, затем второго, стоящего у незапертой двери. Одновременно через заранее подпиленные запоры дверей в других камерах, выбегали бы другие заключенный из числа наиболее испытанных и надёжных. Все вместе они должны были напасть на четырёх надзирателей внутренней охраны, освободить остальных арестантов, выбежать из Десятого павильона, перелезть через стену крепости, переплыть Вислу и скрыться в предместье Варшавы - Праге. Мне посчастливилось для этих целей приобрести и передать в крепость через верных друзей револьвер с патронами (их много позже во время ремонта нашли замурованными в стене в бывшей камере Домбровского) и несколько пилок, которыми надо было заранее подпилить запоры на дверях и решётки. Побег был назначен на первый день пасхи в расчёте на то, что праздничное настроение и весьма возможные возлияния притупят бдительность охранников. Однако начальник тюрьмы Жучковский что-то заподозрил, видимо, какие-то сведения о готовящемся побеге руководство тюрьмы всё-таки узнало, охрану сменили, посты усилили и от этого плана пришлось отказаться».
     Второй план заключался в следующем. Тяготы тюремной жизни естественным образом сказались на здоровье арестанта. Жене Домбровского после долгих уговоров и требований, удалось добиться чтобы её больного мужа перевели в для лечения в тюремный госпиталь, где охрана не была такой строгой, а запоры не такими надёжными. Тут-то Ярослав и придумал новый вариант побега. Напоив охрану чаем с ромом и опием, он, с ещё одним заключённым Николаем Эпштейном, должны были захватить тюремную карету и на ней уехать из крепости. Однако буквально накануне Эпштейн по какому-то незначительному поводу затеял ссору с медицинским персоналом и караульными и кричал при этом, что им недолго осталось над ним издеваться. Конечно, тюремные начальники в тот же день вернули обоих, и Эпштейна, и Домбровского в их тюремные камеры.
     На следующий день после оглашения приговора Домбровский был отправлен с партией заключённых в Москву. С дороги он написал своей любимой жене: «Дело мое окончено, только еду я не в Ардатов! Пусть это тебя, однако, не тревожит и не печалит. Судьба, которая дала нам обоим столько доказательств своей благосклонности, наверняка не оставит нас и в дальнейшем. Сохраним только мужество и веру в будущее, потому что несчастлив по-настоящему лишь тот, кто падает духом, кто теряет надежду…».
     И судьба была вновь благосклонна к Ярославу Домбровскому. Приговор в «Русском инвалиде» был опубликован 2 декабря 1864 года, и точно в этот же день он совершил побег, оказавшийся не только весьма удачным. но и своевременным, так как судебные власти получили новые показания от некоего Авейде, назвавшего следствию почти сотню конспираторов и их деяний. Того, что он рассказал о роли Домбровского в заговоре и восстании, хватило бы на смертный приговор. И предписание на вызов в суд пришло как раз в день побега.

                IV.

     Партия заключённых из Варшавы, среди которых находился Домбровский, прибыла в Москву в конце ноября. Их разместили на Колымажном дворе, где находилось учреждение московской полиции и пересыльная тюрьма. (На этом месте впоследствии построено здание Музея изобразительных искусств им. Пушкина). В этой тюрьме  содержались привезённые из Польши повстанцы, участники крестьянских выступлений, члены разгромленной «Земли и Воли».  Это были друзья и единомышленники, среди которых Домбровский нашёл много людей со сходными убеждениями, людей одинаковой с ним судьбы.  Но, как оказалось, у Домбровского нашлись друзья и среди караульных офицеров…
     Активный участник «Земли и Воли», Польского комитета в Москве, осуществлявший координацию между ним и «Организацией» Николая Ишутина, выходец из обедневшего польского дворянства Болеслав Шостакович показал Комиссии графа Муравьёва:
     - Первого декабря 1864 года, я выходил из университета по окончании лекций, у ворот меня остановила какая-то, как мне показалось, мужеподобная девица в чёрном салопе с меховым воротником и красными шнурами, в пышной юбке, из-под которой виднелись большие сапоги. Лицо её было наполовину  закрыто неловко повязанной серой пуховой шалью. Я оторопел, подумав, что это какая-то провокация полицейских, но девица вдруг заговорила приятным тенором. Сказала, что она – арестованный польский офицер Ярослав Домбровский, и ему только что удалось бежать из тюрьмы Коломажного двора. И он просит убежища на несколько дней.
     - Куда вы его спрятали? – тяжело, исподлобья смотрел Муравьёв на Шостаковича. Граф знал, что тогда, после побега Домбровского, подняли на ноги всех. Сотни полицейских, жандармов выучили наизусть приметы бежавшего. Взяли под наблюдение все вокзалы, пригороды, квартиры поляков, проживающих в Москве и близлежащих губерниях. Однако Домбровский самым непостижимым образом оказался в Париже…
     Шостакович, бледный, измученный, с горящими глазами стоял перед комиссией и мучительно думал, что уже известно следователям, что можно сказать, без риска подвести товарищей, так и не сказал ничего, за что и был впоследствии осуждён в каторжные работы.
     Московские революционеры Ишутин, Шостакович, Юрасов и другие, привлекавшиеся к следствию, когда выяснилась их причастность к побегу Домбровского, в один голос заявляли, что ранее не знали его, и стали помогать после того, как увидели его на улице, одетого в женское платье. Однако в это верится с трудом. Побег тщательно готовился. По-видимому, кто-то из «ишутинцев» через офицеров охраны тюрьмы связался с арестантом, и план побега был разработан совместными усилиями его и москвичей-революционеров.
     Домбровский заранее сбрил бороду и усы, получил с воли, скорее всего через охрану, женскую одежду. 1-го декабря поутру, быстро переодевшись, он смешался с толпой женщин-торговок, которых пускали на территорию тюрьмы для продажи арестантам съестного и всякой мелкой галантереи, и вместе с ними спокойно миновал охрану и вышел за ворота. И совсем не случайно беглец, выйдя на свободу, обратился за помощью не к кому-нибудь, а к своему земляку-поляку, революционеру-подпольщику. Этот факт также подтверждает наличие плана побега.
    Как выяснилось впоследствии, Болеслав Шостакович написал жене Домбровского в Ардатов: «8 декабря 1864 года по поручению супруга Вашего честь имею уведомить Вас, что он,  вырвавшись благополучно из рук своих мучителей в первых числах этого месяца, в настоящее время выехал уже за границу». Как и ожидали Домбровский и московские революционеры, письмо это до жены не дошло, а было перехвачено полицией, что ещё более сбило её толку, заставив прекратить поиски в Москве, хотя там беглец скрывался ещё долгое время, пока друзья готовили ему безопасный отъезд.
     Сначала ему сделали подложные документы на имя священника Матилова, переделав паспорт арестованного землевольца Шатилова. В этом паспорте искусно дописали слово «священник», и переправили букву «Ш» на букву «М». Потом удалось похитить чистый бланк «Указа об отставке» для офицеров русской армии. Бланк заполнили на имя полковника Рихтера, с ним Домбровский явился в канцелярию московского генерал-губернатора и заявил, что собирается для лечения за границу. Тут он получил настоящий заграничный паспорт, причём пережил несколько ужасных минут, когда его узнал один из находившихся в канцелярии офицеров. Но офицер, видимо поняв, в чём дело, и, видимо, сочувствуя Домбровскому, молча поклонился…
     Как ни пытался граф Муравьёв и члены Следственной комиссии выяснить у Шостаковича правду о побеге Домбровского, но тот упорно молчал. Тогда принялись за других подследственных.
     - Вы можете отпустить Шостаковича,  больше он ничего не знает, - заявил Юрасов, - Домбровский в первые дни после побега жил у нас, в доме Ипатова. И, кстати, очень любил смотреть в окно на бегающих по улицам шпиков и жандармов!
     - Да Вы ещё издеваетесь, юноша! – закричал капитан Никифораки. - Ваше сиятельство, - обратился он к Муравьёву, - Разрешите устроить ещё одну очную ставку?
     В следственную комнату ввели немолодого человека с седеющей бородкой клинышком, спокойного и равнодушного.
     - Юрасов, Вы узнаёте этого господина?
     - Да, конечно, это господин Маевский, известный знаток русской литературы и переводчик с русского языка на польский. Я хорошо знаком с ним и не вижу причин скрывать это знакомство.
     - Господин Маевский, вашей задачей в польской «Народовой опеке» в Москве являлась организация побегов государственных преступников?
     Маевский равнодушно молчит, с явным презрением разглядывая членов комиссии.
     - Вы помогали бежать преступнику Домбровскому?
     - Я только помог переправить его за границу. О том, что он революционер и преступник, мне неизвестно.
     - А какова роль в этом деле Юрасова и Ишутина?
     - Доносителем себя не считаю, и на этот провокационный вопрос ответить не могу!
     Подполковник Черевин записал в своих мемуарах: «Мне кажется, что и средневековые пытки и истязания не сломили бы Маевского!»
     Те значительные связи между польскими и русскими революционерами в то время так и остались, по существу, неизвестными следствию. Только много позже о них стало известно преимущественно из воспоминаний, мемуаров и опубликованных дневников непосредственных участников тех событий. Правда, о них, этих связях, догадывался граф Муравьёв, открыто говорил об этом членам комиссии, но доказать так ничего и не смог…
     Итак, побег Домбровского из-под стражи оказался успешным. Но любимая жена оставалась в Ардатове, находилась там, особенно после побега мужа, под постоянным и неусыпным наблюдением не только полиции, но в доме, где она жила, поселили солдат. Оказать помощь вызвался Владимир Озеров, отставной офицер, уволенный из армии за революционные взгляды. Он придумал и осуществил простой и смелый план побега Пелагии Домбровской.


             Из донесения нижегородского губернатора генерала Одинцова
                Министру внутренних дел Валуеву от 25 июня 1865 года.

     Почитаю долгом донести о результатах полицейских поисков по следам бежавшей из г.Ардатова политической ссыльной Пелагии Домбровской.
Первоначальное сведение было получено командированным по Горбатовскому тракту сельским заседателем Мироновым; он узнал из разговоров с ямщиками, что проехали двое – мужчина и женщина. По приметам последняя имеет сходство с Домбровской.
     Дальнейшими разведываниями объяснилось, что за Домбровской приезжал кто-то из Петербурга с Вязниковской станции железной дороги через Муром. Этот неизвестный наперёд заезжал в Ардатов, вероятно известить Домбровскую о предстоящем побеге; из Ардатова проехал в Саровский монастырь, лежащий на границе Ардатовского и Темниковского уездов, и на обратном пути, взяв Домбровскую, проехал Горбатовским трактом на Гороховецкую станцию железной дороги, откуда с поездом отправился в Москву.
     …Производящая ныне по делу Домбровской комиссия открыла, что дядя мужа Домбровской Фалькенгаген-Залесский – банкир; имеет свои конторы в Париже, Лондоне и Дрездене. Домбровская в разговоре с некоторыми арестантами высказывала своё предположение, что муж её за границей и занимает частную должность у упомянутого Залесского…»    

     Из мемуаров Пелагии Домбровской:
     «Чтобы не бросался в глаза мой польский акцент, я решила одеться так, как одевались женщины из живших в окрестностях Ардатова семей немецких переселенцев. Дома переодеваться было нельзя, пришлось сделать это в кустах на окраине города, а затем идти в сопровождении молодого ссыльного Олендзского на условное место встречи. В одиннадцать часов вечера появился возок, колокольчик на котором, как было условлено, подвязан. Я попрощалась с Олендзским и пошла навстречу. В возке  увидела Озерова.
     Наутро около четырёх часов мы оказались на берегу Оки, не без труда уговорили паромщиков нас переправить. Потом ехали очень быстро, чтобы успеть на станцию Гороховец, где поезд останавливался один раз в сутки. Успели. Озеров побежал брать билеты, а я за какими-то дверьми переодевалась: меняла немецкую одежду на обычное своё платье, плед и шляпку. Уже почти на ходу Озеров втащил меня в вагон.
     На другой день около полудня мы были в Москве. Там пришлось пережить ещё минуту страха: проверку документов. Когда мы уже сидели в пролетке, неистовая радость овладела Озеровым. Снявши фуражку, он изо всех сил закричал: «Здравствуй, матушка Москва!» Извозчик оглянулся и засмеялся, думая, что везёт пьяного».
     Московские друзья-революционеры вручили Пелагии поддельный паспорт на имя француженки Полин Дюран, с великими предосторожностями доставили её на вокзал и на поезде отправили в Петербург. Петербуржец Озеров также возвращался домой в этом же поезде, но в соседнем вагоне. На Московском вокзале в Петербурге, в закрытой  карете  Пелагию с нетерпением ожидал любимый муж. Их отвезли на тайную квартиру, а уже через три дня полковник Рихтер с супругой взошли на палубу английского торгового парохода. Когда пароход отошёл от причала, супруги с радостью, смешанной с некоторой грустью, стоя на палубе, смотрели на исчезающие за горизонтом очертания Петербурга…

     Ярослав Домбровский восторженно принял революционное восстание в Париже, в 1871 году он активно участвует  в Парижской коммуне, руководит XI легионом восставших, затем назначается комендантом Парижского укреплённого района, командующим войсками западного сектора обороны Парижа. В апреле ему присвоен генеральский чин и поручено командование всеми войсками Коммуны. 23 мая 1871 года Домбровский смертельно ранен пулей в голову и через несколько часов скончался в больнице Ларибуазьер.
     Похоронен на кладбище Пер-Лашез вместе с расстрелянными коммунарами.

                V.       

      Если организованный «ишутинцами» побег Ярослава Домбровского оказался успешным, то другое их начинание, не менее, а может быть и более важное и значимое для них – организация побега из Сибири, с Кадаинского рудника, Николая Гавриловича Чернышевского, по многим причинам не состоялась.
     Этой тайной операцией было поручено руководить Николаю Павловичу Страндену, пензенскому дворянину. Род Странденов внесён во 2-ю часть дворянской книги Пензенской губернии. Отец Николая – Павел Карпович, подполковник, коллежский асессор, лесной ревизор Пензенской палаты государственных имуществ,  мать – Анна Игнатьевна, помещица села Казеевки под Пензой. Николай по окончании Пензенского дворянского института (это обычная гимназия, только с выспренным названием, в ней, кстати, преподавал Илья Николаевич Ульянов, будущий отец В.И.Ленина), записался вольнослушателем в Московский университет, где и сблизился со своими земляками-пензенцами Ишутиным, Ермоловым, Максимилианом Загибаловым. Весной 1864 года он вместе с Ермоловым вернулся в Казеевку. Там они открыли школу для крестьянских детей, но как это часто бывало, школу пришлось вскоре закрыть по настоянию губернских властей. Вернувшись в Москву, вместе с другими студентами-земляками участвовал в создании ассоциации извозчиков, швейной мастерской, ватной фабрики.
     После ареста в Следственной комиссии Страндену задали вопрос:
     - Обвиняемый Странден, Вам была поручена организация освобождения государственного преступника Чернышевского?
     - Да, мне.
     - Каким образом вы додумались до этой абсурдной идеи? – члены комиссии слушали напряжённо, подполковник Черевин привстал даже. Им очень важно было услышать правильный, откровенный ответ.
     - Насколько я помню, кто-то из новеньких, только что принятых в «Организацию» спросил, что же такое – социализм. Никто из нас не смог толком ответить на этот вопрос. Тогда-то мы и решили, что только Чернышевский может это объяснить. В тот вечер, когда мы сидели за столом в трактире, Юрасов и Ишутин предложили организовать побег Николая Гавриловича, вывезти его за границу, дать ему средства для издания социалистического журнала, такого как «Колокол» Герцена. В этом журнале публиковать статьи по теории социализма, и затем переправлять его в Россию, по этому журналу и учить наших приверженцев и распространять его среди населения.
     Граф Муравьёв разочарованно спросил:
     - Так это не польская идея? Не Маевский это придумал?
     - Нет, что вы, Ваше высокопревосходительство! Чернышевский был нужен нам самим, как наш предводитель, как учитель, как наше знамя!
     Летом 1865 года Странден связался с членом Польского комитета в Москве Максимилианом Марксом, учителем 4-ой московской гимназии, который обязался снабдить участников организации побега Чернышевского фальшивыми паспортами, краской для волос, париками, симпатическими чернилами и ядами. Операция была так сильно засекречена, что о ней знали лишь два-три наиболее доверенных человека. Практически никто не имел понятия о её конечной цели – освобождении Чернышевского. Странден, узнав о готовящемся покушении на царя Каракозовым, сильно забеспокоился. Он считал покушение преждевременным, которое весьма затруднит его миссию, но нельзя было даже намекнуть Каракозову об экспедиции в Сибирь. К тому времени Странден уже направил рекомендательные письма к ссыльным Тобольска и Красноярска. Поставил в известность о миссии Серно-Соловьевича, который, со своей стороны,  в тайне готовил заговор в Красноярске.  Другие члены «Организации», посвящённые в план организации побега Чернышевского считали, что убийство царя Александра II будет на пользу освобождения писателя и поставит его во главе освободительного движения в Сибири, а затем революция распространится и по всей России. Таким образом, к мнению Страндена не прислушались и ему пришлось подчиниться...       
      Николай Гаврилович Чернышевский в те годы действительно был знаменем революционной молодёжи в России. Публицист и писатель, философ, учёный, революционер-демократ, теоретик критического утопического социализма, он оставил заметный след в развитии социальной философии, русской революционной литературы и революционного движения во второй половине XIX столетия.  Он не был дворянином, а выходцем из семьи саратовского священника, как теперь говорят – «разночинцем», тем не менее, его образованности могли позавидовать и лучшие умы из дворянского сословия. В детстве его учил наукам отец, умный начитанный человек, а  четырнадцати лет отрок Николай Чернышевский поступил в духовную семинарию. Однако семинарского образования ему показалось недостаточно, и в 1846 году, семинарии не окончив, он поступил на историко-филологическое отделение Петербургского университета.  Учась в университете, читал и изучал сочинения крупнейших философов: древних - Аристотеля и Платона, современных  -  Фейербаха, Гегеля, знакомился с экономическими учениями, работами по естествознанию, теориями искусства. Здесь же, в университете, Чернышевский сблизился с Михаилом Илларионовичем Михайловым, в то время вольнослушателем. Великолепное знание иностранных языков, глубокие познания в русской и зарубежной литературе Михайлова – всё это высоко ценилось Чернышевским. Именно Михайлов представил Чернышевского в кружке петрашевцев, хотя тот деятельным участником этого кружка так и не стал, записав в своём дневнике после разгрома петрашевцев: «…о возможностях народного восстания, которое привело бы их к свободе, они не помышляли».
     По окончании университета в 1850 году Чернышевский работал учителем в Саратовской гимназии. Здесь он прослыл вольнодумцем и вольтерьянцем.  «У меня сложился такой образ мыслей, что я должен с минуты на минуту ждать, что вот появятся жандармы, отвезут меня в Петербург и посадят в крепость бог знает на сколько времени. Я делаю здесь такие вещи, которые пахнут каторгою, - я такие вещи говорю в классе», - записывал он тогда в дневнике.
     Первые литературные произведения Николай Гаврилович начал писать в конце 1840-х годов. Переехав в 1853 году в Петербург, публиковал небольшие очерки и статьи в «Санкт-Петербургских ведомостях», «Отечественных записках», в 1855 году стал постоянным автором «Современника».
     Этот журнал в те годы, с приходом в него Чернышевского и Добролюбова  стал идейным центром и трибуной революционно-демократического направления русской общественной мысли. Преемник пушкинского «Современника», этот журнал выходил с 1 января 1847 года, а закрыт личным распоряжением императора Александра II после покушения на него Дмитрия Каракозова, у которого при обыске были найдены журналы «Современник» и «Русское слово».
     В 1847-1848 годах официальным редактором «Современника» был А.В.Никитенко, профессор Петербургского университета и главный цензор Петербургского цензурного комитета. Но в журнале он не играл большой роли, фактическими редакторами были Некрасов, Белинский и Панаев, причём программными, определяющими направление журнала стали статьи Виссариона Белинского. Имя и инициатива Некрасова привлекли к участию в «Современнике» И.С.Тургенева, И.А.Гончарова  (напечатана «Обыкновенная история»), Герцена («Кто виноват», «Записки доктора Крупова», «Сорока-воровка»), П.В.Анненкова. Несколько своих произведений дал Лев Николаевич Толстой. В журнале печатали переводы произведений Ч.Диккенса, Жорж Санд, У.Теккерея и других русских и иностранных писателей.
      Когда же в журнал пришли Чернышевский и Добролюбов и сделали его революционно-демократическим, он стал весьма популярным у критически настроенной к монархической власти части российского общества, и тогда же его покинули Толстой, Тургенев, Григорович. Но членом редакции стал М.Е.Салтыков-Щедрин. В июне 1862 года выпуск журнала был приостановлен на восемь месяцев «за вредное влияние», и возобновлён в начале 1863 года. Но 28 мая 1866 года закрыт окончательно «…по высочайшему повелению, объявленному министру внутренних дел председателем Комитета министров».
     Основной философский труд Чернышевского «Антропологический принцип в философии» опубликован в №4 и №5 «Современника» в 1860 году. Подписи автор не поставил. Поводом к написанию работы явилась публикация Петра Лавровича Лаврова «Очерки вопросов практической философии». Чернышевский назвал Лаврова «мыслителем прогрессивного», однако не согласился со ссылками его на Прудона, Милля, Фихте-младшего, А.Шопенгауэра. Они, по мысли Чернышевского, не выражают дух современной философии и политической мысли, ставил в пример Л.Фейербаха, как выразителя «современных понятий». Главная цель работы Чернышевского состояла в изложении «антропологического принципа» философии Фейербаха, согласно которого человек понимается как единая сущность, соединяющая материальную и духовную стороны жизни.
     В 1861 году, после отмены крепостного права, Чернышевский написал целый ряд статей, в основу которых положена критика крестьянской реформы. Формально в организации «Земля и Воля» он не состоял, но, будучи их идейным вдохновителем, попал под тайный надзор полиции. Вскоре Чернышевский был обвинён в тайных сношениях с революционной эмиграцией, в частности с Герценом, арестован и заключён в Петропавловскую крепость.
     В крепости Чернышевский, находясь под следствием, написал свой знаменитый роман «Что делать?». Этот роман имеет уникальную историю. Узник работал над ним, сидя в одиночной камере, с декабря 1862 по апрель 1863 года. Роман этот сыграл огромную, ни с чем не сравнимую роль не только в литературе второй половины XIX столетия, но и в истории русской революционной борьбы.
     Текст романа подвергся двойной цензуре. С января 1863 года рукопись частями передавалась следователям, ведущим дело Чернышевского, затем его тщательно вычитывали цензоры «Современника». Однако поначалу ни те, ни другие не усмотрели в романе никакой крамолы, посчитали, что это обычный любовный роман, дали разрешение на печатание. Здесь нет смысла рассказывать о содержании этой книги, однако, напечатанная в журнале «Современник», она стала для русской свободомыслящей молодёжи своего рода откровением. После её выхода, к примеру, резко возросло количество артельных предприятий и мастерских, работающих, как казалось молодым, на благо революции. Вот что записал в то время Н.С.Лесков: «О романе Чернышевского толковали не шёпотом, не тишком – но во всю глотку в залах, на подъездах, за столом г-жи Мильбрет и в подвальной пивнице Штенбокова пассажа. Кричали: «гадость», «мерзость», «прелесть» и т.п. – всё на разные тоны». А так говорил великий анархист Пётр Кропоткин: “Для русской молодёжи книга «Что делать?» …превратилась в программу, сделалась своего рода знаменем».
     Русская монархическая власть вскоре поняла, что совершила большую ошибку, разрешив печатать это произведение. Чернышевский был объявлен «врагом государства №1». Номера «Современника» за 1863 год с текстом романа были изъяты из продажи, ответственного цензора Бекетова отстранили от должности, однако роман разошёлся по стране в рукописных копиях, его читали тайком, вызвав множество подражаний его героям.  К тому же в 1867 году роман был опубликован отдельной книгой в Женеве на русском языке русскими эмигрантами, затем переведён на польский, сербский, венгерский, французский, английский, немецкий, итальянский, шведский и голландский языки. Всего за границей роман переиздавался пять раз, и, естественно, попадал к русским читателям.
     Только после революции 1905 года снят запрет на роман в России, в 1906 году он напечатан отдельным изданием, а в советское время переиздавался около 65 раз.
     Следствие по делу Николая Чернышевского длилось полтора года и в феврале 1864-го он был приговорён к каторжным работам на четырнадцать лет без права пожизненно покидать Сибирь. Император Александр II сократил каторгу до семи лет, но в целом писатель и философ пробыл в тюрьме и ссылке более двух десятилетий. В начале 80-х годов Чернышевскому разрешили вернуться в центральную Россию, умер он, заболев малярией, 29 октября 1889 года и похоронен в Саратове на Воскресенском кладбище…
     - Так каким же образом вы мечтали вызволить Чернышевского из Сибири? – снова и снова допытывались следователи у Страндена, - и для чего вам понадобился морфий?
     - Мне передал его Маевский, чтобы усыпить охрану и увезти Николая Гавриловича.
     - Как, увезти из Нерчинска? - удивился Черевин, - вы что, не знаете, до границы оттуда несколько тысяч вёрст?
     Граф Муравьёв и другие члены комиссии сначала заулыбались, а затем откровенно рассмеялись, глядя на Страндена, поражаясь его наивности.
     - И ещё вопрос, - продолжал Черевин, - насколько известно, морфий вы получили у аптекаря более года назад, он сам об этом рассказал, давно Вам сделали фальшивые паспорта, и что же вы ничего не предпринимали всё это время?
     Странден выдавил из себя:
     - Я… Я готовился, читал книги в Публичной библиотеке. Изучал географический карты…
     Его прервал громкий смех членов Следственной комиссии.

               
                VI.
      
      
     Самым значительным среди лидеров «Организации» был Иван Александрович Худяков, писатель и учёный. Он родился в Ишиме Тобольской губернии, в Тобольске окончил гимназию, поступил в 1858 году на историко-филологический факультет Казанского университета,  в следующем году перевелся в Московский университет, где в то время наиболее полно и качественно преподавалась славистика. Углубленно занимался изучением русского фольклора, в 1860 году выпустил «Сборник великорусских исторических песен», в 1861-1862 – «Сборник великорусских сказок». Его ожидала блистательная  карьера, его научным руководителем был знаменитый Федор Иванович Буслаев. Однако в 1861 году его исключили из университета, по официальным данным, за неявку на экзамены, но, как Худяков вспоминал впоследствии, за жалобу в ректорат на нерадивого профессора Леонтьева, одного из редакторов «Русских ведомостей», который больше времени занимался научными и редакторскими делами, чем качественным преподаванием.
     - Профессор манкирует своими обязанностями, часто опаздывает на лекции, не готовится к занятиям, - заявила ректору делегация студентов, куда входил и Худяков.  Ректор пообещал  принять меры. Его реакция была молниеносной – на следующий день вышел приказ об отчислении из университета всей студенческой делегации. 
     За три с половиной года после исключения Иван Худяков стал литератором с всероссийской известностью. Двадцать крупных печатных трудов по истории и фольклору, в том числе пять книг – такого не всякий достигал в неполные 24 года. Он переехал в Петербург, где  издал компиляцию «Русская книжка», куда включались народные песни, пословицы и поговорки, сказки, загадки, басни Крылова, проза Писемского и Н.Успенского, стихи Некрасова. Написал исторические «Рассказы о старинных людях» (1864—1865) и “Рассказы о великих людях средних и новых времен” (1866). С этими произведениями цензурных хлопот не было. Но следующая народная книга «Самоучитель для начинающих обучаться грамоте», изданная в Петербурге в 1865 г. Е. П. Печаткиным, была признана “клонящейся к подрыву основ христианского вероучения и государственного порядка”, запрещена и изъята из продажи. Негодование цензоров вызвали рассказы естественнонаучного содержания наподобие  “Отчего гром гремит”. И к запрещению этого труда приложил руку сам Муравьев-вешатель. Через два года «Самоучитель» переиздали в Женеве; известно, что по нему А. И. Герцен учил грамоте свою младшую дочь.
     Иван Худяков подавал большие надежды, как учёный-славист. С ним, ещё когда он учился, любил беседовать и советоваться по различным литературным вопросам и, в частности, вопросам фольклористики,  академик Срезневский. Но однажды Худяков услышал, как Срезневский кому-то говорил на кафедре: «Они там, в «Современнике»,  хотят делать революцию. Я думаю, что все честные люди должны объединиться и сделать контрреволюцию…». С того дня Иван прекратил общение со всеми профессорами и преподавателями университета, замкнулся в себе, за что его стали считать самолюбивым, высокомерным, некоторые вовсе перестали с ним здороваться.
      Как-то будучи в Москве, собирая материал для очередной книги по русскому фольклору, Худяков сблизился с некоторыми, ещё не арестованными членами «Земли и Воли», а через них с Николаем Ишутиным, примкнул к «Организации», но для прочих её участников так и остался чужаком-интеллигентом. Но именно питерского журналиста Худякова следствие считало главным возмутителем. Оказалось, что до вступления его в «Организацию», она представляла из себя только сборище мальчишек-болтунов, но он и за границу к тамошним нигилистам ездил, и Европейский комитет он впервые придумал… «Московские ведомости», это известное детище Михаила Никифоровича Каткова, попытались повесить на Худякова всех собак. Самолюбие москвичей было сильно уязвлено тем, что мерзкая крамола проявилась не в Петербурге, а в их любимой провинциальной Москве, где самодержавный дух, как казалось, был силён и всепоглощающ.
     После исключения из университета, живя в Петербурге, Иван познакомился с ученицей частной женской школы Леониллой Александровной Лебедевой. Увидев однажды у дверей библиотеки плачущую девушку, он как мог, утешил её и узнал, что она боялась возвращаться домой, где пьяный отец и постоянные скандалы и ругань родителей. Худяков оставил девушку у себя и вскоре, дабы избавить её от невыносимой семейной обстановки, зарегистрировал с ней брак. Но, как он говорил на следствии, в брачные отношения с Леониллой Лебедевой не вступал, просто, фиктивной женитьбой вырвал бедную девушку из её злосчастной семьи. Возможно, правда, что Иван придумал всё это для следствия, чтобы дознаватели не мучили девушку расспросами и допросами, а была у них настоящая любовь.
     Худякова арестовали 7 апреля 1866 года, вменили ему учреждение в России тайного революционного террористического общества с целью убийства царя, способствовании Каракозову в приобретении пистолета, злоумышленную связь с революционной эмиграцией. Всё время следствия он содержался в Петропавловской крепости, сначала в Никольской куртине, а затем, 21 мая, его перевели в Алексеевский равелин.
     Когда он впервые предстал перед Следственной комиссией, его спросили:
     - Эту Вашу книгу - «Самоучитель», запретили в 1864 году?
     - Точно не могу сказать, цензоры не раз мои книги сочиняли заново. Народные сказки и пословицы переписывали на свой лад. Наши цензоры – трудолюбивый народ!
     Граф Муравьёв, весьма довольный тем, что кроме ареста главного террориста Каракозова удалось раскрыть целую тайную террористическую организацию, улыбнулся благодушно и спросил:
     - Я думаю, Вы, Худяков, уже достаточно посидели в крепостной камере и теперь начнёте говорить всю правду.
     - Готов, Ваше высокопревосходительство!
     - Вот Ишутин показал, что летом шестьдесят пятого года в Петербурге он завербовал Вас в «Организацию».
     - Да, это совершенная правда, но я думал, что цель общества - устройство мастерских, основанных на артельных началах: к примеру, переплётных, швейных, с тем, чтобы нуждающиеся студенты, работая в них, получали какой-то доход и могли платить за учёбу. Я и не мыслил ни о каких революциях. 
     Но следователям, оказывается, известно многое.
     - Вы были руководителем петербургского филиала «Организации», это утверждает ваш товарищ Никольский. Вы выправили и дали Страндену паспорта и рекомендательные письма в Сибирь к Чернышевскому, вы планировали побег из московской пересыльной тюрьмы Николая Серно-Соловьевича.
     - Но позвольте, господа, - с жаром говорил Худяков, - я действовал исключительно из гуманных побуждений, мне было жалко моих коллег по перу, выдающихся литераторов, попавших в такие исключительные обстоятельства и не имеющих возможности свободно творить.
     - А зачем Вы ездили за границу? - спросил полковник Черевин, взволнованно теребя свои роскошные гвардейские усы.
     - Как вам, по всей видимости, известно, я был исключён из университета, а посему восполнить пробелы в своём образовании мне возможно было только лишь в европейских учебных заведениях.
      - Однако, милостивый государь, ваш сотоварищ Ермолов показал в ходе допроса, что Вы получили от Ишутина крупную сумму денег для передачи в Европе русским эмигрантам!
     - Ишутин всё это выдумал, с него станется!
     - Но и другой член «Организации», Николаев, заявил, что Вы встречались в Лондоне с Герценом и Огарёвым, и ездили в Женеву к Утину.
     - Да, верно, я встречался с вышеназванными лицами, но вам вероятно известно, что они не пользуются моим уважением, они стары и скучны.
     Тут заговорил, почти закричал Муравьёв:
     - Вы говорите, что не знаете ни о каких деньгах, однако после вашей поездки за границу в Женеве начала работать новая, вторая после герценовской, вольная типография. И она уже печатает собрание сочинений государственного преступника Чернышевского!
     - Это ваши домыслы, я к этому совершенно непричастен.
     - Домыслы? – уже закричал Муравьёв, - а расскажите-ка комиссии, что Вы говорили после возвращения Ишутину о Европейском комитете!
     Действительно, по возвращении из-за границы Худякова к нему в Петербург сразу же отправился  Ишутин, ему Худяков отчитался о денежных средствах, на которые создана вольная типография, вместе порадовались, что имеют теперь свой печатный орган. Поделился он с Ишутиным своими впечатлениями о русской эмиграции. Она его сильно разочаровала - их бездеятельность, их барский образ жизни, их постоянные никчемные споры претили  деятельному молодому Худякову.
     А что касается Европейского революционного комитета, таким образом преломился в возбуждённом сознании Ишутина рассказ Худякова о создании годом ранее Генерального Совета I Интернационала.
     В Европе за два десятилетия после революционной смуты 1848-1849 годов произошли значительные перемены: образовались три новых государства - Италия, Румыния и Сербия, к объединению стремилась Германия. Развилась крупная промышленность,  количественно и качественно вырос пролетариат. Рухнуло крепостное право в России, боролась за своё освобождение и объединение Польша. К этому времени капитализм и рабочее движение достигли высокого уровня. На первое место в странах Западной Европы стала выходить борьба рабочего класса за улучшение своего экономического положения,  начали проявляться и зачатки политической борьбы. При капитализме экономическая борьба - это борьба за повышение заработной платы, сокращение рабочего дня, за улучшение условий труда и быта рабочих. Основная задача пролетариата в политическом плане - уничтожение зависимости от капиталистов. То есть коренные  классовые интересы рабочих - борьба за уничтожение капиталистического строя, свержение власти буржуазии. А для организации и направления политической борьбы необходимо создание рабочих партий.
     Первым решающим шагом для образования международного пролетарского сообщества был митинг 28 сентября 1864 года в Лондоне, где собравшиеся решили создать постоянную рабочую организацию, избрали комитет для выработки устава и обращения к рабочим всех стран. Так возникло Международное товарищество рабочих  - I Интернационал. Программа (Учредительный манифест) и устав Интернационала написаны Карлом Марксом, были выдвинуты две основополагающие задачи: уничтожение частной собственности на средства производства и создание пролетарской партии для революционного завоевания власти...
     Об этом и рассказал Худяков Ишутину по приезде из-за границы. Он предложил обратиться  к руководителям Европейского Комитета, как он его назвал, за содействием и поддержкой. С помощью пролетариата Европы можно вершить большие дела. Конечно, социализм сразу построить не удастся, но свергнуть самодержавие - вполне выполнимая задача.
     Ишутин воспринял эти слова восторженно, его глаза блестели, он ходил по комнате, размахивая руками, в его голове мысли разбегались. Ему уже не нравились идеи создания артельных мастерских, хождения с листовками по деревням. Это всё нужно, но так мелко.  Чувствуя себя великим организатором и вождём великого дела, он хотел действия, и немедленного.
     Сразу же по возвращении в Москву Ишутин собрал в трактире «Крым» наиболее близких: Юрасова, Страндена, Загибалова, Ермолова и иных и сообщил им о Европейском революционном комитете. Но представил его не как сообщество рабочих для борьбы за права пролетариата, а как всемирную террористическую организацию, целью которой было убийство всех царей, королей, императоров и разжигание, этим способом, мировой революции. 
     - У них, в Европейском комитете, приготовлены огромные запасы гремучей ртути, - разжигая себя, разглагольствовал Ишутин, - из неё можно изготовить тысячи бомб. Но, главное, они изобрели особенные коробочки, с их помощью можно взорвать всё: здания, поезда, корабли! И они готовы всё это предоставить нам!
     - Можно и царей убивать? – спросил кто-то.
     - Да, да, можно убить и царя, если он не согласится с нашими требованиями!
     Так, к концу 1865 года в недрах «Организации» образовалось новое тайное общество из самых верных, самых преданных революционной идее, самых отчаянных молодых людей под названием «АД».

                VII.

     - В Россию должен вскоре приехать высокопоставленный член Европейского революционного комитета для укрепления связей с русскими революционерами, - фантазировал Ишутин, - мы должны будем рассказать ему об «Организациии», о  наших планах. Думаю, то, что мы делали до сих пор, явно недостаточно. Предлагаю перейти к более решительному – для того, чтобы поднять народ на революцию, а затем довести его до полного социализма, надо убить царя!
     Вскочил со скамьи юный Пётр Ермолов:
      - Наша «Организация» для этих целей не годится! Предлагаю создать ещё одно общество, строго секретное, и назвать его – «Ад», - и показал пальцем куда-то вниз, где располагался пресловутый воровской трактир с тем же названием.
     Собравшиеся зашумели, глаза их загорелись, каждый начал предлагать свои идеи. Все они были молоды, энергичны, скучная, серая российская жизнь им претила. Слегка захмелев от выпитого пива, они мечтали о подвигах, это было естественным в их возрасте.
     Решено было считать «Ад» окончательно созданным, когда наберётся тридцать добровольцев, готовых ради революции отдать жизнь. Назвали их «мортусами» - смертниками, а кто-то назвал их «бессмертными».
     Основной задачей «Ада» Ишутин предложил считать негласный, секретный надзор за членами «Организации», выявлять доносчиков и предателей, жестоко расправляться с теми, кто отказывался от идей «Организации». Пожалуй, это был первый случай в русском революционном движении, когда в недрах революционного общества создалось собственное III отделение, своя охранка.
     Второй задачей определили убийство наиболее злостных представителей царского режима – помещиков, управителей, чиновников, жандармов.
     И, наконец, третья задача – цареубийство. Но – царя убьёт один, а что же другие? Наметили индивидуальный террор против всей царской фамилии, других высокопоставленных лиц по всей России. Ишутинцы были уверены, что цари – «указующие персты истории». Когда-то в древности цари устроили дворянство, чиновников, постоянное войско. И всё это для правильного сбора налогов. Царь – создатель и хранитель системы самодержавия. Если его убить, то дворяне будут настолько напуганы, что уступят власть народу, может быть, даже без борьбы. Да и сам народ, который пока что боится, но не трусливого дворянства, а грозного царя, этот народ сразу поднимется на революцию и легко прогонит помещиков, если они вздумают сопротивляться.
     Но каким образом осуществить казнь царя? Для этого выработали специальный обряд. Сначала на общем собрании «мортусы» должны  бросать жребий, На кого жребий упадёт – тот цареубийца. Избранный судьбой должен навсегда отдалиться от друзей, от тайного общества, жизнь вести разгульную и распутную, дабы отвести от себя любые подозрения полиции и III отделения. Причём он должен был, в тех же целях, писать доносы, но, желательно, не на членов «Организации». Перед самым покушением «мортус» обязан был принять медленно действующий яд, плеснуть себе в лицо кислотой, чтобы быть неузнанным, и положить в карман записку:  «Мы требуем крестьянам полного надела». Конечно, с точки зрения логики, записка эта оставляла недоумённые вопросы, однако революционеры об этом не задумывались. Кроме того, к исполнению террористического акта должны были отправиться два «мортуса» - тот, кто вытянул жребий, и следующий за ним. Задумывалось так – если стреляющий промахнётся, то второй должен будет ликвидировать его на месте, замести следы, и через некоторое время для подготовки покушение должен повторить тот, кто убил своего несчастного сотоварища.
     «Мортусы» должны были приобрести репутацию людей-отщепенцев, взяточников, пьяниц, развратников, всячески чуждаться  порядочных людей. Члены «Ада» должны поменять свои имена, отречься от своих друзей и знакомых, никогда не жениться. Всё это для того, чтобы не привлекать к себе внимания властей, чтобы отвлечь от себя любые подозрения, что они каким-либо образом причастны к политической деятельности. Они должны посвятить себя одной исключительной цели, не задумываясь пожертвовать своей и чужой жизнью – ради борьбы за свободу. Каждый «мортус» обязан иметь при себе яд, чтобы покончить с собой в опасную минуту и записку, объясняющую причину смерти. После победы революции члены «Ада» не имеют права занимать какой-либо высокий пост, делаться революционными вождями, так как высокие положения «усыпляют энергию и деятельность человека».
    

     От заседания до заседания члены «Ада» придумывали себе всё новые и новые подвиги и приключения. И, как ни странно, почти все «сюжеты» были связаны с добыванием денег. Странно потому, что в обычной жизни они были нетребовательны к себе, почти аскетами. Пётр Ермолов, к примеру, родители которого были богачами-помещиками, владельцами 1200 десятин земли, зимой одевался в нагольный полушубок, считал, что меховая шуба есть непозволительная роскошь. Странден, тоже из семьи богатых дворян, спал только на голом полу. Но для «Организации» и «Ада», решили они, нужны денежные средства, и как можно больше!
     Первым высказался, конечно, Ишутин. Он предложил: «мортус» поступит лакеем к богатому барину или фабриканту – и ограбит его. Тут же начали предлагать и другие проекты: например один из них поступит на службу к почтмейстеру, станет « наводчиком», а другие ограбят почтовую карету. Там ведь большие деньги возят! А ещё лучше – организовать налёт на какой-нибудь банк!!! В разговорах в трактире за самоваром «мортусы» наслаждались своим геройством и безнаказанностью. Но все прожекты так и остались в их разгорячённых умах. Однако на следствии они об этих замыслах рассказывали без утайки.
    Худяков, ко всем этим фантазиям непричастный, узнавая о них в ходе следствия, не мог понять одного: как могли неглупые, смелые, энергичные люди  сочинять подобное? Неужели тот же деловой практичный Юрасов не понимал, что убийство царя – это не шутки, и практически  невозможно стрелять их один за другим одним и тем же способом? Это же глупость полнейшая! И наконец, после долгих размышлений, Худяков нашёл разгадку – «Ад» был игрой!!! Эти юноши, что естественно в их возрасте, возмечтав о великих свершениях, играли в террористическое общество, наслаждались своей грозной безнравственностью. Вокруг жизнь обыденная, серая, люди обычные живут скучно, занимаясь каждодневными обыденными делами, а они – «мортусы», они «смертники», им позволено всё! Однако, «Ад» и романтика,  с ним связанная, не больше чем развлечение после дел студенческих, после лекций, семинаров и экзаменов. И на следствии, и на суде они всерьёз рассуждали об «Организации», о создании мастерских, школ, библиотек, о её влиянии на народ, И все как один, даже Ермолов, самый неукротимый из «мортусов», признавались, что «Ад» не считали чем-то действительно правильным и нужным, и «на практике принять этого не хотели». Секретный террористический «Ад»? О нём вели разговоры не только с членами «Организации», но даже и с посторонними. Что говорит о том, что к «Аду» относились несерьёзно. Среди этих посторонних был и предатель Корево, выдавший всех графу Муравьёву-вешателю.
     Но среди «мортусов» оказался один человек, который воспринимал «Ад» не как игру, а как самое настоящее серьёзное дело. Многие «ишутинцы» вообще не воспринимали его всерьёз, никто  даже и не подозревал, какие мысли, какая медленная, трудная, но мощнейшая работа происходила в мозгу его, эта работа, которая привела его на виселицу, а его друзей и единомышленников на каторгу.
     Этим человеком был Дмитрий Владимирович Каракозов, пензенский дворянин.

     1866 года, мая 31 дня, в высочайше учрежденной под председательством генерал-от-инфантерии графа Муравьева следственной комиссии, дворянин Дмитрий Юрасов на вопросы объяснил:
     В обществе, которое образовалось в 1863 году и которое имело целью экономический переворот в государстве, остались членами я, т.е. Юрасов, Ишутин, Ермолов, Странден, Шаганов и Загибалов; ко второй половине 1865 года круг наших знакомств значительно увеличился, и мы решились предложить людям, более подходящим в убеждениях к нам, выработать план “Организации”. Начались собрания. Они бывали в доме Ипатова, в Трехпрудном переулке, или в Денежном переулке, в д. Пономаря. Как водится, было две партии: крайняя хотела произвесть революцию путем возбуждения и устной пропаганды, умеренная желала действовать школами, ассоциациями и распространением книг, в виду имела тоже экономический переворот. Хотели идти путем более медленным, но верным. Наконец, план действий был определен, и занятия между членами распределены следующим образом: трое должны были остаться в Москве, один из них знакомится с поляками и заводит сношения с другими обществами, если таковые будут, другой набирает новых членов, третий поддерживает сношения с членами, живущими в губернских городах, заведует библиотекой, посылает из нее губернским членам книги, знает об их действиях, и если нужны им деньги, то посылают деньги из процентов, вырученных в библиотеке. Капитал для открытия библиотек хотел дать Ермолов, продавши, когда будет совершеннолетним, свое именье. Остальные члены “Организации” уезжают в губернские города, как только найдут себе в одном из городов занятие, обеспечивающее их существование, или будут средства для открытия губернской библиотеки; обязанность их - знакомиться с семинаристами и вообще молодыми людьми и убеждать их делаться сельскими учителями, стараться открывать различного рода ассоциации, сноситься с сельскими членами и в случае нужды помогать им деньгами и книгами. Сельские члены - учителя - устраивают при школах ремесленные заведения, сообразно с потребностями местности, объясняют крестьянам, что единственное средство улучшить их положение - круговая поддержка и устройство ассоциаций; когда крестьяне и рабочие на факте будут убеждены в возможности приложения труда иным, более выгодным образом, тогда они могут потребовать от капиталистов изменения своих к ним отношений, и если капиталисты не согласятся сделать уступки, то через революцию достигнуть экономического переворота. Столичные члены должны были знать губернских членов. тогда как сельские члены быть известны только губернским и могли быть знакомы между собой. Вот как я понимал план организации, но этим еще не остановились мечтания. Ум, привыкший, за неимением дела, к фантастическим вымыслам, не остановился на этом, а пошел еще дальше, - был создан новый план общества, который по своей сущности не только глуп, но и преступен! Это общество должно было носить название “Ад”. Когда явилась эта мысль, я хорошо не припомню. Должно быть, в начале 1866 года. Может быть, даже после того, как Ишутин приехал из Петербурга и рассказал о Европейском комитете, цель которого была революция, а средства для возбуждения революции - гремучая ртуть, орсиниевские бомбы и цареубийство. Целью “Ада” была тоже революция и даже преступный замысел против жизни государя. Общество это должно стоять не только отдельно от “Организации” и не быть ей известно, но его члены обязаны сделаться пьяницами, развратниками, чтобы отвлечь всякое подозрение, что они держатся каких-либо политических убеждений. Члены его должны находиться во всех губерниях и должны знать о настроении крестьян и лиц, которыми крестьяне недовольны, убивать или отравлять таких лиц, а потом печатать прокламации с объяснением, за что было убито лицо. “Ад”, предполагалось, должен был иметь свою типографию, в которой печатать, когда нужно, прокламации. (Я позабыл сказать, что в “Организации” предполагалось тоже тайно печатать книги, экономические). Кроме того, другие члены “Ада” должны были следить за действиями “Организации” и, в случае ее отклонения от пути, который “Ад” считает лучшим, издаются прокламации, или [“Ад”] тайным образом предостерегает “Организацию” и предлагает исправиться; если же члены “Организации” не изменят образа действий, то “Ад” наказывает смертью. Если член, следивший за “Организацией”, будет узнан и арестован, то его место должен занять новый, а арестованный должен отравиться, чтобы не выдать тайны. У каждого члена тайны,* предполагалось, должен быть всегда готов для отравления яд. Кроме всего этого, “Ад” посылает члена для покушения на жизнь Государя. Пред тем, как член пойдет на это ужасное преступление, он должен обезобразить себя и иметь во рту гремучую ртуть, чтобы, совершивши преступление, раскусить ее, убить тем самым себя и изуродовать лицо, чтобы не быть узнанным. В кармане его должны находиться прокламации, объясняющие причины преступления и требования, желания “Ада”. Пределов преступным фантазиям “Ада” не было. Если бы нужно было повторить такое преступное действие, он не остановился бы и пред этим. Но после того как явился такой план “Ада”, мало-помалу начали откладывать его осуществление, некоторые высказались даже против него, например, Мотков, который слышал об этом плане, и он высказался сейчас же против него, как только услышал об нем. Когда же Каракозов сообщил кому-то из живущих со мной о своем преступном намерении и пропал из Москвы, тогда сделалось ясно, что словами нельзя шутить! Странден и Ермолов поехали в Петербург, чтобы уговорить Каракозова оставить свою мысль и вернуться в Москву, надеясь после отправить в деревню и отдать его под присмотр родных. В субботу перед Пасхой Каракозов, действительно, вернулся в Москву и ни слова не говорил о своем намерении и через два дня пропал опять неизвестно куда; трудно было предположить, что он еще не оставил своего преступного замысла, а иначе зачем же ему было приезжать в Москву! Рассказавши все, что я знал об “Аде”, в котором рядом с преступлением не только допускалась, но даже требовалась всякого рода безнравственность, - пьянство, обман, воровство, - я не приведу ничего в свое оправдание, потому что всякое оправдание будет ничтожно в сравнении с теми преступными замыслами, которые я знал, а принесу только полнейшее раскаяние и прошу покорнейше комиссию ходатайствовать у его императорского величества о смягчении наказания за мое преступление.
                Дворянин Дмитрий Юрасов.


     Следователи больше всего спрашивали  «ишутинцев»  о Каракозове. А они практически ничего не могли рассказать о нём.
     - На собраниях он сидел в углу молча, в разговорах участия не принимал, - говорили одни.
     - Ишутину он приходился братом, приходили всегда вместе, если бы не это, его  никогда не приняли бы в «Ад», - говорили другие, - Ишутин не раз заявлял, что у Каракозова тонкая, впечатлительная натура, обращаться с ним надо деликатно, осторожно.
     Худяков рассказывал, что однажды на глазах у Мити городовой бил какого-то подростка, воришку наверное. Митя вспыхнул весь, глаза засверкали, сжав кулаки, он прошипел: «Всех бы вас перевешать!». Полицейский опешил, оттолкнул от себя мальчишку, и Митя тут же затих, погрузился в себя, как бы отошёл от действительности. Это сочетание флегмы с неудержимым темпераментом запомнилось всем.
     Николай Ишутин, круглый сирота, воспитывался у матери Дмитрия, своей тётки. Росли они вместе, нежную любовь к брату Каракозов сохранил до самого эшафота…
     Родился Дмитрий Владимирович Каракозов 23 октября (ст.стиля) в селе Жмакино Сердобского уезда Саратовской губернии (ныне Камышлейский район Пензенской области) в семье мелкопоместных дворян. Окончил 1-ю Пензенскую гимназию в 1860 году. В 1861 году его друзья по гимназии, среди них и Николай Ишутин, уехали в Москву, а Дмитрий решил поступать в Казанский университет. Но, как и Худякова, его исключили с первого курса за протест против преподавателя физики, который, по мнению многих студентов, вёл занятия очень плохо. Пришлось вернуться в деревню к родным. Там он жил в родительском доме, много читал, самостоятельно занимался науками, некоторое время работал письмоводителем при мировом судье Сердобского уезда.
     Любимый братец Николай написал: «Приезжай, здесь много наших. Можно устроиться в Московский университет вольнослушателем». Так Каракозов оказался в «ипатовской» коммуне.
      Далеко не сразу, постепенно приглядываясь к новому члену коммуны, некоторые, наиболее проницательные начали замечать, что он, молчун по натуре, в разговорах и спорах уступает почти всем, но по силе воли, внутренней убеждённости превосходит многих. Говорили, что он, подобно Рахметову, прошёл бурлаком всю Волгу. Ишутин, когда его спрашивали об этом, многозначительно отмалчивался.
    Но жизнь в Москве, трудная, голодная, обычная для студенчества малообеспеченного, вскоре сказалась на здоровье Дмитрия. У него развился острый катар желудка вместе с общим ослаблением организма. В газетах потом писали, что у него оказался сифилис (понятно, какой же в здравом уме и твёрдой памяти станет стрелять в Помазанника Божьего). На почве болезни развилась страшная мнительность: он думал о скорой смерти. И действительно, кто-то, видевший Каракозова во время следствия впоследствии писал: «Не повесь царь Каракозова, он сам умер бы через несколько месяцев».
     Документально засвидетельствован только один случай присутствия Дмитрия на собраниях «Организации». Обсуждалось строительство социалистического общества через устройство артелей, других промышленных предприятий на основе общей работы и коллективного руководства. Но вдруг из угла прозвучал резкий голос вечного молчальника:
     - Всё, о чём вы говорите, чепуха! Положение России бедственно, ей не помогут никакие филантропические действия. Необходим один решительный  акт!
     Все вдруг переполошились, особенно те, которые шли за Мотковым. Они думали, что  говоренное на заседаниях «Ада» - это всё понарошку, сначала надо подготовить народ, образовать его, создать большую партию, раскинуть социалистические идеи по всей России, а уж тогда…
     Но нашёлся один несогласный, ему решительные действия подавай, и теперь же! На него начали смотреть с опаской: как бы чего не выкинул. Но Каракозов вдруг исчез. Ишутин зачитал на собрании его записку: «Я болен настолько, что забудьте обо мне, работайте одни, меня предоставьте своей доле». Решили, что он покончил с собой. Ещё и подсмеивались: «Зачем лишил себя жизни так, мог бы свершить ДЕЛО!».
     Но Дмитрий вдруг появился, «воскрес из мёртвых», оказывается он некоторое время был «трудником» в Троице-Сергиевской лавре, работал там, молился, ел монастырскую пищу. Здоровье, показалось, улучшилось.

                VIII.

     К тому времени «Организация», как тайное революционное общество сложилась окончательно, но споры по проекту устава, руководству, дисциплине продолжались. Мотков, к примеру, стоял за демократию и выборность, но всё более и более убеждался, что «ишутинцы» с их максимализмом и яростной убеждённостью в своих принципах берут верх. Странден бушевал, потрясая руками:
     - Власть руководителей должна быть абсолютной, если кому-то прикажут утопиться, то он должен тотчас же надеть на шею верёвку с камнем, если прикажут застрелить родных, сделать это немедленно!
     Но дальше разговоров дело не шло. Разговорами упивались, красовались друг перед другом. И только в углу сжимал кулаки мрачный зловещий смертник, для себя уже всё решивший, смотревший на всех с недоумением и презрением. Иногда он изрекал:
     - То, что свершится в недалёком будущем, лучше и сильнее  ваших разглагольствований!
     И тогда присутствующие затихали, их всех, и «ишутинцев» и «мотковцев» охватывал неподдельный страх. Этот может, не дай Господи, отчудить что-нибудь этакое! Вон ведь Странден не может даже за Чернышевским ехать, всё готовится и готовится. А этот! Сообразит какую-нибудь штуку! И зачем Ишутин его за собой таскает? Без него как-то спокойнее. И кой чёрт болтать в его присутствии?
     И действительно, то, что произошло далее, не есть результат продуманного, тщательно подготовленного заговора, а исключительно собственное побуждение и инициатива Дмитрия Каракозова. Но всё же для каждого такого рода деяния должны быть соответствующие условия и причины, определённая социальная атмосфера в обществе. Своеобразным шоком для России стала отмена крепостного права.
     Дмитрий Николаевич Замятнин, министр юстиции Российской империи, участник возникновения и введения судебной реформы в петербургском и московском округах, главный обвинитель на процессе «каракозовцев», в 1866 году в своей речи говорил: «Лица эти ещё в 1858 году начали помышлять о распространении социальных идей. Первоначальным поприщем для своих действий он избрали университет, где полагали между студентами порождать и развивать мысль о том, чтобы  распространением этих радикальных идей достигнуть революции и преобразования государства на социальных началах.  В этих видах была даже составлена особая прокламация, но она не была распространяема. В 1864 году деятельность названных мною лиц изменилась в её направлении. Они нашли более полезным распространять свои идеи в среде народа. С этой целью они стали заводить под разными самыми благовидными предлогами различные кружки и ассоциации, которых внешнее наружное назначение было доставлять помощь и средства существования нуждающимся или вернее обеспечивать и правильнее распределять производительные доходы рабочего люда. Таким образом, они устраивают вспомогательную кассу, швейные и переплётные мастерские, в которых все участники, работая вместе, получили вознаграждение за труд весь выручаемый доход, и школу для бесплатного обучения детей из низших сословий. В этих заведениях подсудимые создают себе обширное поле деятельности. В них они входят в сношения с новыми лицами, привлекаемыми туда желанием приносить пользу меньшей братии, и между ними распространяют мысли о предполагаемой ими несостоятельности настоящего государственного устройства, о необходимости изменения существующего порядка и преобразования государственного быта на новых социальных началах».
     Из этих слов видно, что члены «ишутинского» кружка никакие не революционеры, а просто прогрессивно мыслящие и прогрессивно действующие люди, стремящиеся к улучшению народной жизни. И нельзя считать справедливым такое жестокое наказание, каковому они были подвергнуты. Но…
     Среди них оказался человек, замысливший цареубийство, и не только замысливший, но и попытавшийся совершить его! Замечательный российский адвокат Дмитрий Васильевич Стасов, бывший защитником на суде над «каракозовцами», в своих воспоминаниях неоднократно говорил, что когда членам «Организации» стало понятно, что Каракозов планирует покушение на императора, они страшно забеспокоились. В начале февраля Каракозов опять исчез из Москвы. Вновь собрались тесным кружком, Ермолов сказал испуганно:
     - Мите неймётся, опять что-нибудь выдумает не спросившись!
      Ишутин внезапно предложил:
     - Нам с тобой надо ехать в Питер, наверняка братец где-нибудь у Зимнего дворца бродит, высматривает место.
     Опоздавший на собрание Юрасов вошёл возбуждённый:
     - Приехал Худяков, ругается страшно, говорит, зачем к ним прислали какого-то умалишённого, ведёт себя неосторожно, с ним в два счёта влопаешься.
     - Мы с Ермошей уже решили, завтра едем в столицу, привезём Дмитрия.
     - Нет, Коля, - Юрасов даже руками замахал, - тебе в Питер нельзя сейчас, Худяков специально приехал, чтобы действия согласовать с нами. Пусть едут Ермолов со Странденом.
     Ишутин обиделся, вскочил, но возражать не осмелился, схватил шапку и убежал, весь взъерошенный. Его не послушали, как это так? Он помчался в гостиницу, где остановился Худяков, может быть тот станет на его сторону?
     Но Худяков обрушился на Николая с гневом:
     - Вы кого к нам прислали? Сумасшедшего? Только приехал, и в открытую: «Пусть узнают, кто я такой. Стреляю без промаха – в упор не промажу! Толпа растерзает меня на месте, а петербургский филиал «Организации» распустит слух, что это помещики убили царя, за крестьянскую волю. Вот вам – и революция!» Ну, что это такое, я спрашиваю?
     - Погодите, погодите, Иван Александрович! Мы не присылали к вам Каракозова, это он сам, по собственной инициативе, мы его отговаривали!
     - Ну, и заберите его от нас, пока беды не произошло, - успокаиваясь, проговорил  Худяков…
         Тем временем оставшиеся на собрании «мортусы» с немым вопросом смотрели на Юрасова. Он сказал:
     - Не верю я ему, намедни  говорил как-то странно, загадочно, что-де Митя умрёт, принеся пользу народу и Отечеству…
     Прошло два дня и Ермолов со Странденом сошли с поезда на Николаевском вокзале Санкт-Петербурга. Тут же купили у мальчишек газеты  с полицейской хроникой, тщательно просмотрели: нет ли случаев самоубийств, искали, по описаниям покончивших с собой, похожих на Каракозова. Ничего не нашли, устроились в дешёвой гостинице и начали свой  поиск. Прежде всего поехали к Зимнему, несколько раз обошли вокруг дворца – безрезультатно. Заглянули во все близлежащие кабаки и трактиры, всюду спрашивая о Дмитрии, пару раз их чуть не побили, принимая за шпиков. Уже отчаявшись найти своего товарища, вдруг увидели его на набережной Невы, напротив Петропавловской крепости. Дмитрий стоял с задумчивым видом, неотрывно смотрел на противоположную сторону реки, на крепость.
     Ермолов тронул его за плечо, тот инстинктивно отпрянул, сжался весь, но увидев своих, заулыбался, бросился обниматься.
     - Пойдем к нам в гостиницу, Митя…
     В гостинице Дмитрий бросился на еду, предложенную Странденом, затем тщательно умылся, завернулся в одеяло, за неимением кресла уселся на кровать:
     - Как хорошо-то, братцы!
     Братцы сейчас же начали допрос.
     - Зачем ты приехал в столицу?
     - Мне нужно было отвлечься от мыслей о смерти. Вам-то хорошо, вы можете ждать революции сколько угодно, вы здоровые, молодые. А я? Мне немного осталось, скоро умру. А что сделано для пользы народа? Надо оставшиеся деньки использовать с толком! Хотел устроиться на производство, хоть на завод металлический, хоть на кроватную фабрику, агитировать рабочих за социализм. Не приняли, говорят – неугоден.
     - Да ты, наверное, сказал, что дворянин, - перебил Странден.
     - Нет, нет, - виновато потупился Дмитрий, - просто документы свои забыл в Москве. Но ничего, я каждый день ходил на Выборгскую сторону, там на мостах вечерами собираются рабочие, о жизни толкуют. Вот с ними и беседовал, что надо сделать, чтобы к социализму идти. Кажется, хорошо получалось, слушали внимательно, вопросы задавали.
     Каракозов замолчал надолго, казалось, задремал. Но вдруг словно встрепенулся, заговорил возбуждённо:
     - Я опять заболел, попал в больницу. Там меня нашёл врач Кобылин, его прислал ко мне Худяков Иван Александрович. Вы, конечно, слышали о «константиновской»  партии? Кобылин мне о ней подробно разъяснил. Сразу подумалось, мы, «мортусы» можем помочь «константиновцам»! Убьём царя – и вот оно, счастье!
Еромолов возразил резко:
     - Зачем нам «константиновцы», он не могут быть друзьями, гнилые либералишки!
     Однако у Дмитрия и на это сразу нашёлся ответ, видимо, обдумал заранее.
     - Да, да, конечно, нам с ними не по пути! Но здесь мы имеем выгоду! Нужно только после убийства царя внушить народу, что власть либеральная никакой пользы ему не принесёт, тут дело нечистое! А установят они кое-какие политические свободы, нам легче будет бороться за социализм.
     - Нет, Митя, ты не прав! – заговорил Странден, Покушение принесёт выгоду только «константиновцам».
     Дмитрий вспылил, услышав возражения:
     - Моя жизнь всё равно кончена. А если наверху пойдут раздоры и склоки, почему же нам этим не воспользоваться ради интересов революции?
     - Но это всех нас погубит непременно, причём трагически, нелепо и бессмысленно, - напирал и напирал Странден,- мы не сможем в полной мере воспользоваться покушением для наших целей, нас переловят, как щенков! Дай слово, что не предпримешь ничего без нашего ведома!
     Ещё долго друзья уговаривали Дмитрия, в конце концов он дал им честное слово, что не приведёт своего намерения в исполнение. 25 марта, за десять дней до покушения, все трое вернулись в Москву. И хотя Каракозов 29 марта снова исчез, его больше не разыскивали, понадеялись на его честное слово. Но он вернулся в Петербург, спал в трактирах и на вокзалах,  всё бродил и бродил вокруг Зимнего дворца, нацеленный только на одну мысль: как совершить задуманное. Смертник уже выключил себя из списка живых, привычные нормальные человеческие связи затормозились, мозг, раскалённый, возбуждённый уже не мыслил обычными человеческими категориями. Без всякой определённости, кроме какой-то жгучей неизбывной тоски, ходил он, глядя то на Неву, то на решётки Летнего сада, чувствовал, что это не сон, а настоящее дело, которое принесёт ему блистательный успех и славу в глазах потомков. И, наконец, он решился! Тяжёлый двуствольный револьвер за поясом придавал смелости, уверенности…
      Дмитрий выбрал себе место в толпе, терпеливо ждал. Вокруг стояли зеваки, ждали появления императора. Здесь была и чистая публика: купцы, мелкие чиновники в мундирах, и студенты, и гимназисты, и простой люд. Какой-то мужик, вставая на цыпочки, пытался разглядеть чего-нибудь из-за спины Дмитрия. Вдруг все задвигались, зашевелились: в воротах появился император, рядом с ним дама, чуть поодаль ещё кто-то в блестящем мундире и эполетах. Каракозов выхватил из-за пояса револьвер и выстрелил…

      К суду, в связи с покушением Каракозова, привлекли 36 человек. Обвиняемых разделили на две неравные группы: первые 11 человек – к ним предъявлялось обвинение в непосредственном участии в подготовке покушения на самодержца, вторые – за недонесение о покушении и участие в организации, ставившей своей целью государственный переворот и превращение монархии в республику. Конечно, основные обвинения выдвигали против «мортусов», членов «Ада».
     Это было время, когда окончательно вступили в действие реформы Александра II, в том числе и судебная. В государстве были созданы совершенно новые учреждения, такие, как новый состязательный суд с равными правами обвинения и защиты, возникли институт присяжных и адвокатура, чего никогда ранее не было в российской истории.
     Министр юстиции Замятнин просил и даже умолял императора  позволить разбирать дело «О злодейском покушении 4 апреля 1866 года» по старым правилам – в Правительствующем сенате, прежде высшем суде империи. Но Александр отказал категорически! Он распорядился, чтобы суд был закрытым, без присутствия посторонней публики, но по новым правилам, предусмотренным реформой. Таким образом, у Сената, этого «государева ока» со времён Петра I, наблюдавшего и за администрацией, и за финансами, и за судом, были отняты последние привилегии. Правда, оставался почёт, ведь в сенаторы назначались сановники, принёсшие пользу государству, но достигшие старческого возраста. Поэтому-то царь не надеялся на их объективность. И он решил – судить Каракозова и его товарищей должен Верховный уголовный суд, но в закрытом заседании, чтобы посторонние не услышали имени Великого князя Константина, либо других членов августейшей фамилии.
     Заседания Верховного суда происходили в Петропавловской крепости, там же, где судили декабристов и петрашевцев. Крепостные стены были надёжным препятствием для посторонних глаз и ушей, и к тому же здесь, в Алексеевском равелине содержались главные обвиняемые: Каракозов, Ишутин, Худяков, Юрасов.
     Помещение, где проходили заседания – большая, хорошо освещённая комната. Надо всем - портрет императора Александра II, во всю стену, сверкающий яркими красками. Под портретом, на возвышении огромный стол из морёного дуба, за которым восседали члены Верховного суда, рядом, за столом поменьше статс-секретарь Есипович. Слева за ограждением – подсудимые, справа расположились прокурор, министр юстиции Замятнин и адвокат Стасов. Председателем суда царь назначил своего любимца, вице-председателя Государственного совета князя Гагарина. На него подсудимые возлагали некоторые надежды, особенно Иван Худяков. Ещё во время следствия однажды в камеру к нему явился адвокат. Изумлению Худякова не было предела:
     - Но это же Алексеевский равелин, о нём в империи знает всего несколько человек, а Вас так просто пропустили? Мне говорили, что жены здешних смотрителей не знают, где служат их мужья! 
     Адвокат заулыбался:
     -  И всё-таки я здесь с разрешения князя Гагарина. А в петербургских светских салонах в открытую говорят, что Председатель суда ярый сторонник судебной реформы, чуть ли не революционер. А по новому закону свидание подследственного с адвокатом обязательно.
     Однако в составе суда были лица, на снисхождение которых надеяться не приходилось. Слева от Председателя расположился маленький благообразный старичок – принц Ольденбургский, родственник императорского дома. Он сердится, даже стучит по столу ладошкой – ему не нравится, что некоторые подсудимые не могут выговорить иностранные имена и отчества особ императорской фамилии. «Евгения Максимилиановна», например.
      Рядом с принцем сидит знаменитый сенатор с 1850 года Матвей Михайлович Корниолин-Пинский. 70-летний старик, сын простого врача, он дослужился до высоких чинов и званий, благодаря интригам, умению втереться в доверие вышестоящим. Современники характеризовали его как типичного сына своего века, готового для прорыва наверх воспользоваться любыми средствами. Вот что говорит о нём М.А.Дмитриев:  «Он был олицетворённая тайна, пронырливость, настойчивость в разных проделках, неблагодарность и злобная мстительность…» Участие в громких политических процессах создало Корниолину-Пинскому, по выражению А.Герцена, репутацию «инквизитора», а сенатор Есипович характеризовал его как «человека желчного, сурового, беспощадного».
     Но на этом суде главенствующую роль играют не они, а двое других сановников. К ним тянутся, к ним прислушиваются, на них равняются все остальные судьи, даже Корниолин-Пинский, обычно независимый, имеющий своё мнение. Первый – это председатель суда князь Гагарин, а второй – граф Виктор Никитич Панин.
     Граф Панин, бывший при императоре Николае I министром юстиции -  ярый консерватор. «…Ни в одном из всех людей, вызванных Николаем к государственной деятельности, мы не видим такого полного, яркого воплощения николаевской системы, как в графе Панине, в лице его система эта доведена  уже до крайней точки, до нелепости, до сумасшествия: кажется, сам покойный император, если бы мог в лице графа Панина узнать ясные черты своей государственной системы, ужаснулся бы её и отрёкся бы от неё, так очевидно, так очевидно в этих чертах отсутствие всего человеческого, всего разумного и справедливого» -  писал о нём Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода Русской православной церкви, сам человек консервативных убеждений, но и ему претила жёсткая консервативность Панина. В свою очередь и Герцен, узнав о том, что император Александр II назначил графа Панина председателем Комитета по крестьянской реформе, в своём «Колоколе» объявил траур, считая, что в таком случае реформа будет загублена.
     Вот таким людям предстояло судить Каракозова и его товарищей. Есипович писал в своих воспоминаниях, что члены суда ещё задолго до рассмотрения дела по существу и вынесения приговора разыскивали в уголовном законодательстве статьи с наиболее суровыми карами. И уже во время судебных заседаний до сведения Председателя суда было доведено желание царя ускорить процесс. «Если казнь Каракозова не будет совершена до 26 августа, то Государю императору неугодно, чтобы она произошла между 26-м (очередной годовщиной коронации), и 30 августа (днём его тезоименитства). Так, казалось бы, завуалированно, но совершенно точно подсказывался приговор – смертная казнь.
     Судебные заседания длились несколько дней, были выслушаны все подсудимые, свидетели, прокурор и адвокат. Но всё-таки многие факты так и остались нерасследованными. Так, в обвинительном заключении было указано,  что пистолет и патроны к нему для покушения на царя Каракозов приобрёл в марте 1866 года на рынке в Санкт-Петербурге на деньги, которые тайно одолжил, или попросту украл Ишутин из кассы «Общества взаимопомощи». И лишь через несколько лет ссыльный Иван Худяков случайно проговорился о том, что ещё накануне отъезда из Москвы в феврале 1866 года Каракозов потратил на покупку двуствольного револьвера деньги, переданные ему им, Худяковым и Ишутиным. Следствие также не дозналось и о том, что был и второй террорист, Пётр Ермолов, но который в последнюю минуту испугался стрелять в императора и в тот же вечер уехал в Москву. Его роль в замысле цареубийства тогда так и осталась нераскрытой. 
     И всё-таки и Председатель суда князь Гагарин, которого император называл «любезным другом», и министр юстиции, прокурор на суде Замятнин решили провести суд по новым правилам, законно и беспристрастно. Как и все придворные императора Александра II, князь Гагарин ненавидел Муравьёва-вешателя, который предлагал казнить всех причастных, как исконный аристократ, презирал III отделение, а главное, видел в борьбе за законность истинное служение «просвещённому дворянству». Также и Замятнин в качестве обвинителя держал себя корректно, не пересаливал в обвинении, не старался добиться каких-то особых признаний, не задавал придирчивых вопросов, как бы желая выполнить именно ту роль добросовестного прокурора, которая представлялась в уме составителей только что утверждённых судебных уставов. Однако закрытый характер судебных заседаний сделал свое дело: вокруг и приговора, и князя Гагарина распространилось множество слухов, иногда правдивых, иногда нелепых. Говорили, к примеру, что князь, как искусный царедворец, мгновенно учёл то обстоятельство, что буквально накануне суда Государь дал полную отставку графу Муравьёву, неожиданно явился с визитом к давнему недругу Вешателя, князю Суворову. Из этих фактов князь Гагарин сделал вывод: Его величеству не требуется множество жертв в этом деле, хватит и одной.
     Однако министр юстиции Замятнин, как прокурор в этом деле, потребовал казнить одиннадцать участников заговора, но суд всё-таки с ним не согласился и приговорил к смертной казни только двоих: Каракозова и Ишутина. С чем не согласился граф Панин, заявив: «Двух казнить, конечно хорошо, но лучше бы трёх, четырёх, а может и побольше!»
      Рассказывали, что на следующий день после приговора Государь император, когда его спросили о помиловании Каракозову, ответил: «Я давно простил его как христианин, но как император не имею права простить такого ужасного преступника!»
     Но Каракозов надеялся. В зал, где зачитывался приговор, он зашёл тихий, просветлённый, уверенный в монаршей милости. Когда же ему сообщили решение суда, он побледнел, зашатался, его поддержали стражники, заговорил о каких-то видениях, голосах, в глазах стояли слёзы. Всё-таки молодость хотела жить!

                IX.

     1-го сентября 1866 года у ворот Летнего сада состоялась церемония закладки часовни на месте покушения «в память чудесного избавления Государя императора Александра II от выстрела Каракозова». Народу собралось довольно много. Среди присутствующих новоявленный потомственный дворянин Комиссаров-Костромской, увешанный иностранными и отечественными орденами. Рядом с ним генерал Тотлебен, тот самый, благодаря кому Комиссаров и стал тем, кто он есть теперь.

     По непредвиденному стечению обстоятельств, 1-го сентября – закладка часовни, 2-го – похороны графа Муравьёва-вешателя, скончавшегося накануне, 3-го – казнь главного злоумышленника…
   
      З сентября 1866 года утро выдалось яркое, солнечное, по-летнему тёплое. Несмотря на ранний час, на Смоленском поле, где должна состояться казнь, собралась огромная толпа народа, тысячи людей хотели взглянуть на невиданное действо.
       Ровно в 7 часов Каракозов был доставлен к месту казни из Петропавловской крепости.
     Секретарь суда Я.Г.Есипович, присутствовавший при исполнении приговора ввиду своей должности, в своих воспоминаниях так описывал это событие: «Между необозримыми массами народа была оставлена широкая дорога, по которой мы и доехали до самого каре, образованного из войск. Здесь мы вышли из экипажа и вошли в каре. В центре каре был воздвигнут эшафот, в стороне от него поставлена виселица, против виселицы устроена низкая деревянная площадка для министра юстиции со свитой. Всё было выкрашено чёрною краскою. На этой площадке мы стали.
     Скоро к эшафоту подъехала позорная колесница, на которой спиною к лошадям, прикованный к высокому сидению, сидел Каракозов. Лицо его было синее и мертвенное. Исполненный ужаса и немого отчаяния, он взглянул на эшафот, потом начал искать глазами ещё чего-то, взор его на мгновение остановился на виселице, и вдруг голова его конвульсивно и как бы непроизвольно отвернулась от этого страшного предмета.
     А утро начиналось такое ясное, солнечное!»
     Палачи спокойно, не торопясь, как это и положено по ритуалу, отковали злоумышленника. Потом взяли его под руки, подняли на высокий помост к позорному столбу. В многотысячной толпе воцарилась жуткая тишина. Все ждали, что же будет дальше. Министр юстиции громко сказал:
     - Господин секретарь Верховного уголовного суда, объявите приговор во всеуслышание!
     Есипович медленно, трудно поднялся по ступеням эшафота, одной рукой опираясь о перила. Волнение охватило его, он начал читать:
     - По Указу Его императорского величества…
      Забили барабаны, солдаты в каре сделали «на караул», мужчины в толпе сняли шляпы, картузы, женщины утирали слёзы.
     Есипович пишет: «Когда барабаны затихли, я прочёл приговор от слова до слова. Затем вернулся на площадку, где стоял министр юстиции со свитою. Когда я сошёл с эшафота, на него взошёл протоиерей Палисадов, духовник Каракозова. В облачении и с крестом в руках он подошёл к осуждённому, сказал ему последнее напутственное слово, дал поцеловать крест и удалился.
     Палачи стали надевать на приговорённого саван, который совсем закрывал ему голову, но они не сумели этого сделать как следует, ибо не вложили его в рукава. Полицмейстер, сидевший верхом на лошади возле эшафота, сказал об этом. Они опять сняли саван и опять надели так, чтобы руки можно было связать длинными рукавами назад. Это тоже, конечно,  прибавило одну лишнюю минуту осуждённому, ибо когда снимали с него саван, не должна ли была мелькнуть в нём мысль о помиловании. И надевают снова саван, теперь в последний раз».
     В тот день на казни присутствовал наш величайший художник, а тогда совсем молодой человек Илья Ефимович Репин. Сразу же после казни он сделал карандашный набросок Каракозова. Многие, видевшие рисунок, говорили, что на нём изображено лицо смертельно измученное, омертвелое, лицо человека уже бывшего по ту сторону жизни, недоступное ни надежде, ни горю.
   На Репина, как и на всех присутствующих, казнь произвела тяжёлое впечатление. Он видел, как преступника везли на казнь, вместе со своим другом, художником Н.И.Мурашко, вслед за многочисленной толпой пришёл на Смоленское поле. Впоследствии Репин записал свои впечатления:
     «Казалось, Каракозов не умел ходить, или был в столбняке; должно быть, у него были связаны руки. Но вот он, освобождённый, истово, по-русски, не торопясь, поклонился на все четыре стороны всему народу. Этот поклон сразу перевернул всё это многоголосое поле, оно стало родным и близким этому чуждому, странному существу, на которого сбежалась смотреть толпа, как на чудо. Может быть, только в эту минуту и сам «преступник» (так, в кавычках, в тексте) живо почувствовал значение момента – прощение навсегда с миром и вселенскую связь с ним.
     - И нас прости, Христа ради, - прохлюпал кто-то глухо, почти про себя.
     - Матушка, царица небесная,- протянула нараспев баба.
     - Конечно, Бог будет судить,- сказал мой сосед, торговец по обличью, с дрожью слёз в голосе.
     - О-о-х! Батюшки!.. провыла баба.
     Толпа стала глухо гудеть, и послышались даже какие-то выкрики кликуш…
     Палачи подвели Каракозова под виселицу, поставили на скамейку и надели верёвку…
     Затем палач ловким движением выбил подставку из-под ног.
     Каракозов плавно уже подымался, качаясь на верёвке, голова его, перетянутая у шеи, казалась не то кукольной фигуркой, не то черкесом в башлыке. Скоро он начал конвульсивно сгибать ноги – они были в серых брюках. Я отвернулся на толпу и очень был удивлён, что все люди были в зелёном тумане… У меня закружилась голова, я схватился за Мурашко и чуть не отскочил от его лица – оно было поразительно страшно своим выражением страдания; вдруг он мне показался вторым Каракозовым. Боже! Его глаза, только нос был короче»…
     Казнённый висел двадцать минут, после чего палачи сняли его с виселицы, положили в простой дощатый гроб, обвязали верёвкой и поставили на телегу. Когда телега тронулась, толпа ринулась вслед, но была силой остановлена солдатами…
     Цареубийцу  тайно похоронили на острове Голодай, угрюмом и пустынном месте, там же, где за сорок лет до того были преданы земле тела пяти декабристов, руководителей и главных участников восстания 14 декабря 1825 года. 
   
       
Николай Ишутин, также приговорённый к смертной казни, в последнюю минуту был помилован. Уже стоя на эшафоте в саване и с петлей на шее, он услышал новый приговор – бессрочная каторга. После такого потрясения Ишутин так и не смог оправиться, постепенно рассудок его угасал, вскоре он и вовсе сошёл с ума, умер в тюремной больнице в 1879 году, бормоча что-то непонятное о своём брате Дмитрии Каракозове.
Дмитрий Юрасов осуждён был на бессрочную каторгу, отбывал наказание в Александровском заводе, через десять лет вышел на поселение. Жил в Якутии, в Центральную Россию разрешили вернуться только в 1885 году.
Иван Александрович Худяков 24 сентября 1866 года приговорён Верховным уголовным судом к лишению всех прав состояния и ссылке на поселение в отдалённейшие места Сибири «как неизобличённый в знании о намерениях Каракозова, но уличённый в знании о существовании и целях тайного общества». Вот как мудрёно: тут не изобличили, но наверняка знал, а там знал, но не донёс! 
В феврале 1867 года Худяков прибыл в Иркутск, но там его не задержали, а быстренько переправили в Верхоянск, место,  почти самое холодное и голодное в России. Наблюдение за ним поручено сибирским губернатором столоначальнику губернской канцелярии, некоему Трохимовичу. Тот при знакомстве с Худяковым выдал себя за ссыльного поляка, говорил, что якобы участвовал в восстании в Восточной Сибири в 1866 году, и что в Якутске существует особый кружок политических ссыльных, куда Худякова непременно примут. Иван Александрович рад был встретить близкого по образу мыслей человека, рассказал ему некоторые подробности своей жизни, встреч с Каракозовым и Ишутиным, о покушении на царя. Эти откровенные разговоры Трохимович скрупулёзно записывал, и, вернувшись из Верхоянска в Якутск,  составил на их основаниях отчёт, который впоследствии через губернатора оказался в III отделении, где узнали ещё некоторые, не выясненные в ходе следствия подробности деятельности ишутинской «Организации».
Неуёмная душа учёного и в ссылке, в невероятно страшных условиях жизни, не давала Худякову покоя. В течение 14 месяцев в Верхоянске он производил метеорологические исследования и наблюдения, тем самым установил особое положение этого населённого пункта как российского полюса холода. Убедил местного исправника создать здесь школу, изучал язык, фольклор и этнографию якутов, составил русско-якутский словарь.
В первое время казна не отпускала никаких средств на содержание ссыльного, он жил только на посылки из дому да милость местных жителей-якутов. Только с января 1871 года Худякову было предоставлено казённое пособие в 9 рублей, а с октября того же года – по 12 рублей в месяц.
Уже с 1869 года у него начали проявляться признаки психического расстройства. Мать неоднократно ходатайствовала о смягчении участи сына, но только в начале 1874 года ему разрешили поселиться в Якутске, а ещё примерно через год перевели в Иркутск.
17 июля 1875  года Иван Худяков доставлен в иркутскую психиатрическую больницу, где скончался 19 сентября 1876 года. Похоронен на иркутском кладбище в одной могиле с бездомными бродягами.
Члены «Организации» и «Ада»: Странден, Загибалов, Пётр Ермолов, Шаганов, поляк Маевский и прочие, заподозренные в прикосновенности, всего более трёх десятков, приговорены к каторжным работам на сроки от 12 до 20 лет. В 1871 году, после пяти лет каторжных работ, все они были переведены на поселение, а после 1884 года помилованы императором Александром III и вернулись в европейскую Россию...
А что касается до первого вольнодумца, появившегося в “Крыму” Прыжова Ивана Гавриловича, то в деле ишутинцев он нигде не засветился, а, возможно, и не был с ними знаком. А знаменит в русской революционной истории он стал тем, что в сентябре 1869 года к нему явился с рекомендательным письмом от Любена Каравелова Сергей Нечаев. Каравелов, один из первых болгарских профессиональных писателей, один из четырёх великих  болгарского движения освобождения от османского ига, к которым, кроме него причисляют Христо Ботева, Георгия Стойкова-Раковского, Васила Левского. Он учился   в России, на историко-филологическом факультете Московского университета, где тесно общался с радикально настроенными студентами, познакомился с некоторыми русскими революционными демократами, был предводителем кружка болгарских студентов, вместе с ними издавал журнал на русском и болгарском языках, в нём публиковал стихи и повести, научные статьи по болгарской этнографии и другую публицистику. Был под наблюдением русской полиции с 1859 года.
Каравелов рассказал находившемуся в Болгарии Нечаеву о Прыжове и вернувшись в Россию тот явился к писателю. Они познакомились и сблизились. Вскоре Иван Гаврилович был принят в “Народную расправу”, организацию, созданную С.Г.Нечаевым.
Позже, на суде над нечаевцами, на вопрос о причине его сближения с ними, Прыжов говорил: “Первой причиной сближения с Нечаевым было то, что он вышел из народа точно также, как и я... Всякого человека, мало-мальски смышлёного, вышедшего из массы народа, постигает двоякая участь: он должен или умереть на большой дороге, или сделаться агитатором. Как ни странною покажется моя мысль, как она ни парадоксальна, но она справедлива. В этом виде представлялся мне Нечаев. Я прожил 40 лет на свете, встречался со многими..., но такой энергии, как у Нечаева, я никогда не встречал и не могу представить себе”. 
Среди нечаевцев, да и вообще среди революционеров тех лет Иван Гаврилович выглядел  весьма странно. Если большинство были людьми молодыми, едва достигшими двадцатилетнего возраста или чуть-чуть старше, то Прыжову в то время было за сорок лет. А для Нечаева и его “Народной расправы” он был воистину незаменим. Как говорили: «он имел очень обширное знакомство в московском народе и которому на сто вёрст вокруг Москвы была известна каждая фабрика». Прыжов прекрасно знал быт и нравы московского студенчества. Его произведением «Смутное время и воры в Московском университете» студенты зачитывались. Он писал прокламации, вёл агитацию в народе. Благодаря прежней службе в Гражданской палате имел множество знакомых в чиновничьем и канцелярском мире, мог организовать любой документ, любой паспорт.
Как сказано в обвинительном заключении И.Г.Прыжова, в «Народной расправе» он занимался: а) вербовкой новых членов для кружков, б) сбором и денег и одежды, устройством притонов, в) изготовлением и рассылкой прокламаций, г) изготовлением фальшивых документов.
Однако главным в обвинении Ивана Прыжова было не это, а участие в убийстве студента  Петровской сельскохозяйственной академии Ивана Ивановича Иванова. Это убийство стало самым громким делом «Народной расправы», а более ничем примечательным, и, тем более существенным,   это «революционное» сообщество не отметилось. Кроме, правда, сочинённого Сергеем Нечаевым «Катехизиса революционера» - радикального устава «Народной расправы». Нечаев писал: «Наше дело - страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение». Он хотел выступить открыто, силой смести царский режим.  Однако с этим не все соглашались. Некоторые призывали вести агитацию среди простого народа, протестовали против самоубийственных замыслов Нечаева. К ним относился и Иван Иванов.  Тогда Нечаев задумал сплотить вокруг себя колеблющихся с помощью убийства. Жертвой он назначил Иванова, который выказывал явное нежелание видеть в Нечаеве лидера, вожака. Совершили это злодейское преступление члены «Народной расправы» Кузнецов, Николаев, Успенский и Иван Гаврилович Прыжов. Все они были тут же, по горячим следам, арестованы, а Сергей Нечаев сбежал за границу.  В 1972 году он был арестован властями Швейцарии и депортирован в Россию, где приговорён к 20 годам каторги и через 10 лет умер в Алексеевском равелине Петропавловской крепости.
21 декабря 1872 года на Конной площади в Петербурге Прыжов, в числе прочих «нечаевцев», участников убийства Иванова, кроме несовершеннолетнего Николаева,  подвергся «публичной казни». Вот как описывал этот ритуал один из очевидцев: «Раздалась команда, солдаты взяли ружья на караул, и секретарь суда прочёл вслух приговор. Вслед за этим всех троих подвели к трём чёрным столбам, вдели им руки в железные висящие на цепях кольца и в таком положении прикованными продержали около получаса. Солнце меж тем уж начало всходить, и все трое привязанных жадно глядели по направлению восходящего солнца, которое, наконец, выглянуло из-за сереньких облаков и осветило печальную картину».
О дальнейшей жизни Ивана Прыжова известия весьма скудны. Известно, что после акта гражданской казни он отправлен был в Виленскую каторжную тюрьму, долгие годы каторги отбывал в Забайкалье на Петровском железоделательном заводе, известном тем, что до Прыжова здесь же отбывали каторгу декабристы, более семидесяти человек и их жёны. Но только лишь выйдя на поселение, там же в Петровском заводе Иван Гаврилович продолжил свой писательский труд: переработал и дополнил «Быт русского народа», закончил «Собаку в истории верований человека», написал «Записки о Сибири».
Скончался Иван Прыжов 27 июля 1885 года... 

                X.

Из показаний Д.В. Каракозова следственной комиссии
по делу о покушении на Александра II  4 апреля 1866 г.
                16 апреля 1866 г.

 – Когда и при каких обстоятельствах родилась у вас мысль покуситься на жизнь государя императора? Кто надоумил вас совершить это преступление?
– Эта мысль родилась во мне в то время, когда я узнал о существовании партии, желающей произвести переворот в пользу великого князя Константина Николаевича. Обстоятельства, предшествовавшие совершению этого умысла и бывшие одною из главных побудительных причин для совершения преступления, были моя болезнь, тяжело подействовавшая на мое нравственное состояние. Она повела сначала меня к мысли о самоубийстве, а потом, когда представилась цель не умереть даром, а принести этим пользу народу, то придала мне энергии к совершению моего замысла. Что касается до личностей, руководивших мною в совершении этого преступления и употребивших для этого какие-либо средства, то я объявляю, что таких личностей не было: ни Кобылин, ни другие какие-либо личности не делали мне подобных предложений. Кобылин только сообщил мне о существовании этой партии и мысль, что эта партия опирается на такой авторитет и имеет в своих рядах многих влиятельных личностей из числа придворных. Что эта партия имеет прочную организацию в составляющих ее кружках, что партия эта желает блага рабочему народу, так что в этом смысле может назваться  народною партиею. Эта мысль была главным руководителем в совершении моего преступления. С достижением политического переворота являлась возможность к улучшению материального благосостояния простого народа, его умственного развития, а чрез то и самой главной моей цели – экономического переворота. О Константиновской партии я узнал во время моего знакомства с Кобылиным от него лично. Об этой партии я писал в письме, которое найдено при мне, моему брату Николаю Андреевичу Ишутину в Москву. Письмо не было отправлено потому, что я боялся, чтобы каким-либо образом не помешали мне в совершении моего замысла. Оставалось же это письмо при мне потому, что я находился в безпокойном состоянии духа и письмо было писано перед совершением преступления. Буква К в письме означает именно ту партию Константиновскую, о которой я сообщал брату. По приезде в Москву я сообщил об этом брату словесно, но брат высказал ту мысль, что это – чистая нелепость, потому что ничего об этом нигде не слышно, и вообще высказал недоверие к существованию подобной партии.

                Дворянин Дмитрий Владимиров Каракозов.

     Великий князь Константин Николаевич (1827-1892), брат императора Александра II, был, как и многие члены императорской фамилии, на больших постах в государстве: генерал-адмирал, с 1855 по 1881 г.г. – управляющий морским министерством, с 1860 года – председатель Главного комитета по крестьянскому вопросу, в 1862-1863 – наместник Царства Польского, с 1865 по 1881 г.г. – председатель Государственного совета. В 1866 году представил на суд Государя и Государственного совета проект конституции, поэтому в среде либеральной интеллигенции сразу же прослыл либералом. Как в один голос утверждали на следствии члены “Организации”,  никакой «константиновской» партии не было, она, видимо, существовала только в воспалённых головах некоторых наиболее радикальных  «ишутинцев», о ней услышал Каракозов, воспринял это известие всерьёз, но его попросту обманули, сыграли на его чувствах. Врач Кобылин, член ячейки Худякова в Петербурге, когда там оказался Каракозов, говорил ему: «По русским законам наследником престола является старший сын императора. Но ко дню рождения нынешнего царя его отец, Николай Павлович ещё не был императором, а только Великим князем. Первым сыном Николая, рождённым после восшествия его на престол, был Константин – известный свободолюбец, сторонник конституции! Здесь, в Петербурге существует очень сильная полулегальная партия его друзей, так называемых «константиновцев». В неё входят министры, другие высокопоставленные лица. Если Александр умрёт, эта партия собирается посадить Константина на престол. Новый царь обещал дать стране конституцию и политические свободы». Об этом и писал в своих показаниях Каракозов, но эти его слова так и остались нерасследованными. И создаётся впечатление, что сделано это умышленно. Не хотелось власти привлекать к  этому делу представителей дома Романовых.
    Так всё-таки была ли в действительности так называемая «константиновская» партия, или же она существовала только лишь в воспалённом мозгу цареубийцы Каракозова? Попробуем разобраться!
     В связи с ней, этой партией,  источники называют некоего литератора Николая Дмитриевича Ножина, и все обсуждают его «загадочную» смерть буквально накануне каракозовского покушения, 3-го апреля. Об этом говорят в своей переписке врач-либерал, будущий редактор газеты «Неделя» Н.Ф. Конради и идеолог и духовный отец революционного народничества Пётр Лаврович Лавров. А  известный в 1860-е годы публицист Николай Соколов в своей «Автобиографии», якобы со слов графа Муравьёва, называет Ножина одним из “основателей «Ада» и руководителей Каракозова».
     Кто же он, этот Ножин, и почему Следственной комиссией по делу «ишутинцев» было возбуждено также дело «О кружках знакомых коллежского секретаря Николая Дмитриевича Ножина и причине его смерти»? Дело это было открыто 29 апреля 1866 года, а закончено и сдано в архив III отделения е.и.в.канцелярии  18 февраля 1867 года, т.е. его не закрывали ещё несколько месяцев после казни Каракозова и приведения в исполнение приговоров другим «ишутинцам». Видимо, к тому были веские причины, тем более, что за Ножиным было установлено негласное наблюдение ещё с сентября 1865 года, и это наблюдение было одобрено самим императором, что весьма удивительно для такого, казалось бы незначительного лица, как какой-то малоизвестный литератор.
     Итак, Ножин Николай Дмитриевич, из семьи богатых помещиков.  Учился в одном из самых привилегированных учебных заведений России - Александровском лицее, недолго служил, вышел в отставку с чином X класса. На идеологической почве рассорился с родителями и уехал за границу.  Там сблизился с русскими революционерами-эмигрантами, а более всего сошёлся с Михаилом Бакуниным, величайшим анархистом. Вернувшись в Россию в начале 1865 года, сотрудничал с различными журналами либерального толка. Вот как описывает его Николай Михайловский, в ту пору  студент Петербургского института горных инженеров, а впоследствии один из известнейших идеологов народничества: «Представьте себе молодого человека лет двадцати четырёх-пяти, среднего роста, очень худого, чуть-чуть сутулого, с узкими и низенькими плечами, с волосами серо-пепельного цвета, жидкими и мягкими, такого же цвета маленькими усами и едва пробивающейся бородёнкой, длинным носом и неопределённым цветом лица… Глаза у него были голубые и поражали по временам необыкновенною живостью и блеском, а по временам такой упорной сосредоточенностью, что она казалась почти тупостью… Он лето и зиму носил одну и ту же трёпаную и засаленную шотландскую шапочку без подкладки и клетчатый, чёрный с зелёным, плед».
     В деле Ножина имеется вот такая справка: «В сентябре 1865 г. за Ножиным и лицами, кои по наблюдении полиции заявили своё учение о нигилизме, повелено иметь негласно бдительный надзор с тем, чтобы местное начальство, в случае надобности, принимало против них более строгие административные меры в пределах предоставленной власти». И документ сей, касающийся обычного мелкого чиновника X класса (коллежский секретарь) «высочайше одобрен», т.е. просмотрен и утверждён самим императором! Вот это и удивительно! Те, кто связан был с Ножиным, вольнодумные молодые люди, были известны властям и следственной комиссии:  Худяков, Михайловский, Курочкин и другие. Но, видимо, была ещё какая-то политическая группа, которую поостереглись называть открыто власть предержащие. Возможно, это те младшие морские офицеры, участвовавшие в тайном революционном кружке Ножина, о которых упоминалось в рапортах негласных осведомителей. Так, полицейский офицер Проценко в своём рапорте, который впоследствии найден исследователями в папке с делом Николая Ножина, он пишет: «Кажется, в январе месяце 1866 года, проезжая мимо дома, где в это время проживал Ножин, я увидел ярко освещённые окна и, будучи знаком с квартирной хозяйкой, решил зайти. При входе в коридор я увидел на вешалке очень много верхнего платья штатского, а в том числе несколько военных и юнкерских шинелей морского ведомства. Я поинтересовался у хозяйки, что это за веселье? Она ответила:
     - Да квартирант наш, студент Ножин новоселье справляет!
     Но увидев мой полицейский мундир, все гости стали быстро расходиться. Мне это показалось весьма удивительным, а посему и докладываю об этом странном случае».
     Людьми в морских шинелях серьёзно заинтересовался один из основных следователей по делу «ишутинцев» Васильчиков.    Связь здесь определена, видимо, следующим образом: так как Великий князь Константин Николаевич был генерал-адмиралом и морским министром Российской империи, то не исключено, что он или организатор, или идейный вдохновитель тайного общества. Однако истина уже никогда не узнается – Ножин благополучно скончался от тифа 3 апреля 1866 года, Худяков от этом всегда молчал, а Михайловский в своём биографическом романе «Вперемежку», где Ножин выведен под именем Дмитрий Бухарцев, писал: «Он умер при таких странных и до сих пор не вполне для меня ясных условиях…». Следователь Васильчиков, казалось, рьяно взявшийся за информацию о морских шинелях, почему-то вдруг охладел к этой теме, не пытался даже установить имена присутствовавших на той вечеринке. По всей видимости, получил соответствующее указание сверху.
     А по столице поползли слухи, что недаром присутствовавшие при покушении племянники императора герцог Лейхтенбергский и принцесса Баденская тотчас же рванулись на заседание Государственного совета, где председателем был Великий князь Константин. Шептались, что Великий князь ждал вестей о покушении, нарочно затягивал заседание, чтобы в случае удачного завершения дела, тотчас же провозгласить себя регентом, а может и императором. А возможно, всё это небылицы, кто знает?
     Однако, дыма без огня не бывает, и может быть недаром следователь, гвардейский капитан Васильчиков усиленно допытывался, куда исчезал Ножин за несколько дней до покушения Каракозова, на последней неделе Великого поста? Сохранилась только одна запись о том, что ездил Ножин в Петергоф, где пробыл четыре дня. А может быть, посещал он в эти дни Стрельну, резиденцию Великого князя Константина Николаевича? Во всяком случае, все письменные показания свидетелей, опрошенных капитаном Васильчиковым об этом факте, из дела исчезли и вряд ли теперь найдутся! А посему и внезапная смерть литератора Николая Ножина вызывает некоторые подозрения! Но мы, спустя полтора столетия, едва ли об этом узнаем! И на основной вопрос: «А была ли такая партия?», тоже нет ответа.

В стране после покушения Каракозова и разгрома тайной «Организации» для думающих, либеральных людей наступили тяжёлые времена.   Закрыты наиболее радикальные журналы «Современник» и «Русское слово». Борьба с нигилизмом и крамолой порой принимала смешные и уродливые формы: высочайшим указом запрещалось женщинам носить короткие волосы, а мужчинам – длинные. За нарушение данного запрета брали подписку в том, что виноватые впредь не будут носить эти явные признаки вольнодумства, в противном случае их ждёт арест и ссылка. Графу Петру Андреевичу Шувалову, шефу жандармского корпуса и личному другу императора Александра II предписывалось жёстко искоренить крамолу и всяческое легкомыслие. Это о нём в 1867 году написал Тютчев:

              Над Россией распростёртой
              Встал внезапною грозой
              Пётр по прозвищу четвёртый
              Аракчеев же второй.

     В ходе следствия по делу «ишутинцев» и выстрела Каракозова выявились грубейшие просчёты в организации охраны императора и августейшей фамилии. Солдаты из дворцовой стражи,  охранявшие царя в день покушения, с благоговением взирали на Государя, и совершенно не следили за толпой народа возле решётки Летнего сада. Один из них держал царскую шинель, второй подсаживал царя в карету. Это были, по сути, не охранники, а обычная обслуга. Впрочем, им и нельзя поставить в вину то, что случилось покушение, потому как до того момента русские цари: и Павел I, и его сыновья Александр и Николай, вольно ходили по улицам столицы, не боясь за свою жизнь. И Александр II, памятуя, как гуляли по столице его предшественники, тоже любил одиночные прогулки, особенно в Летнем саду, даже не помышляя, что кто-то может на него покуситься.
Но выстрел Каракозова всё изменил. Если раньше при выездах императора его сопровождали конные казаки из Собственного Его Императорского  Величества конвоя, не охрана, а скорее, почётный эскорт, то после покушения за дело взялся сам новоиспечённый обер-полицмейстер, управляющий Третьим отделением е.и.в. канцелярии граф Шувалов Пётр Андреевич. Террору против августейших особ он противопоставил совершенно иные, более действенные методы охраны для обеспечения их физической безопасности. На всём маршруте императора по городу выставлялись усиленные полицейские посты, в Зимнем дворце постоянно дежурили три-четыре десятка специально обученных чинов полиции.  С подачи  петербургского градоначальника Ф. Трепова было создано специальное подразделение, так называемая «охранительная полиция», обладающая навыками личной охраны особо важный персон. Её созданию придан был особо секретный характер. Чины этой службы исполняли свои обязанности в гражданском платье, никто, даже члены их семей не имели права знать, где и как служат их близкие. Граф Шувалов – человек жёсткий, требовательный, так сумел наладить эту работу, что при нём на императора не было совершено ни одного покушения. Впрочем, одно покушение было, но за пределами Российской империи, в Париже, столице Франции, но там Шувалов за охрану императора не отвечал, она была дана на откуп французским охранным и секретным службам.
Император российский Александр II был потрясён покушением Каракозова на его священную особу. О считал, что исполнил главное дело своей жизни – отменил крепостное право, и думал, впрочем, весьма обоснованно, что народ российский должен быть ему благодарным за это великое дело. И не только современники, но и потомки. Но, как оказалось, есть в государстве люди, считающие эту реформу обманом, и есть горячие головы, желающие мстить Государю за то, что он сделал что-то не так, как-бы им хотелось…

                XI.
   
     Общественная мысль в России, несмотря на все невзгоды, неурядицы, столкновения мнений в революционно-демократическом лагере, репрессии со стороны власть предержащих, в эти годы развивалась невиданными темпами. Чернышевский и Добролюбов были источником и вершиной новой революционной идеологии, но не только они определяли эту идеологию. Революционный демократизм, это не голая схема, не абстрактная теория, а живые люди, современники революционных процессов. И небывалый высокий уровень революционной духовности 1860-х годов нёс в себе и трагическое переосмысление действительности. «Хождение в народ» не приносило тех результатов, которых хотели добиться революционные демократы, крестьянство слабо откликалось на потуги их развития в революционном смысле. И  мысли революционеров всё более и более склонялись к террору.
     Некоторые, наиболее трезво мыслящие деятели из стана революционных демократов осудили каракозовское покушение. Так например, Александр Иванович Герцен писал: «Только у диких и дряхлых народов история пробивается убийствами». Но в лагере революционеров-народников всё более набирало силу направление крайне правое, всё более зрела мысль, что только с уничтожением монарха возможны радикальные изменения в российском обществе. Вообще всё развитие русского народничества проходило следующим образом: сначала пропаганда среди простого народа, прежде всего крестьян в соответствии с указаниями и мыслями Петра Лавровича Лаврова, на втором этапе в ход пошли идеи Михаила Бакунина об агитации крестьян на бунт беспощадный, и наконец – тайный заговор небольшой кучки отчаянных революционеров с целью захвата власти, физическое уничтожение власть имущих, переход к революционному переустройству общества на началах равенства и справедливости по Ткачёву и Сергею Нечаеву.

     У российского императора Александра II воистину необычайная и трагическая судьба. Он, старший сын третьего сына императора Павла I, казалось бы, ну никак не мог претендовать на русский престол. Были ведь у императора Павла старшие сыновья Александр и Константин. Но судьба распорядилась таким образом,  что у обоих не было наследников мужского пола, которые могли бы, в соответствии с актом о престолонаследии от 5 апреля 1797 года, претендовать на российскую корону. И после смерти Александра I и отказа от престола его брата Константина, императором стал Николай I, отец Александра II. Сразу после рождения Александра его мать, Александра Фёдоровна, верившая, как и многие в то время, в пророчества, пригласила во дворец предсказателя, знаменитого тогда юродивого Фёдора. Тот изрёк: «Берегите наследника! Великим станет государем, народ освободит! Шесть раз придёт смерть за ним, забрать не сможет, только в седьмой раз заберёт. И помрёт он в красных сапогах…». Предсказание юродивого свершилось в точности – Александр стал императором. Потом ещё несколько предсказателей подтверждали – шесть смертей избежит он.  Последним был шаман из Тобольска,  заявивший то же самое. И император уверовал в свою судьбу, жил свободно, на охрану не особенно уповал, ездил по стране и Европе.   А предсказание сбывалось – покушения шли одно за другим.
     Через год после каракозовского покушения в мае 1867 года император с официальным визитом прибыл во Францию. В честь него на парижском ипподроме состоялся военный парад, на котором он присутствовал с французским императором Наполеоном III. С парада в Елисейский дворец они возвращались в открытой коляске. Их приветствовали ликующие толпы парижан. И вдруг в районе Булонского леса из толпы выбежал молодой мужчина с пистолетом и дважды выстрелил в Александра. Но тут как и в случае с Каракозовым, стрелявшего подтолкнул полицейский офицер, стоявший в оцеплении. Пули прошли мимо и попали в лошадь. Террориста задержали на месте преступления, им оказался молодой поляк Антон Березовский. На следствии он сказал, что хотел отомстить за подавление восстания в Польше  1863-1864 годов. Как и другие фанатики,  он был готов идти на смерть во имя освобождения родины. Приговорённый к каторге в Новой Каледонии, Березовский прожил там ещё более сорока лет.
     В России после покушения Каракозова, разгрома ишутинской «Организации» и «Земли и воли» Чернышевского и Серно-Соловьевича, революционно настроенной молодёжи пришлось начинать всё сначала: организацией кружков самообразования, пропаганды социалистических идей среди студентов, фабричных рабочих и крестьян. Пропагандистов арестовывали и судили как политических преступников. Самым большим и известным судом над ними был «Процесс 193-х».  В 1876 году создана организация профессиональных революционеров - вторая «Земля и воля». В ней, также, как и в ишутинской «Организации» образовалось два крыла: одни стояли за эволюционное преобразование русского общества, а вторые за индивидуальный террор.
     2 апреля 1879 года совершено третье покушение на императора членом общества «Земля и воля» Александром Соловьёвым. Он приблизился к Александру II, когда тот совершал свою ежедневную прогулку, стрелял пять раз, но ни одна пуля не достигла цели. Говорят, что Соловьёв был типичным фанатиком, до покушения ни разу не державшим в руках оружия. Но был повешен, как и Каракозов.
     Летом того же 1879 года в «Земле и воле» произошёл исторический раскол. Были образованы две организации-антагонисты: «Чёрный передел», который возглавил Георгий Плеханов и «Народная воля» Андрея Желябова, Софьи Перовской, Николая Кибальчича. Основной задачей «Народной воли» стало цареубийство. Решили не повторять покушений с использованием огнестрельного оружия: очень уж велик элемент случайности, стрелков высокого класса среди террористов, в те времена, как правило, не было, а подготовка их дело долгое и ненадёжное. Кто-то предложил более действенный способ – взрыв бомбы. Постановили взорвать царский поезд, когда августейшее семейство будет возвращаться с отдыха в Крыму. Первая попытка не удалась – поезд изменил маршрут. Не удалась и вторая попытка. Андрей Желябов не сумел взорвать бомбу, заложенную под рельсы: провода электрического взрывателя он соединил, но взрыва по неизвестной причине не произошло. Но террористы, естественно, не успокоились. Сделали с большим трудом и опасностью быть разоблачёнными, подкоп на Рогожско-Симоновой заставе, неподалёку от Москвы, установили бомбу и стали ждать. Они знали, что царский поезд состоит из двух составов: один для царского семейства, а второй для багажа. Причём состав с багажом шёл всегда первым. Однако  паровоз багажного состава сломался и вперёд прошёл поезд с царём и его семьёй. Бомба в этот раз взорвалась, однако под четвёртым вагоном второго состава. Министр двора граф Адлерберг, побывав на месте взрыва, впоследствии писал, что от двух взорванных вагонов остался «мармелад какой-то». А император, выступая по этому случаю в Кремле перед представителями всех сословий, говорил с досадой:
     - Что я им сделал, этим несчастным? Почему они преследуют меня? Мне кажется, я не заслужил этого! Надеюсь, что общество российское поможет мне  остановить заблуждающуюся молодёжь на том пагубном пути, на который люди злонамеренные стараются её завлечь.
     Но факты говорят о том, что не только молодёжь заблуждалась в те годы. И если народ в России и не сочувствовал террористам, то оставался безучастным к происходящему. К примеру, когда правительством был объявлен сбор денежных средств на строительство часовни в честь чудесного спасения Помазанника божьего, то и за целый год  удалось собрать сумму такую незначительную, что и говорить-то о ней было смешно. Царь, по-видимому, оставался один на один со своими убийцами-фанатиками.    
     5 февраля 1880 года  прогремел взрыв в Зимнем дворце. В то время там производился ремонт подвалов и винных погребов, которые находились прямо под царской столовой.  Одним из плотников и столяров, производивших ремонт, был Степан Халтурин, крестьянин, совсем недавно принятый в революционную организацию. Днём он усердно трудился над облицовкой винного погреба, а ночами приносил и умело маскировал среди строительных материалов и конструкций мешки с динамитом. Заговорщики узнали, что на 5 февраля 1880 года назначен ужин, на котором должны были присутствовать все члены императорской семьи во главе с Александром II. Взрыв прогремел в 18 часов 20 минут, но ужин ещё не начался, на него опоздал принц Гессенский и его ждали. Во время взрыва император находился возле комнаты охраны, неподалёку от столовой. Из высочайшей фамилии никто не пострадал, были убиты только 10 солдат и ранены 80 из Финляндского полка, которые дежурили в этот день во дворце и несколько дворцовых служителей. Принц Александр Гессенский впоследствии вспоминал: «Пол поднялся, словно под влиянием землетрясения, газ в галерее погас, наступила совершенная темнота, а в воздухе распространился невыносимый запах пороха или динамита. В обеденном зале – прямо на накрытый стол – рухнула люстра».
     Царь присутствовал на похоронах погибших при взрыве солдат, стоял молча, склонив голову. Только в конце траурной церемонии негромко сказал стоявшим позади него свитским:
     - Мне кажется, что мы там ещё, на войне, под Плевной.   
     И всё-таки 1 марта 1881 года император российский Александр II был убит революционерами-террористами из «Народной воли». Об этом злодейском преступлении написаны тысячи и тысячи страниц, а посему скажем об этом более-менее кратко. Гибель невинных людей могла разрушить ореол героизма и романтики, особенно среди молодёжи, студентов и интеллигенции, созданный вокруг революционеров в русском обществе. Поэтому они в корне изменили тактику: отказались от взрывов на железной дороге и во дворцах. Решили взорвать или заколоть царя кинжалом во время его передвижений по столице в коляске, таким образом значительно сократить или вообще свести «на нет» возможность случайных жертв. Заговорщики знали, что царь регулярно выезжал на смену караула в Михайловском манеже. Этим и воспользовались.
     Четверо – Игнатий Гриневицкий, Николай Рысаков, Алексей Емельянов, Тимофей Михайлов 1 марта ждали условного сигнала от Софьи Перовской, по нему они должны были бросить бомбы в царскую карету. Софья просигналила – взмахнула платком. Бомбу бросил Рысаков, стоявший всех ближе. Раздался взрыв, карета остановилась. Однако царь не пострадал, и вместо того, чтобы скорее покинуть место покушения, пожелал увидеть схваченного охраной Рысакова. В тот же миг Гриневицкий бросил вторую бомбу прямо под ноги Александра II. Взрывная волна раздробила ноги царя в красных сапогах. Когда к нему подбежали, он был весь залит кровью но ещё дышал. Прошептал очень тихо: «Отвезите меня во дворец, там хочу умереть». Смерть императора наступила в 15 часов 35 минут 1 марта 1881 года. Примерно в то же время скончался Игнатий Гриневицкий, убитый своей же бомбой. Террористы-убийцы Перовская, Желябов, Кибальчич, Михайлов, Рысаков повешены 3 апреля 1881 года в Санкт-Петербурге на Семёновском плацу.

                XII.

     История, как говорят, не любит сослагательного наклонения. Однако в случае с убийством императора Александра II вполне закономерно сказать – «если бы». Если бы не случилось этого убийства, то, возможно, история русского государства и русской монархии пошла бы по другому пути. И была бы у нас конституционная монархия, как в Англии, например. И всё потому, что в месяцы, предшествовавшие покушению 1 марта, российская верховная власть активно и целенаправленно работала над новым, невиданным ранее у нас законодательством, ныне известным как Конституция Лорис-Меликова.
     Уже после разрушительного взрыва в Зимнем дворце в феврале 1880 года, волею императора была создана Верховная распорядительная комиссия, во главе которой поставлен граф Михаил Тариэлович Лорис-Меликов, военный и государственный деятель, генерал от кавалерии и генерал-адъютант, герой Крымской кампании и русско-турецкой войны 1877-1878 г.г. В состав комиссии вошли член Государственного совета Победоносцев Константин Петрович, Светлейший князь Имеретинский, статс-секретарь М.Каханов. Кроме них к работе комиссии привлекались тайные советники М.Ковалевский, И.Шамшин, П.Марков, действительный статский советник С.Перфильев, генерал-майоры П.Черевин, М.Батяков.   Эта комиссия  должна была досконально разобраться в произошедших покушениях, настроениях в российском обществе и ответить на два принципиальных, основополагающих вопроса:
1) В чём заключаются причины террора и недовольства людей положением в государстве?
2) Какие необходимо применить меры для борьбы с инакомыслием, народничеством и террором?
В конце августа, утомлённый физически, а ещё более духовно,
император отправился на отдых в Ливадию вместе со всем семейством, но и оттуда пристально следил за состоянием дел в государстве. Часто призывал членов распорядительной комиссии для отчёта. Но фактически вся власть в России в это время сосредоточилась в руках Лорис-Меликова. Он получил почти диктаторские полномочия. По его приказу по губерниям были отправлены чиновники Правительствующего сената с заданием: выяснить, глубоко ли проникли к крестьянам идеи пропагандистов-народников, выяснить, почему приходят в упадок крестьянские хозяйства, чем недовольны российские селяне, освобождённые от крепостной зависимости.
     На одном из докладов императору по результатам этих поездок Лорис-Меликов  говорил:
     - Я пришёл у глубокому убеждению, что причины террора и недовольства населения империи заключаются не в желания уничтожить монархию, а в том, что либеральные реформы начала 1960-х годов либо тормозятся, либо полностью свёрнуты. В результате этого, молодёжь в стране, не видевшая воочию крепостного права и его безобразий, обратила своё негодование на реформаторов и неполноценные реформы, беря для себя за образец пришедшие из-за границы социалистические идеи.
      И действительно, после 1861 года в стране ничего не изменилось. И главное – не был решён земельный вопрос! Крестьянам, как правило, выделяли небольшой участок земли, мало пригодный для землепашества, и который не мог обеспечить их пропитанием, либо за землю предлагалось заплатить выкуп, неприемлемый для большинства крестьян. Этим обстоятельством и воспользовались пропагандисты, возбуждая в народе отторжение от царской власти. Кроме того, озлобление в обществе вызывали и жёсткие полицейские мероприятия, с помощью которых правительство пыталось погасить народное недовольство. В 1880 году под полицейским надзором состояло более тридцати тысяч человек, в большинстве студенты, молодёжь. И ещё цензура. В книгах и журналах вырезали всё, что хотя бы в малейшей степени указывало на пропаганду. Доходило до смешного: под словом «заря» в стихотворении цензоры усматривали революцию. Частная корреспонденция вскрывалась беспощадно на почте, всюду выискивали крамолу.
     Комиссия Лорис-Меликова попыталась лишить инакомыслящих поддержки общества. Царю было предложено:
- возобновление реформ, начатых в начале правления Александра II, и не доведённых до конца;
- проведение дополнительных экономических реформ, которые должны были эффективно сказаться на внутренней политике России;
- все слои общества должны иметь возможность в получении более качественного образования, медицинской помощи, сформировать большие свободы для научных обществ и университетов;
- верховная власть и все законодательные инициативы в государстве по-прежнему должны исходить исключительно от императора;
- в обсуждении законодательных инициатив должны принимать представители всего общества, а не только его высших слоёв.
     Последние пункты, наиболее важные и принципиальные, по сути говорили о том, что власть монарха в России является для страны единственно правильной и незыблемой. Проблема заключалась только в том, как считал граф Лорис-Меликов, что в обсуждении реформ не принимало участие большинство населения страны, а только дворянская верхушка. Поэтому, по Лорис-Меликову, качества и их эффективности позитивных изменений можно достичь, только если в них будут заинтересованы, примут участие в их принятии широкие слои русского общества, в том числе земства,  города и крестьянские общины. По его мнению, в отсутствии этого и заключалась проблема непонимания и неприятия крестьянской реформы 1861 года. К этому, т.е. широкому обсуждению законодательных актов государства и должна была создавать условия новая Конституция, которую тотчас же прозвали «Конституцией сердца».
     Конечно, это было далеко до западных конституций. Лорис-Меликов считал, что, к примеру, создание  парламента в России неприемлемо, парламентская или конституционная монархия губительна. Однако даже его осторожные шаги в сторону либерализации законодательства и демократизации структуры власти вызывали острое неприятие наследником престола, будущим императором Александром III и его окружением. Более всех противился нововведениям Победоносцев Константин Петрович, русский правовед и религиозный деятель, с 1880 года обер-прокурор Святейшего Синода. Наследник, под влиянием Победоносцева, которого уважал еще с юных лет, когда тот был у него преподавателем законоведения, весьма враждебно относился к идее конституционной реформы. В этом его поддерживала и значительная часть императорской фамилии, которая понимала, что несмотря на заверения Лорис-Меликова, по сути новое законодательство означало поворот в сторону окончательного и весьма скорого принятия полноценной  Конституции, то есть ограничения самодержавной власти.
   Тем не менее, проект был представлен императору 28 января 1881 года. Император изучал его около месяца и в конце февраля поставил на документе положительную резолюцию. Окончательное утверждение Конституции Лорис-Меликова должно было состояться 4 марта 1881 года, однако 1 марта произошла невиданная доселе трагедия. Император российский Александр II «почил в бозе».
     Несмотря на то, что императора не стало, заседание 4 марта всё-таки состоялось, однако согласия на нём уже не было и по настоянию Победоносцева решение по документу отложено. Новый император Александр III, напуганный, а ещё более озлобленный злодейским убийством отца, отказался от всех реформ, лишил всех государственных постов графа Лорис-Меликова, приблизил к себе Победоносцева Константина Петровича, обер-прокурора Святейшего синода, который писал впоследствии: «Кровь стынет в жилах у русского человека при одной мысли о том, что произошло бы от осуществления проекта графа Лорис-Меликова и друзей его». И уже 29 апреля 1881 года издан манифест «О незыблемости самодержавия». Ещё 6 апреля Победоносцев писал императору: «Час страшный и время не терпит. Или теперь спасать Россию и Себя, или никогда…». И в манифесте было записано: «Низкое и злодейское убийство Русского Государя, посреди вернаго народа, готоваго положить за Него жизнь свою, недостойными извергами из народа, - есть дело страшное, позорное, неслыханное в России и омрачило всю землю нашу скорбию и ужасом. Но посреди великой Нашей скорби Глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело Правления в уповании на Божий Промысел, с верою в силу и истину Самодержавной Власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на неё поползновений».
     Газета «Московские ведомости», одна из старейших в России, созданная Указом императрицы Елизаветы Петровны при Московском университете, редактором которой в год убийства Александра II  был небезызвестный Катков Михаил Никифорович, писала 4 марта 1881 года:
     «Не будем самообольщаться, не будем сваливать всю вину на кучку ошалелых мальчишек. Мы сами ещё более виноваты. Мы вскормили эту среду, среди нас они выросли, мы её поддержали нашей дешевой  насмешкой, легкомысленным, детским отношением ко всем основам общественной жизни… Мы оставили наших детей на произвол всяких веяний, и нашим молчанием давали этим вздорным веяниям укореняться… Могли ли мы в таком положении сохранить свой законный авторитет? Естественно, нет. Мы выпустили его из рук, и он перешёл к болтунам, фразёрам, якобы несущим последнее слово науки и прогресса, и чем менее смысла и нравственного достоинства имело это слово, тем казалось оно истиннее, патентованнее. Гоняясь за разными видами либерализма, не понимая сущности свободы, мы попали в самый худший вид рабства – духовное рабство со всеми его последствиями. Оно развило в нас присущие ему пороки: трусость, лицемерие, угодливость, бесхарактерность… Мы потеряли естественность и самостоятельность, мы перестали быть самими собой… Дошло до того, что люди стыдятся лучших своих чувств и, если эти чувства проскальзывают в них по неизбежной потребности натуры, торопятся как можно скорей задушить это отсталое, несвоевременное проявление».
     Мудрые слова и мысли! Однако, как всегда они приходят к нам, русским людям, задним числом, когда и время-то и дела наши назад уж не поворотишь!
     Охота на императора Александра II, начатая Каракозовым,  окончилась его гибелью. И по всему, бомба, брошенная Гриневицким, не дала России пойти по пути цивилизованного прогресса, не дала сделать первый шаг к конституционной монархии, а далее, возможно, и к республиканской форме правления страной. Но случилось то, что случилось! После Лорис-Меликова не было в России человека его масштаба, того, кто бы также полагал, что государственные задачи должны решаться  большинством общества. И проект Конституции его имени был забыт на долгие годы. Впервые он был опубликован в 1904 году в Берлине вместе с частной перепиской графа.
     А что же Россия? А она пошла по пути самому неправедному, приведшему к насильственному свержению самодержавия, к революциям, кровавым и сметающим всё на своём пути, к братоубийственной Гражданской войне и интервенции иностранных держав, набросившихся на слабую несчастную Россию, как коршуны на падаль, желающих разорвать  и поделить между собой её  остатки. И даже теперь, по прошествии более ста лет многие потомки русских людей, покинувших тогда Родину, в неё не вернулись. И даже теперь Россия собирает своих сынов-эмигрантов и просит у них прощения…
     Путь, по которому идёт страна, тяжёл и тернист, но, будем надеяться, что на этом пути в России не будет больше ни революций, ни террора!