Азбука жизни Глава 5 Часть 116 В предверии Нового

Глава 5.116. В преддверии Нового года

В гостиной у Ромашовых тепло, шумно и по-семейному уютно. Валек, с горящими глазами и тем особенным вдохновением, которое бывает только у молодости, читает вслух отрывок из моей «Исповеди». Слова, написанные когда-то давно, звучат сейчас по-новому — острее, горше, но и с какой-то щемящей ностальгией по той, уже почти невозможной, честности.

«— Вика, не приставай к деду! Сама же описала его в «Исповеди», доказывая, что он не мог бы опуститься до лжи при самых чрезвычайных обстоятельствах.
— Я с детства рос на натуральных продуктах. Родители жили скромно, но достойно.
— Иначе бы их, Сергей Иванович, не сослали, как кулаков, с мест, где их предки жили веками…»

Текст льётся, оживляя в памяти те давние, такие важные разговоры. Разговоры о корнях, о принципах, о том, что значит жить по совести в мире, который эту совесть давно сдал в утиль.

«— Борис Яковлевич, эти мысли — подтверждение тем первоисточникам, из которых я узнавала настоящую историю России. Разве бы один человек мог уничтожить миллионы, если бы в обществе не было жестокости? Сколько было палачей всегда в истории… как и сегодня.
— Это неизбежно, когда бездарность захватывает власть. Они ничего предложить не могут, кроме разрушения…»

Валёк читает про колбасу, которая не пахнет мясом, про «рыночную экономику» как способ обогащения для одних и выживания для других, про то, как Сергея Ивановича щемило сердце при виде людей, приезжавших на уборку клубники с вечера, чтобы хоть как-то прокормиться.

«— Что же это за страна, которая в основной массе поставлена на колени? А как живут пенсионеры и учителя! Мне часто с ними приходится беседовать. Сколько замечательных специалистов приезжают ко мне, предлагая свои услуги. Среди них есть инженеры, которым цены нет, а им некуда приложить руки…»

Сергей Ивановича в тексте уже не остановить, и в реальной гостиной все сидят, затаив дыхание. Это не просто воспоминание — это диагноз, поставленный много лет назад, и, увы, не утративший актуальности.

— Браво, девочка! — восклицает кто-то, когда Валёк заканчивает.

— Дед, она всю правду сказала о тебе! — смеётся Влад.

— Влад, самое забавное, — вступаю я, — когда я этот текст показала первому редактору, а потом… тому самому олигарху, второй получил куда большее удовольствие. Но с брезгливостью предупредил, чтобы я больше не описывала «рыночную экономику» России того времени. А редактор тогда сказал, что пройдут годы, и я сама иначе буду воспринимать эту «Исповедь».

— Он, Виктория, оценивал твоё будущее, как истинный специалист, — кивает Сергей Иванович. — Как и те, кто в Союзе писателей сразу тебя признал. Они умели видеть зерно.

— Я уже и сама об этом догадалась, Сергей Иванович, — улыбаюсь я. — Тем более сейчас, когда с таким восторгом читал мой дружок и ваш правнук.

Настроение в комнате мгновенно меняется, становится светлее, праздничнее.
— Викуль, а Вероника прилетит на Новый год?! — спрашивает кто-то из ребят. — Мы уже распределили роли с ребятами!

— Как же без моей сестрички? — смеюсь я. — 19 декабря прилетают все из Торонто!

— Здорово! — радуются хором.

— А тебе мало нас? — с напускной обидой спрашивает Влад.

— Влад, вы уже будете на втором плане, — подмигиваю я. — Детки нашу Нику раскрутят так, что всем мало не покажется.

— Ой, Виктория, боюсь, что и их папочки им не уступят в азарте, — смеётся Надежда.

Вересов, стоя у двери, смотрит на всю эту суету с той самой, мягкой, мужской улыбкой. Он торопит — пора возвращаться в Москву. Но я вижу, как его глаза светятся — не меньше, чем у Валька. Он радуется. Радуется не просто приезду родных, а этому шуму, этому оживлению, этому предвкушению праздника, который соберёт всех вместе. После таких разговоров, после таких воспоминаний — это особенно важно. Чтобы печальная правда прошлого не затмила радость настоящего и надежду на будущее. Чтобы дети смеялись, взрослые улыбались, а «Исповедь» оставалась где-то там, на полке, — как напоминание, но не как приговор.