Глава 2

Обожаю охоту. Когда я делаю ставку, то поднимаюсь очень высоко. Мне нравится наблюдать, как во время подъема все предметы уменьшаются, удаляясь, как то, что вблизи казалось огромным, например, тот гигантский дуб на опушке, превращается сначала в обычное дерево, потом в деревце и, в конце концов, в кустик. Остальные деревья с такой высоты вообще выглядят как трава на лужайке. Мне нравится чувствовать, как упруго звучит воздух, рассекаемый перьями, как легкие наполняются свободой и каждый вдох приносит ощущение силы. Горизонты раздвигаются, открывая такую ширь, такое раздолье, что хочется лететь сразу во всех направлениях. Если небо безоблачно, то его непостижимая бездонная синева просто призывает погрузиться в нее насколько это вообще возможно. Здесь, наверху, дуют совсем другие ветры и дышится совсем иначе, чем у поверхности земли. Тем, кто рожден ходить по земле (или, не дай Бог, ползать) никогда не понять то, что я чувствую, поднимаясь в небо.

При этом я прекрасно вижу все, что происходит внизу, на земле. Вот, например, заяц. Конечно, если он замер и не двигается, то заметить его крайне сложно. К счастью, заяц не может долго сидеть неподвижно. Зайца всегда выдадут его уши. Он начинает ими шевелить, прислушиваясь, и тогда его легко вычислить потому, что эти движения сильно отличаются от шевеления травы, в которой заяц прячется. Как только я замечаю это движение, то на мгновение замираю, рассчитывая траекторию, а потом складываю крылья и стремительно пикирую на добычу.

И конечно, мне нравится охотиться с Уралом. Во-первых, он никогда не напяливает на меня этот дурацкий клобук, закрывающий глаза. Во-вторых, он никогда не вяжет меня опутенкой. Урал прекрасно меня понимает и считает нас равноправными партнерами. Поэтому я охочусь для него с удовольствием и почти никогда не пролавливаюсь. С Янбирде все тоже более менее нормально. А вот с Шульгеном у меня отношения посложнее. Он считает меня чем-то вроде охотничьей собаки и думает, что я должен беспрекословно подчиняться его приказам. Он считает себя главным и вечно пытается нахлобучить на меня клобук, посадить на привязь и вообще всячески ущемить, хотя отец постоянно напоминает ему, что соколам клобук без надобности. Из-за такого отношения Шульгена ко мне, дошло до того, что я от некоторых своих соплеменников слышал упреки в том, что я променял свою свободу на холопскую пайку. Честно признаюсь, у меня даже возникло желание сначала разобраться с этими сплетниками, а потом устроить бунт. Но по здравом размышлении, я решил этого не делать. Все-таки, это ниже моего достоинства.

Днем Янбирде с Янбикой вернулись с охоты. Добычи много, дичь хороша и вся семья уже уселась ужинать. Мне нравятся их семейные трапезы. На ужин приготовлена нежная косуля, кусок которой я с удовольствием сейчас поглощаю. Да, этим куском со мной поделился Урал. Сегодня он не в меру задумчив, поэтому я не удивляюсь, когда он задает вопрос:

— Отец, мы сейчас едим зверя, которого ты добыл. Ты выследил его, настиг и вонзил в него нож. Не может ли так случиться, что и нас самих кто-то выследит и пронзит ножом?

Янбирде перестает жевать. Он внимательно смотрит на сына. Если бы такой вопрос прозвучал, когда Уралу было, скажем, лет пять, то, понятное дело, отец расценил бы его как простой детский страх и ответ был бы соответствующий. Но Урал уже не ребенок, и Янбирде видит, что за словами сына кроется нечто гораздо большее. Он не торопится отвечать. Делает паузу, подбирая слова, усаживается поудобнее, упирая ладони в колени скрещенных под собой ног.

— Мы всегда жили охотой, сын. Так жили наши родители и родители наших родителей. Ты сам можешь видеть, Урал, какого совершенства мы достигли в этом деле. Мы научились использовать сукмар, силки, сети, ловчих птиц и зверей. Я не помню ни одного случая, и ты можешь сам это подтвердить, чтобы мы с твоей матерью вернулись без дичи. В этой земле, где мы сейчас живем, так было всегда. Но не всегда так было в той земле, откуда мы родом.

Старик замолкает, переводя дух. Я нутром чувствую, что это не конец рассказа и сейчас мы услышим что-то важное. Я даже перестаю клевать мясо. Урал с Шульгеном, видимо, тоже это почувствовали и замерли. И действительно, Янбирде, взглянув на жену, продолжает:

— Я слышал от своего отца, что в землях нашего прошлого обитания случались страшные вещи. Люди там убивали друг друга. Иногда они собирались большими толпами и охотились друг на друга, племя на племя, народ на народ. Они называли эту охоту войной. От нее погибало столько народу, что казалось, будто кровожадный див прошелся по земле, пожирая людей. А потом случилось страшное наводнение, такое сильное, что вода не оставила ни клочка суши. Многие погибли, и люди, и звери. Но все же некоторым удалось спастись. А когда вода схлынула, выжившие разбрелись кто куда, выбирая себе для жительства опустевшие земли. Среди этих людей были и наши предки.

Нечто подобное я уже слышал от нескольких перелетных. Есть среди нашей пернатой братии такие, которым не сидится на одном месте и они по два раза в год совершают перелеты в теплые края и назад. Короче, носятся туда-сюда, хотя ребята они достаточно серьезные. Так вот, парочка аистов болтала между собой, что в одной из стран на их пути люди рассказывают схожую историю. Правда, там говорится про наводнение, которое местные называют потопом, и придают ему гораздо большее значение. Но версию Янбирде я слышу впервые. Что уж говорить об его сыновьях, которые даже немного приоткрыли рты, так внимательно они слушают отца. И, насколько я понимаю, это еще не конец его истории.

— Когда я был еще молод, конечно, не так молод, как вы с братом, я тоже задался вопросом безопасности. Поэтому, как только встретил вашу маму и женился на ней, мы решили покинуть землю предков, сбежав как можно дальше от цивилизации. После продолжительного путешествия мы нашли эти места, где еще не ступала нога человека, богатые непуганой дичью и прекрасной природой. С тех пор мы здесь живем, родили детей — тебя, Шульген, и тебя, Урал, — и еще ни разу не слышали об убийстве и войне.

Вот, наконец, мы и узнали историю появления людей в здешних местах. Конечно, это не первый раз, когда старик Янбирде рассказывает ее, но обычно он делает это, украшая ее своеобразными метафорами и фантастическими подробностями, превращая свое повествование в подобие сказки. Пока сыновья были маленькими, это производило на них сильное впечатление. Но сегодня отец обошелся без украшательств и переносных смыслов, значит считает сыновей достаточно взрослыми для подобного откровения.

Первым молчание нарушает Урал:

— Отец, как ты думаешь, можно ли положить конец смерти вообще?

Ничего себе! Вот это поворот! У нас тут, оказывается, подрастает философ. Даже Янбирде, кажется, обескуражен. Впрочем не надолго. Покряхтев и хлопнув себя ладонями по коленям, старик говорит:

— Понимаешь ли, Урал?.. Смерть не птица, не зверь и даже не человек. Она вообще не существо, а явление. Хотя люди и дали ей имя, но от этого она не стала кем-то или чем-то. Ты не первый задумываешься над решением этой проблемы, но пока еще, как сам видишь, она не решена. Но, говорят…

Янбирде замолкает. На его лице я ясно читаю сомнение и борьбу, но не могу понять, чем это вызвано. Что за колебания? Раз начал говорить, то говори уже все до конца! Повисает такая тишина, что мне кажется, что я слышу, как возятся блохи в шерсти собаки, заснувшей после обильного ужина. Некоторое время старик сидит, опустив лицо, разглядывая нечто на земле у себя между колен. Еле заметно шевелит губами, то сводя брови к переносице, то разглаживая образуемую ими складку. Даже мне с трудом удается сохранять достоинство, настолько любопытно, что же он скажет дальше. Я лишь склоняю набок голову, чтобы лучше слышать, если вдруг Янбирде заговорит шепотом.

— Говорят… Это всего лишь легенды… Слухи. Я и сам не до конца в это верю. Но не сказать об этом тоже считаю неправильным. Так вот, есть легенда, которую я слышал от своего отца, а тот слышал ее от моего деда, что есть одно средство. Где-то на земле есть источник из которого течет живая вода. Если человек выпьет этой воды, то уже не будет подвластен смерти. Не ручаюсь за достоверность, но так говорили старики.

Вот этого я не ожидал никак. Янбирде, такой твердый реалист, такой прожженный прагматик и вдруг такое! Вот когда бы ему пригодился мой совет, но зная характер старика, точно могу сказать, что он навряд ли у кого-нибудь станет просить что-либо. И, признаться, в этом мы с ним похожи.

Напряжение постепенно спадает. Семья вновь принимается за трапезу, прерванную неожиданным откровением. Родители делят между собой вырезку, сыновьям достается филейная часть, ну и мне тоже перепадает кусок оковалка. Все насытились, довольны улыбаются. В заключение, Янбирде по традиции достает раковины с питьем для себя и Янбики. Открыв одну из них он меняется в лице. Выхватывает у жены другую, открывает. Руки его трясутся, глаза налились как тучи перед грозой, рот искажает гримаса. Таким я его еще никогда не видел.

— Кто?!

Его крик подобен раскату грома.

— Кто пил из раковин?!

Вот оно что. Кто-то нарушил запрет.

Янбика, вскрикнув, прикрывает ладонью рот. Урал, смело глядевший в глаза отцу, опускает взгляд. Глаза Шульгена бегают с самого начала этой безобразной сцены.
 
Янбирде отшвыривает раковину в сторону, сверля взглядом поникших сыновей. Его рука шарит в поисках чего-то по земле вокруг. Не нащупав искомое, старик вскакивает на ноги с проворством юноши и хватает подвернувшуюся под руку палку. Он в ярости и мне кажется, что с его меховой одежды сыплются искры.

Дальше начинает твориться страшное.

Янбирде подскакивает к сыновьям и начинает бить их палкой. Точнее, не бить, а попросту избивать. Град беспорядочных ударов обрушивается на молодых людей, пытающихся закрыть руками головы. Янбика голосит так, будто бьют не сыновей, а ее саму. Все домашние звери, еще недавно мирно дремавшие после сытного ужина, вскочили и вздыбили шерсть. Признаться, у меня самого волей-неволей перья поднимаются дыбом. Над всем этим гремит непрерывное «Кто?! Кто?! Кто?!»

В следующее мгновение меня пронзает догадка. Я уже знаю, кто пил из раковин. Мне несложно вычислить преступника, ведь я был свидетелем разговора братьев. Почему же молчит Урал? Защищает честь брата? Тоже мне, благородство. А может и впрямь, благородство? Как бы там ни было, я уже готов объявить имя виновника и даже успеваю открыть для этого рот. Но…

— Это я! Отец, это я пил из раковин!

Шульген, улучив момент, выкрикивает признание. Янбирде замирает с занесенной над ним палкой.

— Это я сделал! А Урал ни в чем не виноват. Я взял с него слово, что он никому не скажет. Прости, отец.

В следующее мгновение на него со всего маху опускается палка. Янбирде в ярости. Он ревет, как лев, продолжая избивать старшего сына, который уже упал на землю. Янбика вопит не переставая. Пес оскалился и рычит и, кажется, готов бросится на Шульгена. Тихое семейное пиршество обернулось кошмаром. Кому, спрашивается, в такой обстановке нужны мои советы?

И вдруг, между отцом и братом, как из-под земли, вырастает Урал:

— Остановись, отец! Одумайся!