Азбука жизни Глава 10 Часть 116 Обескураженность

Глава 10.116. Обескураженность

Я вошла в кабинет без стука. Она уже была там. Сидела у окна, кутаясь в утренний свет и в свой шёлковый халат, и смотрела в пустоту за стеклом.

— Уже в кабинете, — констатировала я. — Я даже не сомневалась. Уловила твоё отсутствие ещё в постели.

Надежда медленно повернула ко мне лицо. На нём не было привычной утренней улыбки, только глубокая, сосредоточенная мысль.

— Сейчас проснулась и вспомнила вчерашнюю статью, — сказала она тихо. — Ту самую, которую с таким откровенным издёвкой читал вслух наш Валёк. И… и подумала. Какое же счастье, что наши дети живут в таких тепличных условиях. В любви. В заботе. Их мир выстроен старшими, чтобы они могли просто учиться. И продолжать. Не отвоёвывать пространство, а продолжать. Благородное дело своих отцов.

Она замолчала, ища слова. Я молча ждала, прислонившись к косяку двери.

— У меня вчера сложилось одно впечатление, Вика. Когда я наблюдала за тобой в тот момент, как Валентин читал эту… эту шизофреническую галиматью. У меня было чувство, что ты… не признаёшь никакой русофобии. Что для тебя это даже не идеология, а диагноз. Ты смотрела на это, как врач смотрит на симптом. Понимая, что это, в сущности, всего лишь… больные люди. Или изуродованные средой. Но я хочу сказать о другом.

— О чём же? — спросила я, уже догадываясь.
—О том, что ты… принимаешь их болезнь на себя. Ты её не игнорируешь, ты её… впускаешь. Чтобы понять. Чтобы… что? Вылечить? — в её голосе прозвучала тревога.

— Да, — просто сказала я. — И не только их. Всех, кто не способен мыслить здраво. Я же писатель. Моя работа — лезть в чужие черепные коробки, даже самые тёмные, и пытаться там разжечь свет. Хотя бы для того, чтобы самой не бояться этой тьмы.

— Как-то давно, — продолжила я, глядя куда-то в прошлое, — я столкнулась с одним очень умным, уставшим психиатром.

— Тебе всегда казалось, что ты можешь отлично скрывать свои эмоции, — перебила меня Надежда с мягкой улыбкой. — А ты настолько… чиста к людям. И настолько открыта, что не можешь их спрятать. Все твои переживания, вся твоя боль — они у тебя на лице. Как в открытой книге. Возможно, именно так и было с тем психиатром. Он увидел в тебе не пациента, а… коллегу по несчастью.

— Возможно, — согласилась я. — Он сказал мне тогда не как врач пациенту, а как доверившийся человек — человеку. Он сказал, что частично… берёт на себя болезнь своих пациентов. Что платит за каждое погружение в их ад кусочком собственного душевного покоя. Что это неизбежная цена профессии. Я вышла из его кабинета тогда… не просто расстроенной. Обескураженной. Потому что поняла, что он описал моё собственное состояние. То, что я сама с собой делаю.

Надежда смотрела на меня широко открытыми глазами.
—А сейчас? Что ты думаешь сейчас, Виктория? Если бы встретила его снова.

Я перевела взгляд на неё. И сказала ровно, чётко, без тени сомнения:
—Сказала бы ему одно. Чтобы он бежал. Прямо сейчас. Из этой профессии, из этого города, из этого способа жить. Что спасать можно только тех, кто хочет спастись. А брать на себя чужое безумие — это не подвиг. Это самоубийство. Медленное и тихое. И что лучший способ помочь утопающему — не бросаться за ним в водоворот, а бросить ему верёвку с берега. Оставаясь на твёрдой земле.

В комнате повисла тишина. Надежда встала, подошла ко мне и обняла. Крепко, по-матерински.
—Ты наконец-то это поняла, — прошептала она мне в волосы. — Значит, тот психиатр не зря тебе тогда доверился. Он посеял зерно. А ты его вырастила. В мудрость. И в границы. Самое главное — в границы.

Да. В границы. Между состраданием и саморазрушением. Между долгом и долголетием души. Между желанием вылечить весь мир и необходимостью сохранить себя в этом мире целой и способной дарить свет, а не поглощать тьму.

Обескураженность прошла. Её место заняло ясное, холодное, спасительное понимание.