Азбука жизни Глава 6 Часть 116 Объяснение в до-маж

Глава 6.116. Объяснение в до-мажоре

Тишина в гостиной была тёплой и звенящей, будто после последнего аккорда. Соколов смотрел на меня с той молчаливой нежностью, которая понятна без слов. Николенька с родителями наблюдали за моей реакцией, и в этом внимании не было испытания — только участие. Приятно, когда Вересовы в такие минуты дарят ощущение, что ты — родная.

— Хотите понять, как девочка в семнадцать лет так глубоко проникала во всё? — прозвучал мой вопрос, больше похожий на приглашение.

Пётр Евгеньевич фыркнул, качая головой. Он уже прочёл ту самую сцену и теперь смотрел на сына с ироничным восхищением: вот, мол, как нас лихо поженили на страницах, даже не спросив.

— Кстати, Юля — из жизни! — бросила я, ловя его взгляд. — Моя соседка с Советской улицы. Та самая, от квартиры прадеда. Она и правда всё бросила и укатила в Финляндию с каким-то бизнесменом.
— В Ларису тоже верим безоговорочно, — поддержал Эдик. — Она же с нами до девятого училась. И Стас к ней всегда крутился.
— Влад, да она тогда ещё в куклы играла! — засмеялась Диана.
— Неправда! — вступила Ирина Владиславовна. — Я с Зоей лично застали тот период. Мы по очереди дежурили у музыкальной школы, чтобы забрать вас, непутёвых.

Альбиночка, уловив паузу, мягко коснулась руки свекрови.
— Мне внук дал почитать «Исповедь» дальше. Не стану забегать вперёд, но… «колобком» она прошлась виртуозно.
Общий смех был добрым, как объятие. А Олег, подмигнув, добавил масла в огонь:
— Мам, а мужчины-то? Те, что в неё влюблялись в те годы?

Ксюша лишь приподняла бровь, наблюдая, как я порозовела. Её взгляд скользнул к Ирине Владиславовне, которая улыбалась с таким видом, будто знала о внучке всё и даже больше. И тут Соклов, мой верный спаситель, легко встал.
— Кажется, дискуссия требует музыкального перерыва. Викуля?
Я пошла за ним к роялю, чувствуя, как взгляды провожают меня. В комнате были ещё два блестящих музыканта — Владимир и Дмитрий Александровичи, — но они лишь переглянулись. Они поняли: эта импровизация будет не для них. Она — про другое. Про то, как в образе юной «Викули» угадывается силуэт их Ксении Евгеньевны. Про тот самый концерт 1976 года на Южном Урале, куда она, московская гостья, примчалась за тысячи километров, чтобы услышать своего кумира из Киева.

Я опустила руки на клавиши. До-мажор. Тональность без знаков, чистая, как правда, которая не боится быть простой.

Первый аккорд стал не началом мелодии, а ответом. Ответом на все вопросы, что висели в воздухе. Да, Юля — настоящая. Да, Лариса — из нашего класса. Да, я всё подсмотрела, подслушала, впитала. Но ноты, складываясь в гармонию, говорили больше: Я не списывала. Я сочиняла. Из обрывков реальности — музыку. Из чужих судеб — партитуру для одной души, которая пыталась понять, где в этом хоре место ей.

Я играла легко, почти невесомо, но каждый мотив нёс в себе отзвук тех лет: звонок с урока, скрип калитки на Советской, смех во дворе, тихий вздох за окном. Это была не исповедь, а объяснение в до-мажоре — тональности ясности, где нет места полутонам лжи.

Ксюша закрыла глаза. Она снова была там — в том зале, в том году, в том море звука, что изменил что-то в ней навсегда. Пётр Евгеньевич положил руку на плечо сына. Ирина Владиславовна улыбалась, узнавая в музыке ту самую девчонку, которая когда-то бегала за их детьми.

А я играла. Не оправдывалась. Не раскрывала секретов. Я переводила слова в звук. И все в этой комнате вдруг поняли без слов: «Исповедь» — не документ. Она — аранжировка памяти. Где правда — не факт, а нота. Где герои — не прототипы, а голоса в общем хоре. Где любовь, измена, отчаяние и восторг становятся частью одной большой, вечной симфонии, которую каждый слышит по-своему.

Последний аккорд прозвучал и растворился в тишине. Никто не аплодировал. В до-мажоре не аплодируют — в нём просто дышат.

— Вот так, — тихо сказала я, отрывая руки от клавиш. — Без знаков. Без осложнений. Всё просто.

И Ксюша, открыв глаза, кивнула. Не мне. Той девчонке из 1976 года. Себе. Всем нам. Потому что объяснение состоялось. И оно было прекрасным.