4. В карцере

ТРИ ОТЦА
(Остросюжетная повесть)

4. В карцере

Толик, оказавшись в полутёмном карцере, первым делом осмотрелся. Комната была тесной, зарешёченное окошко находилось под самым потолком. Кроватей здесь не было, а на полу у боковых стен лежало два матраса, ничем не застеленных. От них слегка пованивало. Вообще воздух в комнате был затхлый и вонючий. Пованивало и от круглого металлического судна, лежащего в углу возле двери. Толик знал, что оно называется парашей. Точно такое было в камере, где он сидел во время следствия. Там им пользовались по ночам, а здесь, наверное, придётся пользоваться и днём. Во всяком случае, бывалые люди в прежней тюрьме говорили, что в карцере на оправку не выводят, а парашей пользуются круглосуточно. Это слово для Толика было и прежде знакомо: так в интернате называли обычный туалет. Позднее он узнал, что то же самое было и здесь.

Толик уселся на свободный матрас и принялся тереть под глазом. Там стало болеть ещё сильнее. Наверняка будет синяк. Странный какой-то воспитатель. Когда Толик подумал, что тот его изобьёт, тот повёл себя доброжелательно, а когда Толик решил, что всё обошлось, тот отправил его в карцер, предварительно поставив под глазом синяк.
 Толик стал потихоньку привыкать к полумраку, и всё уже видел хорошо. Он посмотрел на Клюя, лежавшего на другом матрасе. Клюй в свою очередь удивлённо рассматривал Толика.

 - Ты кто? - наконец спросил он.

 - Новенький, ответил Толик.
  - Новенький и сразу сюда? - удивился Клюй.
  - Я не спрашивал, - усмехнулся Толик, продолжая тереть под глазом.
  - А за что тебя? Пытался бежать из-под конвоя? - не переставал удивляться Клюй.
 Такое уже несколько раз случалось, когда при переправке в это заведение малолетние преступники пытались бежать. Тогда их сразу после доставки отправляли в карцер. Поэтому Клюй первым делом подумал, что Толик из таких.
  - Нет, я не пытался бежать, - ответил Толик. - Просто побеседовал со старшим воспитателем, и он на меня сильно рассердился. Даже вот по морде заехал.
  - Батя? - не переставал удивляться Клюй. - За что это?
  - Да сам не знаю. Я думал, здесь всех так встречают. Тебя вон тоже не пожаловали.
  - А с тобой братва уже беседовала? - спросил Клюй и слегка застонал, поскольку, пытаясь принять более удобное положение, чуть повернулся на матрасе.
  - Да вроде начинали, - сказал Толик, - но без тебя что-то не очень решались. Тобой пугали. Говорили, что ты парашу отмоешь и придёшь со мной калякать. А ты вон не пришёл. Может, начальник меня для этого сюда направил?
 Клюй улыбнулся шутке Толика. Он сейчас не знал, как себя вести. С одной стороны новенького нужно поставить на место, а с другой - Клюй сам сейчас лежит совершенно беспомощный, и на то, чтобы понтоваться не хватает пылу.
  - У тебя кликуха какая? - спросил он наконец.
  - Толяном в интернате звали.
  - Да какая это кликуха? Ну ладно, потом придумаем. Ты по какой статье здесь?
  - Сто пятнадцатая, часть первая.
  - Кого завалил?

 - Да, было дело.

 - Кого, я спрашиваю?
  - А ты не спрашивай.
  - Да как ты хрен поганый говоришь со старшими! - разозлился вдруг Клюй и попытался встать, но тут же, застонав, лёг обратно.
  - Я тебе могу чем-то помочь? - спросил Толик. - Я в медицине немного шарю, хотел идти учиться на фельдшера.
 Разозлившийся не на шутку Клюй собирался в этот момент сказать оборзевшему новичку, что смешает того с дерьмом, когда они отсюда выйдут, но приветливое предложение Толика и боль во всём теле изменили его настроение.

 - Попить бы, - произнёс он, - но эти гады пока нам ничего не дали. Ух, этот Хреныч! Пришью суку!

 - Это надзирателя, что ли? - уточнил Толик.

 - Его, суку.

 - Да он мужик крепкий, - усомнился Толик. - Меня вон схватил за шкирку и одним махом сюда зашвырнул. Но давай я постучу и попрошу попить.
  - Хреныч тогда и тебе накостыляет, - неуверенно сказал Клюй, замечая, что этот парень непонятно чем ему начинает нравиться.    - Да я попробую, - сказал Толик и, подойдя к двери, сперва легко, а потом сильнее, стал в неё стучать. Однако на этот стук не было никакой реакции.

 - Все, наверное, жрать пошли в столовую, - произнёс Клюй и попытался сесть на матрасе.

 - А надзиратель тоже в столовую идёт во время обеда? - поинтересовался Толик.

 - Это как когда, - отозвался Клюй и опять растянулся на матрасе.

В этот момент за дверью послышался голос надзирателя:

 - Ты зачем стучишь, придурок?

Дверь отворилась, и на Толика уставились удивлённые глаза надзирателя.

 - Гражданин начальник, дайте, пожалуйста, водички попить. И мне и Клюю, - просительно сказал Толик.

Надзиратель, видно, хотел рассердиться, но что-то во внешности этого парня не дало ему это сделать.

 - Ещё не время, - сказал он строго. - Хлеб и воду дам вам вечером. Ну ладно, тебе воды сейчас принесу, а Клюев перебьётся.

Надзиратель запер дверь, но через минуту опять её отворил и подал Толику металлическую кружку с водой.

 - Спасибо, гражданин начальник! - сказал Толик, и увидев, что надзиратель не спешит закрывать дверь, запереживал, что тот хочет дождаться, пока он выпьет воду и забрать кружку.

 - На здоровье, - ответил, наконец, надзиратель. - Вот тут, парень, параша лежит. Будете пользоваться пока ею, а вечером вынесешь её и помоешь. Я бы, конечно, Клюева заставил это сделать, но он пока не сможет.

Усмехнувшись, он запер дверь и ушёл, а Толик подошёл к Клюю и протянул ему кружку. Тот жадно приник к ней губами и выпил почти всю, но потом остановился, и протянул её Толику.

 - Это можешь выпить ты, - сказал он каким-то наглым тоном.

 - Я мог выпить всё, но дал воду тебе, - ответил Толик. - И не потому, что я твоя шестёрка, а потому, что захотел это сделать.

 - Ты, падла, как со мной разговариваешь? - опять рассердился Клюй. - Ты что, фраер, первый раз на зоне?

Он опять попытался подняться, но не смог. Тогда он от бессилия застонал и вылил на Толика остатки воды. Хотел попасть мальчику в лицо, но сил не хватило, и вода попала на фланелевую казённую рубашку.

 - На зоне я действительно впервые, - ответил Толик, продолжая удивляться собственному спокойствию, - и мне говорили, что это ещё не совсем зона. В зону меня должны перевести через три года.

Обескураженный Клюй замолк, сам не понимая, куда делся его гнев. Толик тоже растянулся на матрасе и стал умелыми движениями массажировать в том месте, где Батя набил ему синяк. От этого боль становилась ещё сильнее, но он знал, что таким образом можно избежать сильной гематомы.

Так они молча пролежали больше часа. Толик сам не заговаривал, испытывая некоторую обиду на Клюя, а Клюй молчал, так как не знал, что говорить. Он почему-то не чувствовал внутри той привычной злобы, которая была основанием для его дерзкого и жестокого поведения. Он был, как не в своей тарелке. Сейчас следовало бы этого фраера поставить на место, запугать его, задавить нахрапистостью и своим авторитетом, но для этого не было ни физических, ни внутренних сил. В таком состоянии, как сейчас, он осознавал только свою неправоту перед этим пацаном, который не побоялся надзирателя и добыл для него воды, а в ответ нарвался на наглость. Нет, такие чувства можно заглушить только ещё большей наглостью и жестокостью.

Потом Толик встал и, пройдя в угол, воспользовался парашей. Клюй это давно и сам бы сделал, но не мог: любая попытка подняться на ноги вызывала у него сильную боль, с которой он не мог справиться. Это его очень удручало. Он понимал, что ни кости у него не поломаны, ни внутренности не отбиты. Одна только боль, которую мужчина должен бы преодолеть, но он не мог. Он исполнился решимости и опять попробовал подняться, но снова ничего не вышло.

Тогда Клюй пошёл на некоторое унижение и обратился к Толику:

 - А ну притащи её сюда.

 - Кого? - не понял Толик.

 - Кого, кого! Парашу!

 - Это чтобы ты и её на меня вылил? - возмутился Толик. - Не притащу. Я не шестёрка. Воду я для тебя по-дружески попросил, а ты...

Клюй опять рассердился и стал объяснять, что здесь, как в зоне, действуют свои правила. Если Толик сейчас же не сделает, что ему говорят, то через три дня его сперва опустят, а потом вообще сделают половой тряпкой, а если он будет вякать, то его совсем пришьют. Слова Клюя ему самому показались не очень убедительными, и он замолк.

Толик заметил его неуверенность и, опять почувствовав внутри непонятное спокойствие, сказал:

 - Перебьёшься. Делай в штаны. Вот разговоров будет: Клюй обосцался!

 - Да я из тебя кишки повытягиваю и жрать заставлю! - зашипел в бессилии Клюй.

 - Ты, Клюй, меня не пугай, - ответил Толик, - я уже пуганный. Я уже несколько раз готов был умереть, и сейчас за жизнь не держусь. Не хочется мне жить, понимаешь, Клюй. Тошно мне от самого себя. Я вот лежу и думаю, добить мне тебя сейчас что ли до конца? Дать тебе по харе этой же парашей, а потом придушить. Всё на вашего Хреныча свалится. А если, как ты говоришь, ваше кодло меня опускать вздумает, то я вены вскрою. У меня есть чем, давно припас. При санобработке и переодевании мусора ничего не нашли.

Эти слова Толик говорил самым спокойным тоном, и Клюй сперва даже не сразу осознал их смысл. Потом он почувствовал внутри у себя мерзкий страх. Он Толику почему-то сразу поверил. И тому, что тот умереть не боится, и тому, что его, Клюя, не пожалеет. А ему жить, в отличие от Толика, хотелось. И он на самом деле уже какое-то время не чувствовал спокойствия. Ему очень скоро предстояло перебираться во взрослую зону, где он сам окажется в роли новичка, а там авторитет в детском исправительном учреждении, хоть и учитывается, но его нужно ещё отстоять. Клюй, в глубине души, опасался, что ему это не удастся.

 - Да я пошутил, Толян, или как тебя там, ты что, не понял? - процедил он и сам почувствовал, что его голос прозвучал не очень уверенно.

Толик тоже интуитивно почувствовал в словах Клюя затаённый страх и сказал:

 - Ну тогда будем считать, что и я тоже пошутил. Только имей в виду, если ты потом скажешь, что не пошутил, то либо тебе в самом деле придётся меня пришить, либо я сам тебя пришью. Ты спрашивал, кого я завалил? Вот такого, как ты и завалил.

 - Я смотрю, ты пацан серьёзный, - процедил Клюй. - Давай считать, что твоё посвящение в наш коллектив состоялось. Такова уж твоя судьба, что ты сюда со мной попал. Будем, конечно, к тебе ещё присматриваться, но никто тебя без причины пальцем не тронет.

 - Это хорошо, - сказал Толик, - а то я человек мирный.

 - Да, - сквозь боль усмехнулся Клюй, - это я заметил. Ты мне скажи лучше, есть ли у тебя покурить?

 - Нет, последнее скурил ещё в поезде, - ответил Толик, подтаскивая парашу к Клюевому матрасу.

 - Тогда нужно братве сообщить, чтобы они за бачком спрятали и сигареты, и зажигалку. Ты как пойдёшь парашу мыть, возьмёшь.

 - А как сообщить? - поинтересовался Толик.

 - Нужно прислушиваться. Кто-то из наших к двери подойдёт и постучит, когда будет возможность. Ты тогда подойди и поговори с ними через дверь. Говори чётко, чтобы они лишний раз не переспрашивали. Они там громко говорить не смогут.

 - Хорошо, постараюсь, - сказал Толик. - А сейчас, если хочешь, могу посмотреть твои ушибы. Я тебе уже говорил, что хотел на фельдшера идти учиться. Я, конечно, и от врача не отказался бы, но теперь и фельдшером мне не бывать.

Клюй не возражал, и Толик быстро осмотрел ушибы на его теле.

 - Льда бы нам сейчас, - заметил Толик, - но где его взять? Ещё у меня в сумке под подкладкой есть несколько баночек с мазями. Две из них сейчас бы помогли. Я бы их тебе повтирал. Их же можно тоже за бачком заныкать?

 - Можно. А у тебя что, сумку не отобрали?

 - Батя сказал, разложить необходимые вещи в тумбочку, а потом сумку отдать надзирателю, но я ещё этого сделать не успел. Ребята найдут под подкладкой, если я им объясню?

 - Думаю, что они уже это всё нашли, - усмехнулся Клюй.

Через какое-то время в дверь действительно очень тихо постучали. Толик подошёл к ней и, предупреждённый Клюем, спросил, кто это. Оказалось, что это стучал Грек. Толик вопросительно посмотрел на Клюя, и тот кивнул. Тогда Толик чётко сказал Греку, чтобы за бачком спрятали курево и нужные баночки с мазью, которые находятся под подкладкой его сумки. Он в двух словах объяснил, какие именно банки нужно взять. В ответ Грек легонько простучал в дверь условным стуком, что всё понял. Дело было сделано. Оставалось ждать той минуты, когда надзиратель принесёт им хлеб с водой и разрешит вынести парашу. Ещё нужно было, чтобы Хреныч не заходил с Толиком в туалет, но Клюй заверил, что братва устроит какую-нибудь бучу, и Хренычу придётся в этот момент отвлечься от Толика.

Случилось всё примерно так, как предполагал Клюй. Когда Хреныч принёс им по пол-литровой кружке с водой и по довольно приличному куску хлеба, он велел Толику положить его порцию на матрас и пойти вылить и помыть парашу. Когда мальчик с парашей вышел из карцера, надзиратель запер дверь и пошёл за ним. Увидев, что Толик не знает куда идти, Хреныч грубовато подсказал ему, где находится дверь туалета. Толик, проходя по коридору мимо дверей камер, видел, как на него пялятся десятки любопытных и ухмыляющихся глаз, однако он невозмутимо проследовал до указанной двери. Заходя в туалет, он услыхал, что в коридоре за несколько камер от туалета возникла ссора.

Кто-то из пацанов, следивших, как новенький, сияя синяком под глазом, шёл в туалет, опёрся на другого пацана, стоявшего перед ним. Тот резко отстранился, и первый пацан, потеряв равновесие, вывалился в коридор. Он тут же, заматерившись, вскочил на ноги и полез в драку. Все остальные загалдели, принимая сторону одного или другого мальчика. Матерные выкрики заполнили коридор, поскольку сорящихся стали подзадоривать из других камер. Хренычу, конечно, ничего не оставалось, как подскочить и дать по затрещине и одному, и второму, а потом закричать на всех остальных, чтобы разошлись по комнатам.

Когда надзиратель зашёл в туалет, Толик заканчивал мыть парашу. В левом его носке уже находилась пачка сигарет и зажигалка, а в правом одна баночка с мазью. Другую Толик засунул под мышку. Через пару минут он опять был в карцере, а надзиратель запирал за ним замок. Толик кивнул на вопросительный взгляд Клюя и, поставив парашу на место, прошёл к своему матрасу. Клюй приложил палец к губам, предупреждая, что говорить ещё нельзя. Надзиратель мог остаться под дверью и подслушать. Так оно и случилось. Толик взял кружку с водой и сделал несколько глотков, внимательно прислушиваясь к шорохам снаружи. Через пару минут он услыхал удаляющиеся шаги. Только тогда он вытащил сигареты с зажигалкой и отдал их Клюю. У того впервые за всё время их знакомства на лице промелькнула радость.

 - И мазь забрал? - спросил он.

 - Да, - невозмутимо ответил Толик, показывая Клюю баночки и пряча их под матрас. - Это очень хорошие мази. Завтра тебе станет намного лучше. У тебя обычные ушибы в местах, где особо больно. Похоже, Хреныч знает анатомию.

 - Да, - подтвердил Клюй, - он, гад, когда лупит, всегда очень больно. Пришью суку, вот увидишь.

 - Не знаю, - усомнился Толик, - он вроде не похож на того, кого легко пришить. Во всяком случае, ты мне об этом ничего не говори. Я не хочу иметь к этому никакого отношения, а то если ты нарвёшься на новую неприятность, будешь потом меня обвинять, что я проболтался. Ты, я смотрю, воду выпил, а хлеб почему- то не ел.

 - Не хочу что-то, - пробурчал Клюй.

 - Это не годится. Тебе, чтобы поправиться нужно есть. Давай я тебе немного воды долью, а ты съешь хлеб и запей.

Толик быстро налил в опустевшую кружку Клюя примерно треть своей воды и требовательно посмотрел на товарища. Клюй, удивляясь сам себе, начал жевать хлеб. Ситуация напомнила ему раннее детство, когда мать заставляла его есть, а он не хотел. В конце концов, мама настаивала, и он ел.

Толик тоже принялся за свой хлеб. Опять поймал себя на въедливой привычке молиться про себя перед тем, как браться за еду. Точнее, он не молился в полном смысле этого слова, а просто мелькала мысль, что нужно помолиться, и всплывала привычная фраза: "Господи, благодарю тебя за эту пищу". А по-настоящему он до сегодняшнего дня уже давно не молился. Только сегодня, когда конвоир с автоматом выводил его в наручниках из арестантского фургона и проводил через КПП на территорию заведения, он вдруг почувствовал внутри полную беспомощность и в памяти всплыли отцовские слова: "Дети мои, вы сейчас живёте, как хотите и о Боге даже не вспоминаете, но у каждого из вас обязательно настанет минута, когда вы ощутите полную беспомощность и бессилие. Запомните одну очень важную истину, дважды записанную в Библии: всякий, кто призовёт имя Господне, спасётся". Толик в тот момент почувствовал, что сейчас именно такая минута. Всё внутри мягкое, как разогретый воск и никакой надежды. Он не чувствовал такого ни тогда, когда его арестовали, ни тогда, когда велось следствие, ни тогда, когда объявили приговор. Он почувствовал это именно сейчас. И тогда всё же появилась робкая надежда, и Толик, хватаясь за неё, завопил про себя: "Господи! Я призываю Твоё имя! Спаси меня, проклятого!" Ничего, вроде, от этого не изменилось, и его привели вот сюда. Однако, куда делась его беспомощность? Неужели всё, что произошло с ним сегодня - ответ на ту почти безнадёжную молитву? От этой мысли Толику стало страшно, и он тут же переключился на другое.

 -Доедай хлеб, - сказал он, - и давай покурим. Надеюсь, мне тоже перепадёт?

 - Перепадёт, - процедил Клюй и протянул ему сигарету. - Только нужно быть осторожными. Если Хреныч заметит, что у нас есть курево, то отберёт гад. В твоём матрасе возле стены, ближе к тому краю, чуть распорот шов. Нашёл? Там и ваты клок вынимается. На, заныкай туда сигареты.

Они закурили, и Толик спрятал в указанное место переданную ему пачку сигарет и зажигалку. Дым, конечно, может выдать их, но остаётся надеяться, что Хренычу не будет до них особого дела. Комната не проветривалась, так как окошко находилось под самым потолком, и из-за решётки, которая была как снаружи, так и изнутри, не открывалось.

Докурив, они спрятали окурки под матрас Толика, предполагая, что в следующий раз, вынося парашу, он их выбросит. Потом Толик принялся лечить Клюя, втирая ему сперва одну мазь в места, где были оттёки от ударов, а потом другую. Клюю было очень больно, но он терпел, чтобы не опозориться перед этим малолетним новичком. В конце концов, он почувствовал, что боль становится слабее. Неужели и в самом деле растирания помогают?

Потом они опять закурили, и Клюй сказал:

 - Нам, Толян, нужно тебе кликуху придумать. Как твоя фамилия?

 - Курилов, - ответил Толик.

 - Курил. Курун. Курец, - стал перебирать Клюй. - Нет, это всё не годится.

 - А у вас тут что, от фамилий кликухи дают? - поинтересовался Толик.

 - Нет, не всегда, но часто. Мы тут народ скромный. Нам почти всем потом во взрослую тюрьму перебираться. А там нескромные кликухи создают неприятности. Был тут когда-то хлопец серьёзный. Все его боялись. Королём он здешним был. Взял он себе кликуху Ферзь. Уж очень она ему нравилась. Он почти всех пешками называл. Когда он перешёл во взрослую зону, его там спрашивают: "Как твоя кликуха?". Он отвечает: "Ферзь". Там народ весёлый попался. Сделали вид, что не понимают, что это такое. Спрашивают: "Ферзь - это что-то вроде фермера?" "Да нет, - отвечает, - это фигура шахматная. Самая главная после короля". "А! - говорят. - Значит, это королева?" "Да, - обрадовался Ферзь, - королева". "Значит, будешь ты у нас королевой, а мы – твоими королями» - сказала братва, и Ферзя опустили в первый же день.

Рассказав это, Клюй засмеялся. Засмеялся и Толик.

 - Поэтому вы и придумываете кликухи по фамилиям.

 - Да, - подтвердил Клюй, - даём кликухи попроще. Если нужно будет, потом на зоне поменяют. Но не обязательно по фамилии. Можно и из других соображений. Вот ты говорил, что хотел быть фельдшером?

 - Да.

 - Ну тогда и будешь Фельдшером. Подходит?

 - Подходит, - согласился Толик. - Фельдшер, так Фельдшер.

 - Тогда замётано. Братва тебя примет уже посвящённым и крещённым. Ты доволен?

У Толика что-то закоробило от слова "крещённый", но он на вопрос Клюя согласно кивнул.

Потом они заснули и проспали до утра. Хреныч разбудил рано, так как ему предстояло смениться. Он принёс по куску хлеба и заполнил их кружки из пластиковой бутылки.

 - Гражданин начальник, вы оставьте, пожалуйста, нам бутылку с остатками воды, - попросил Толик. - Уж очень потом пить хочется, а воды нет.

Хреныч сперва удивился, а потом щедро оставил им бутылку. Толик в его сопровождении опять сходил вылить и помыть парашу. Попросил разрешения воспользоваться туалетом по-серьёзному. Надзиратель и это разрешил. Толик незаметно отмотал в карман немного туалетной бумаги, чтобы заворачивать в неё окурки. Когда он вернулся в карцер, Хреныч запер за ним замок и быстро поспешил в дежурку ожидать сменщика.

Клюй уже смог встать на ноги и, пересиливая боль, пройтись по камере. Надзиратель, сменивший Хреныча, оказался чуть добрее и, когда заглянул в карцер для проверки обстановки, разрешил и Клюю сходить в туалет. Словом, жизнь нормализовывалась. Толик опять растёр товарища мазями, а потом, закурив, они стали разговаривать. Клюй попросил, чтобы Толик что-то ему рассказал: фильм какой-то или книгу. Толик много читал и стал рассказывать американский боевик, который прочитал ещё в интернате. Клюя рассказ настолько захватил, что он слушал, как ребёнок. После этой книги Толик стал рассказывать другую, а потом третью. Так и прошли следующие два дня. К концу третьего дня Клюй чувствовал себя почти нормально, а новенький, окрещённый им Фельдшером, уже стал для него ближе, чем многие другие местные обитатели.
 
(Продолжение следует)