Глава 1

Не люблю давать советы. Совершенно неблагодарное занятие.

Вот, например, обратились ко мне за советом. Описали ситуацию, объяснили, в чем проблема, и просят разрешить их затруднение. Я не спешу, потому что мне не нравятся скоропалительные решения. Мне нравится сначала четко уяснить суть проблемы, рассмотреть ее со всех сторон, взглянуть на нее с высоты птичьего полета, так сказать, поэтому я задаю уточняющие вопросы, чтобы сначала убедиться, верно ли я эту самую суть ухватил. Зачем срываться с земли в небо, если нет необходимости? Затем я начинаю прикидывать возможные варианты решения, чтобы, в конце концов, выбрать один, наиболее подходящий, а бывает и так, что единственно верный. И только когда этот вариант найден, можно стремительно бросаться на него, сконцентрировав все имеющиеся силы в одной точке. Мне такая тактика всегда приносит успех.

Но, скажите на милость, как часто следуют вашим советам?

Даже если ваш совет великолепен, и его тут же бросаются претворять в жизнь, то, как правило, пренебрегают деталями и в итоге получают результат, разительно отличающийся от ожидаемого. И кого же потом винят в неудаче? Конечно, советчика! И это в лучшем случае. Чаще всего, можно наблюдать выражение разочарования, выслушивающего совет, потому что ожидает он совсем другого. Он надеется получить такой совет, который позволит проблеме рассосаться самой по себе, без приложения каких-либо усилий с его стороны, а так не бывает. А если при решении проблемы еще и невозможно избежать ущерба… О! Тут советчика вообще можно обвинить во всех смертных грехах, начиная с предвзятости и заканчивая злым умыслом.

Поэтому я советов не даю даже тогда, когда мне этого очень хочется. Лучше промолчать. Можете со мной не соглашаться, но я останусь при своем мнении.

Вот и сейчас, когда братья ссорятся, мне очень хочется вмешаться и дать им обоим по хорошему совету. Но я молчу, наблюдая их ссору со стороны, понимая, что моего мнения никто из них не спрашивал. Тем более, что это происходит не в первый раз, и хотя конфликты между ними в последнее время участились, братья всегда потом решали дело миром.

— Во-первых, никто об этом не узнает!

Это Шульген. Он уже разгорячился и размашисто жестикулирует, так что хвост его малахая бьется из стороны в сторону, как живой.

— При чем тут «никто не узнает»?!

Это Урал. Он на два года младше брата.

— Да при том! Мы же не станем выпивать всё из одной раковины. Отопьем понемногу из каждой. Даже заметно не будет.

— При чем тут «заметно не будет»?!

— При том! — Мечущийся от возбуждения Шульген, вдруг бросается к брату, хмуро чертящему по земле палкой, присаживается перед ним и, ухватив за плечи, встряхивает, пытаясь заглянуть в глаза. — При том, что по-другому мы джигитами не станем! Так и останемся навсегда егетами.

Урал молчит. Я вижу, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих прут. Старший, расценив его молчание как колебание, понижает тон, и начинает лихорадочно шептать брату в лицо, обдавая его горячим дыханием:

— Сам подумай, Урал, если бы охота не приносила удовольствия, стал бы отец заниматься ею дни напролет? Ведь иногда мы не видим его по несколько суток. Когда я был совсем маленьким, то мне иногда казалось, что он готов бросить нас, собственных сыновей, ради охоты. Только когда он впервые начал брать меня с собой, когда усадил меня с собой на спину льву и мы отправились за дичью, научил, как выследить добычу, как незаметно подкрасться к ней, когда впервые позволил мне самому спустить льва на зверя и когда я впервые увидел, как живая жертва бьется в когтистых лапах, только тогда я понял, какое сильное и острое наслаждение может доставлять охота джигиту.

Оттуда, где я сижу, мне все прекрасно видно. Голос Шульгена становится все вкрадчивей, все тише, и мне уже тяжело разбирать слова. Но мой главный инструмент — мое зрение. Вдобавок, я столько времени провел рядом с этими людьми, что давно научился читать по губам. Губы Шульгена шевелятся:

— Вспомни лицо отца, когда он возвращается домой с богатой добычей. Когда отложив сукмар, он берет в руки нож и склоняется над оглушенным животным. Как перерезает зверю вену и подставляет под кровавую струю раковину. Как ждет, пока она наполнится до краев, не отрывая от нее взгляд. В детстве, пока я был еще совсем несмышленый, мне так страшно было за ним наблюдать. Он казался мне какой-то гигантской пиявкой, высасывающей кровь у своих жертв.

Хоть Шульген и смотрит в глаза Уралу, но у меня складывается впечатление, что он сейчас видит не глаза брата, а те самые пугающие образы из своего детства. Я даже замечаю, что на его запястьях, там, где они выглядывают из рукавов еляна, побежали мурашки и встали дыбом волоски. Соколиное зрение очень острое!

— А потом отец берет багровыми руками раковину. Мне всегда казалось, что кровь в ней должна быть такой же красной, как на его пальцах. Но она почти черная. Ее поверхность колышется, а по краям плавают пузырьки. Он подносит раковину ко рту и пьет. Сквозь бороду мне видно, как двигается его кадык. Утолив жажду, он опускает пустую раковину и, заметив, что я на него смотрю, улыбается мне багровой улыбкой. А я хоть и дрожу от страха, не могу отвести глаз от завораживающего зрелища, от блестящих зубов в яркой крови, которая вновь превратилась в алую.

Вижу, как Урал пытается отодвинуться от брата, и если бы Шульген крепко не держал его за плечи, то, несомненно, ему бы это удалось.

— Урал, братишка, скажи мне, разве тебе не хочется, наконец, покончить со своим егетством? Разве не хочется стать взрослым, джигитом, перестать зависеть от родителей и начать самостоятельную вольную жизнь? В конце концов, разве тебе не хочется испытать настоящее удовольствие от охоты?!

Наступает пауза. Урал явно смущен, но за этим смущением я читаю не колеблющуюся душу, а поиски нужных слов для ответа. Когда он начинает говорить, тело Шульгена обмякает, пальцы разжимаются.

— Шульген, мне всегда нравилось, что у меня есть старший брат. Ты придумывал веселые и увлекательные игры, по первому моему зову приходил на помощь, был рядом, готовый подсказать, научить. Я всегда брал с тебя пример, брат. Мне хотелось быть таким же сильным, ловким, храбрым, как ты. Я помню, как ты помог мне сделать мой первый игрушечный сукмар и потом мы вместе рубили им траву, представляя, что сражаемся с драконьими войсками. Можешь не сомневаться, я всегда поддержу тебя в любом твоем добром начинании. Мы выросли вместе. Ты — мой брат. Но Янбирде — мой отец. Наш отец. Прости, но против его воли я не пойду.

Другого я и не ожидал. Честно признаюсь, мои симпатии всегда были на стороне младшего из двух братьев.

— Я уверен, что запретив нам пить кровь, отец имел на то вескую причину. Даже если он никогда не говорил об этом прямо. В каждой сказке есть только доля сказки. Возьми хотя бы его рассказ о том, как они с Янбикой оказались в этом месте. Он говорит, что когда они были молодыми, они могли ходить куда захотят, а это место выбрали для жительства, потому что здесь они не ведают смерти. Говорит, мы сами всему живому смерть. Я долго над этим размышлял, благо у егета времени для этого достаточно. И знаешь, что я думаю об этом, Шульген? Он имел в виду, что они с матерью сбежали оттуда, где люди убивали друг друга. Даже когда я это просто говорю у меня холодеет внутри. Только представь, есть земли, где люди друг друга убивают! И еще я думаю, что Янбирде считает питье крови одной из причин, почему люди в тех землях поступают так. Он сам родом из тех мест и не смог отказаться от этой привычки, хотя, думаю, не раз пытался. Я тоже обращал внимание на его лицо во время питья. И знаешь, что я понял, брат? Наш отец — великий человек! У него невероятная сила воли, ибо он всю жизнь борется с теми чувствами, которые пробуждает в нем кровь. А еще он мудр. Если бы он с младенчества начал поить нас этим питьем, то у нас с тобой, брат, просто не было бы выбора. Отец дал нам свободу выбирать свой путь самостоятельно, когда наши тела и умы достаточно окрепнут, чтобы сделать это осознанно. А до тех пор кровь под запретом. Отец нас любит и желает нам только хорошего.

Ай да Урал! Уверен, недолго ему осталось ходить в егетах. И Шульген, кажется задумался.

— Может ты и прав, брат. Может, все так и есть, как ты говоришь. Но посуди сам, какое нам дело до тех далеких земель, о которых ты говоришь? Мы живем здесь! Здесь ничего подобно нет. Зато здесь есть охота! И дичи здесь столько, что за всю жизнь ее не переловить. Так что ты напрасно опасаешься, Урал. А насчет твоих предположений у меня есть своя версия. Да, наш отец силен и мудр, но согласись со мной, с каждым годом он не становится моложе. Я считаю, он установил этот запрет для того, чтобы в один прекрасный день не оказаться слабее нас. Он просто не хочет признавать, что новое поколение джигитов должно сменить старое. Это как восход и закат, как времена года, которые сменяют друг друга. Отец закоснел и не хочет согласиться с тем, что его осень совсем скоро сменится зимой, а наша с тобой, брат, весна распустится буйным летом. Разве тебе ни капельки не хочется, чтобы это лето наступило побыстрее? Раз это все равно неизбежно, то почему бы немного не ускорить процесс? Тем более, повторяю тебе, можно сделать так, что никто ничего не узнает.

— Брат, я прекрасно тебя понимаю. Я тоже наблюдаю за природой и вот, что я думаю. Мы восхищаемся силой льва, ловкостью леопарда, грацией оленя и сообразительностью медведя. И ни одно из этих животных, попав в беду, не бежит к нам за помощью. Они вполне обходятся сами. Им нет нужды в наших приспособлениях для охоты, ни в сукмаре, ни в силках, ни в ловчих птицах. Клыки и когти — вот их оружие. Когда мы выходим охотиться на них, они не бегут за помощью, а сражаются с нами один на один, как джигиты, бесстрашно и храбро. Мы для них и есть смерть. Сильный является смертью для слабого. А мы, с нашими орудиями, всегда оказываемся сильнее. И даже самые бесстрашные из них плачут, когда мы приставляем к их шее нож. Но есть одна вещь, которая хуже этого. Наблюдая жизнь зверей, изучая их, я увидел, что никто из них не убивает ради забавы. Даже дикие кошки, которые приносят своим котятам еще живую добычу, делают это не ради удовольствия, а чтобы обучить своих детей охоте. И только мы, люди, можем охотиться ради забавы, ради ощущения превосходства, ради чувства, что нам все подвластно. Выходит, что мы и есть самая страшная смерть — смерть ради прихоти. Нам просто везет, что звери не могут договориться между собой и, объединившись против нас, восстать, призвать нас к ответу за наш произвол.

Какой все-таки он молодец, Урал! Как все точно подметил и какие правильные выводы сделал. И я, и вся моя родня, и все, кого они называют хищниками, подписались бы под этими словами — мы охотимся только ради пищи, ради выживания.

Энтузиазм Шульгена после этих слов изрядно поубавился. Он явно не ожидал, что его брат приведет такие веские доводы. На его лице читается внутренняя борьба. Его глаза блуждают, брови сошлись на переносице, губы еле заметно шевелятся.

Может быть, мое мнение и оказалось бы сейчас решающим, но меня никто не спрашивает, а я слишком горд, чтобы навязываться.