Смерть Помоны. тетрадь пятая

Дорогой Бернар. Я знаю, ты меня не простишь. Сейчас, оглядываясь на прошедшее я спрашиваю себя со стыдом и болью. Стоила ли эта женщина нашей дружбы? Я противился, поверь мне, я боролся с собою! Я знаю, почему ты любишь нет, любил её. Я тоже любил люблю её. Мне было жаль тебя, когда я узнал, что она изменяет тебе с этим ничтожным де Бовуаром, а до него – стоит ли перечислять. Со всеми твоими гостями кроме меня…
Я решил выследить её и открыть тебе глаза. Я не знал тогда, отчего боль и злоба грызут меня, когда я вижу её томно прижавшейся к де Бовуару.  Этому напомаженному идиоту. Я думал – то оскорблены мои дружеские чувства к тебе. Что меня бесит, как она бесчестит твое имя. А я ведь твой лучший друг… был. И вот, как то после полуночи, я следил за её дверью. И вдруг я услышал, скрежещет открываемое окно! Я понял, что меня одурачили! И ворвался в её спальню. Но там никого не было кроме нас с ней… Она стояла у открытого окна в коротеньком лифе и прозрачных панталонах… Ох, я знаю, такое нельзя писать обманутому мужу  но почему она у тебя– не спит не спала в нормальной длинной сорочке…
Я подбежал к окну, чтобы посмотреть, не бежит ли по саду этот негодяй, её любовник. Она не отскочила, не завизжала, не спряталась за пологом. Нет. Я отстранил её чтоб выглянуть в окно и высунулся по пояс, но никого не увидел. Мне показалось… но я могу и ошибиться… Нечего тянуть, так и знай – она запустила руки мне в штаны обняв меня сзади… Чёрт побери, я мужчина а не евнух! В общем, я пал… Не буду оправдываться – я так и не ушёл от нее в ту ночь…. И вернулся на следующую. Но  эта тигрица, эта гиена. Она вскоре пресытилась мною. Я стал для неё одним из многих её прошедших увлечений, Сатана ей в…! Б,,, я собирался объясниться с тобой, и увезти её. Я верил, что она любит меня. Я строил планы получить для неё развод, написал прошение об этом папе. Счастье что не отправил. Дьявол меня побери, иногда мне хотелось убить тебя! Но чаще – её.
Всего лишь несколько ночей хватило ей со мною. Затем  она стала флиртовать с Федерико д’Англюром, этой скотиной. Поистине эта женщина недостойна той красоты которой неизвестно зачем наделил её Создатель.  Она стала избегать меня. Она говорила что боится, вдруг ты узнаешь. Что ей нехорошо после родов. Что… ты сам знаешь все эти отговорки, Ведь и ты их от нее слышал не раз, не так ли? Я вновь начал следить за ней. И не раз я ловил намёки на её связь с д’ Англюром. Но неопределенность терзала меня своими хищными когтями. О, как ты смог прожить с нею целый год? Неужели ты не знал мук ревности?
Но этот вечер настал наконец. Я не видел её весь день. Отговорившись нездоровьем она не выходила из своих покоев. В угрюмом раздумье мерил я шагами комнаты замка – одну за другой. И ноги сами принесли меня в кабинет злосчастных принцесс. Мне хотелось взглянуть на Флору. И я ее увидел, о да, и ещё как! Она стояла у стены, прислонясь к своему портрету –намеренно или нет, - я думаю, её это возбуждало. Стояла на одной ноге, а другую она закинула на его шею. Ты знаком с  этой позицией? Цапля называется. Увидев меня, она вскрикнула, а он обернулся. Вот за что мне стыдно – мне следовало вызвать его по всей форме, и убить с соблюдением всех приличий. Но этот подонок не прекратил своего занятия! Он стоял как прикованный к ней. Олицетворяя собою аллегорию к словам «да будут двое одна плоть».
Затем помню себя уже стоящим в растерянности подле них. Когда багровая пелена перед моими глазами рассеялась.  Рука моя сжимала окровавленную шпагу… Я не жалею о том что я сделал… Но это должен был сделать ты, не я. Из оцепенения меня вывел твой вопль. Бернар, как ты там? Ты завопил как грешник в аду и рухнул перед нею на колени.
Ты не поверишь, но я и вправду волнуюсь за тебя. Да, я поступил подло с тобою. Я оказался не лучше всех  этих презренных подонков. Ты вправе требовать удовлетворения. Если так – пиши мне по адресу что на этом конверте. Я приеду, и ты вправе будешь убить меня любым оружием по твоему выбору. Но совесть не позволит мне защищаться, и потому дуэль с тобою для меня верная гибель. Дорогой Бернар, я униженно прошу тебя сохранить мне жизнь.  Не хочется мне погибнуть именно от твоей руки и…. по этому поводу. Из за неё. Прощения же я у тебя не прошу, ибо нет мне прощенья.
Твой бывший друг
Эйтор Энрике Хоакин Жуан Рамон де ла Палома Касадо эль Лакуайо-Херера де Вон Ланд.
14 октября 1658 года
Жиль! Почему хозяин твой не ответил мне? Жив ли он и в добром ли здравии?
Э Э Х Ж Р де ла П К эЛХ дВЛ
20 янавря 1659 года
Ох и чуял жеж я неладное и очень боялся как бы чего не вышло.  Заметил я что мадам то господина Бернара в свою спальню не пускает. То она видите ли за будущего младенца беспокоится а потом она видите ли еще не оправилась после рождения  малышки Сандры. Оно пожалуй я б и поверил, но почему всё то ей плясать не мешало? И стали мы с господином бароном за ней послеживать. Взгляд у него стал тревожный, повадки беспокойные. Схуднул он, голубчик мой и с лица спал. Даже стихи писать перестал. Всё бродит то под окнами её, то по саду а не то в коридоре у неё под дверью ошивается.
И герцог Палома-Касада с ним. Я так думал, помочь хозяину хочет, по дружбе. Они ж друзья не разлей вода, еще с той поры как герцог осаждал Бреду, а барон защищал – боевые товарищи, это святое. Только не знал я ждать ли с нетерпением её разоблачения, или бояться. И вот, следили они за ней, а я караулил дорогого моего хозяина. Глаз с него не спускал – куда он, туда и я. От чуял я, что добром всё это не кончится. И вот, 13 октября ввечеру услыхал я страшный вопль. Будто убивают кого. А потом еще страшнее, я даже не признал голос хозяина. Примчался я, ох, Матерь Божья, Шартрская, - что я увидел! Мадам Бланш и мсье дАнглюр были пронзены шпагой. Они были пришпилены к стене, будто бабочки к шляпе модницы.  Нет, не к стене, а к тому портрету, будь она неладна эта языческая девка. Да, та самая дура с фруктами. Бог мой, её закололи в его объятиях… в самой непристойной позе. Позор и горе! А подле них лежал господин барон в беспамятстве. Ох и  напугался же я. Я бросился к дорогому хозяину, Поглядеть, не ранен ли он. Оказалось – нет, с ним случился обморок от жестокого потрясения. Тут подоспели другие слуги   и привели доктора Маттеуса. Доктор сказал что граф д,Англюр убит ударом в сердце. А мадам тяжело ранена в верхушку правого легкого. Еще она сказал – прости господи, вследствие шока у мадам случилось непроизвольное сокращение мышц. И оттого она ….мммм…эээ…. не могла высвободиться. Когда их застигли. Ох ты ж Боже ж мой. Мсье д,Англюр ещё хрипел когда мы отдирали их от стены. Он скончался у меня на руках.
И Помона тоже была ранена. Вот же досталось этой картине – почище чем иному валлону.  Она то висела повыше пола, само собой. Потому ей и досталось в то место, кое Соломон  описывал как ворох спелой пшеницы. Но её то залатал впоследствии всё тот же странствующий живописец.
А вот мадам… Доктор Маттеус сделал операцию. Сказал что у мадам хорошие шансы выжить. Если не начнётся воспаление. Моя Марта сидела с хозяйкой, враз забыв свою неприязнь к ней. Ухаживала за нею ровно за собственным дитём.
А я вот всё время проводил у ложа господина Бернара. Да, у ложа! Как грянулся он тогда, бедный, оземь, так и не вставал. У него открылась горячка, сиречь воспаление мозга.  Он весь горел в лихорадке, метался в бреду и кричал. Боже мой, как он кричал. Доктор Маттеус сказал, что жизнь господина де Монрагу не в опасности… Но… следует опасаться за его рассудок. Мозговая горячка, сказал доктор, может иметь последствием полнейшее и окончательное помешательство. И господину Бернару доктор Маттеус делал операцию. Страх божий, долбил ему череп молоточком, и ковырял внутри, в самих мозгах острым ножиком. Ничего себе, лечение!
А  только мадам-то его операция не помогла. Следующей ночью стала она кашлять надрывно, и плевать тёмными сгустками крови. Да сжалится над нею милосердная Матерь Божия. Риндебибельская. Три ночи она промучилась, а на четвертую померла – да сжалится над нею… Хоть я это уже и говорил. Но, ох, как же потребно теперь её грешной душе заступничество святой Марии Магдалины и Матери Божией, кроткой заступницы. Да даже и моя скромная молитва сгодится, ибо велика вина её. Прочёл над нею господин кюре глухую исповедь и полетела её душенька к Высшему судии. Мне ли грешнику осуждать брата моего, то есть сестру… « яко благословен еси во веки веков»
И так и посиживал я у постели хозяина, и вспоминал, что вот так же я ходил за ним, когда ранила его мадам жанна. Кто знает, а может виной его нынешнего состояния то беспробудное пьянство, В  кое погрузился он после смерти мадам Жигоне. Опять же и тот  кусок стены, что упал ему на голову, когда пушечные ядра рушили стены Лейдена.  Когда коварные голландцы затопили свои поля из вредности. Хотя что то память мне изменяет, вроде бы наоборот, господин барон примкнул тогда к принцу Оранскому. И травму головы получил упавши с барки гёзов? Теперь, по истечении лет потускнели и подзабылись рассказы про военные подвиги господина, коим я к глубокому сожалению не был свидетелем. Зато помню как сейчас всех мадам, коих…
Не просыпайся жизнь моя, и слушай
Какие скрипки плещут моей кровью
Далек рассвет, и нет конца погоне!
Примерно такое всякое выкрикивал хозяин, а я ласково убеждал его. Что погоня отстала и никакой крови нету на скрипке. И всё будет хорошо и надо съесть ложечку за старого Жиля, и за Марту… нет только не за жену, ну за зайчика скушаем.
…И решил я то письмо то и не открывать. Хотя очень мучило меня желание узнать. Как же всё вышло и почему мадам заколота шпагой мсье Палома-Касадо. То ли она просто хозяину под руку подвернулась. Но тогда почему герцог тотчас уехал? В тот самый день. Мы с Мартой судили да рядили, и мнится мне что это господин Палома её и порешил. Уж очень он близко к сердцу принимал бесчестие, наносимое хозяину. А для испанца что дороже чести! Видать он тож о кой чём догадывался.
Я почему так смекаю Уж сколько хозяин её амантов то поубивал. И не за такое. Как кто ухмыляется нагло – тут же и господин Бернар вызов шлет. А на неё он бы никогда руку не поднял. Хоть что она вытворяет, а он молчит. Так что ясен пень, хозяин ни причем. А письмо то сжёг. Сначала не хотел хозяина в болезни беспокоить, напоминать о том о всем. А после как бы и не зачем. Сжег да и всё.