Кровь и Ветер из серии Легенда Сотня лет войны

                "Его горе – это наше горе.
                Его слезы – это слезы каждого из нас.
                Его радость – радость наша.
                Свою судьбу он разделит с нами.
                Только так мы сохраняем наше единство.
                Только так мы продолжаем жить в братстве".

                Надпись над входом в святилище на горном плато.

Тени и свет причудливо сплетались в осмысленную картину: тусклое серое небо и ещё более тусклая земля. Пули свистят у самой головы, хотя фонарь кабины абсолютно цел. Всё пространство вокруг неё затянуто пепельно-серой дымкой вплоть до горизонта. Трещит каждое крепление и каждый болт истребителя. Двигатель работает на полную, хотя почему-то не издаёт ни звука. К хвосту словно приклеилась дюжина вражеских машин, и каждая поливает обшивку самолёта огнём. Я бросался в виражи, но это не сильно помогало. Звук вражеских моторов был так близко, что казалось, вот-вот винт преследователя срежет мне хвост. Земля внизу была одинаково серой, на ней не было ничего. Подмоги ждать было неоткуда. О радиосвязи мыслей не было. Я почему-то точно это знал. Я был один. Так страшно, что не повернуть головы. Руки тряслись на штурвале, и я едва попадал пальцами по переключателям.
 Стало наклонять вперед. Рельеф земли по ходу движения внизу подернулся, а линия горизонта изменила своей прямоте, её края сомкнулись далеко за пределами моего взора, открывая разверзнутую пасть бездонной пропасти. Из двигателя повалил дым. Истребитель как будто затягивало вниз, но я ещё боролся с обезумевшей машиной. Звук моторов преследователей рвал перепонки в унисон со звоном в голове. Всё-таки нашлись силы обернуться: за хвостовым пулемётом по непонятным причинам никого не было, только сквозь стекло были видны клубы мелькавшего пепельного дыма и несколько теней, извергавших в мою сторону огонь. И вот вся серость окружающего мира, теперь уже начинавшая казаться даже привычной перед непроглядной тьмой провала, исчезла. Чернильные клубы, из которых был соткан мрак пропасти, проникали теперь сквозь стекло и металл кокпита, поглощая в моем зрении показатели на панели, добираясь до моих рук. Тьма забирала в себя с жадностью чёрной дыры, и спасения не было. Это было похоже на медленную потерю сознания. Она лишала всего, о чем могли рассказать органы чувств. Звуки, до этого мгновения наполнявшие картину своим оттенком неверного бреда, исчезли. За спиной раздался чей-то голос, от неожиданности я дернулся в кресле. Вновь повернул голову - никого. Наверное, показалось. Краски немного поплыли, чернильные языки чуть отступили, но картина в целом осталась та же. Голос теперь стал звучать гораздо громче и настойчивее и раздавался он не из-за спины, а вообще непонятно откуда:
                "...Эй... Эй!…авай... ждут..."
 
Это заставило усомниться в неоспоримости реального. Где-то, почти на подсознательном уровне, я ощутил, что кто-то трогает мою руку. Тьма обнаружила свою безнаказанность, она уже внутри – от мысли в груди неприятно сдавило. Но на дальше ничего не происходило, я оставался в кресле и слышал, как меня кто-то зовёт. Этот кто-то целеустремлённо мешал мне балансировать на шаткой грани сна. Ощущение и осознание пробуждения - не из приятных. Очень напоминает  вытягивание из тёмного и густого омута, возвращение к нежеланному воспоминанию. Чувство минувшей опасности и сурового освобождения. Я открыл глаза и увидел темноволосого парня моих лет с петлицами  пилота Конфедерации.
- Брифинг начнется через двадцать минут, меня прислали за тобой.
- Встаю, - отозвался я и свесил ноги с койки.
Утренний свет заливал каюту сквозь иллюминатор в центре стены слева от меня, за стеклом был бескрайний белоснежный ковер из облаков и синее небо, насколько хватало глаз. Стальные стены дирижабля-крейсера едва различимо сообщали гул моторов, выступавших из корпуса где-то наверху. Судя по тому, как облака пролетали под гондолой,  корабль уже набрал круизную скорость и теперь шёл в сектор цели.
- Я буду ждать за дверью,- сказал пилот, пока я протирал глаза.
Он скрылся за входным люком, оставив меня одного. В эти «покои» меня с напарником заселили недавно, убранство каюты было простым и практичным: две койки с комодами по бокам, откидной стол под иллюминатором и шкаф возле входного люка. Койка Йотани, моего напарника, была застелена. Значит, я проспал и построение в ангаре. После многих часов в тренажере это было разрешено. Предстояла важная миссия. В любое другое время за такую выходку даже лучший пилот воздушных войск не вылез бы из нарядов.
 На моем комоде лежали кобура с табельным оружием и  подготовленный ещё со вчерашнего летный комбинезон, в который я тотчас облачился. Из шкафа извлек кожаную куртку с укороченными рукавами. Всё, теперь можно идти. Отвернув клинкет люка, я вышел в общий коридор. Пилот ждал меня у противоположной стены.
- Все уже в зале, командование готовится выступить, - сказал он.
Несколько боковых проходов, снующие здесь и там пилоты и механики, кое-кто из офицеров - я узнавал некоторых в лицо - салютовали мне в ответ.
Корабль был поистине исполинских размеров, очень повезло, что каюта была  поблизости от его жизненно важных узлов. В конце очередного прохода завиделось ярко освещенное  пространство; помещение для брифинга представляло из себя большой амфитеатр перед круглой площадкой со столом и трибуной сразу у противоположной стены, завешанной крупномасштабной картой и знаменами Конфедерации. Свет давало обзорное окно во всю стену, открывавшее пролетавшим мимо самолетам поперечный вид на происходящее внутри. Йотани окликнул и помахал мне возле центрального партера, показывая, что занял место. Я сел рядом с его компанией пилотов и стал осматривать помещение и будущих зрителей: почти всех я знал лично. Имелась пара новичков на смену недавним потерям, было видно, что их прислали сразу из летного лагеря: они сидели и молча слушали остальных. Не оставил своим присутствием нас и штабной чин, в первых рядах виднелись спины в строгих мундирах. Почти все что-то обсуждали, спорили, делились недавними историями – этот гул не стих даже когда капитан корабля во главе летного штаба вошел в один из проходов возле трибуны и все встали.

Но общий ропот обрубило, когда вошел он. Его вид поражал каждого, кто знакомился с ним впервые. Его имя резонировало в горле каждого, кто хоть немного был о нём наслышан.
Командор Одрондо. Луциус Одрондо.
Он вошел в зал последним и сразу же посеял тишину. Одним своим появлением. Многие не понимали этого присутствия, ведь его специализацией была пехота, но сейчас Конгломерат назначил Одрондо на новую должность штабного координатора.
До этого я не обращал внимание, но теперь рассмотрел возле каждого входа в зал  плакаты с его изображением на красно-синем фоне, где он высоко поднял подбородок и сомкнул глаз, а над его головой падали звезды отсалютовавших зарядов; завершала каждую из этих картин надпись:

                «Он отдал часть себя ради Отечества.
                А на что способен ты?»

После Архипелага солдаты часто придавали этому утверждению другое значение. Архипелаг многое изменил. И изменил многих. Тот кошмар отгремел уже пятнадцать лет назад, но с тех пор всё течет по заданному им руслом: и настроение граждан, и война, и действия Конгломерата.
Этот офицер, что сейчас садился с остальными за трибуну, никогда не был идеальным солдатом. Он никогда не старался быть в центре внимания, и если приходилось выступать, то раньше он всегда держался в партии с другими командующими на официальных встречах. В былые времена он входил в так называемый генеральский кабинет – сообщество талантливейших полководцев того времени, но никогда не был его центром.
Он не слыл фанатиком, жадным до крови, и не был увешанным сединами закаленным воякой. Но он был архитектором побед Конфедерации, инженером войны. Говорят, Альянс даже засылал ассасинов на наш материк за его головой. Даже в те времена, в пределах генеральского кабинета он проявлял свой военный гений, о котором солдаты судили по отступающих по головам своих же павших товарищей змиев, а граждане Конфедерации могли лишь читать в газетах. Уже тогда его считали скорее «ученым, носящим мундир». Он не имел привычки строить солдат и исполнять перед ними воодушевляющие речи; Одрондо сидел в штабе и сочинял симфонии сражений, апофеозом которых было водружение нашего знамени в очередном завоеванном секторе.
Так было до Архипелага.
У одного народа с северо-востока есть поговорка: «даже когтекрыл иногда падает с дерева». Всё просчитать невозможно. И тогда, полтора десятка лет назад, случилась катастрофа. Змии применили то, чего не ждал никто, - силу, которая ломала любой человеческий заслон.
Гвардейцы в броне из сплава под названием «несокрушимая сталь» оставляли после себя только изувеченные тела наших бойцов. Никто не ждал их появления - облаченных в архаичного вида доспехи, монтированных на экзоскелеты, но вооруженных по последнему слову техники. Одно слово – фанатики. На Архипелаге канул в небытие и генеральский кабинет почти в полном составе. Как рассказывали, его достали умирающего из-под горы тел своих же друзей. Он получил ранения, несовместимые с жизнью. Но у высшего командования на него были другие виды - смерть была для него неприемлема. Он должен был умереть. Но вот он здесь, перед нами.

И что-то в нем изменилось навсегда. Он стал более резким, более радикальным в решениях на фронте. Его характер стал скрытным, на окружающих он реагировал скорее как машина, оценивающая всех с точки зрения эффективности. На официальных раутах после удачных боев он стал держаться поодаль от остальных из высших чинов. Изменился его взгляд. Его отношение к солдатам. Потерь под командованием Одрондо после Архипелага стало несоизмеримо больше, но это списывали на недостаток ресурсов, необученность самих солдат, на что угодно, но не на маниакальный характер его решений. Результат его деятельности не изменился. Изменился только баланс человеческой крови в его игре. Ему многое позволяли, но ещё больше он позволял себе сам. За его победы, которые Конгломерат мог легко приписать у своим успехам, закрывали глаза и на потери в живой силе и в технике. Пресса наполнялась выглядящими справедливо заголовками о новой головокружительной победе. Настроения уставших от войны граждан улучшались, гособлигации продавались лучше. А солдаты шептались между собой о том, что он оставил часть себя на Архипелаге, и речь шла не только о ранениях. Шрамы и увечья вплавили с металлом в этого командующего жестокость. Солдаты по-прежнему шли в бой, кто-то сохранил в него веру, а кто-то только от того, что иначе их ожидало бы обвинение в измене и трибунал.
Внешний вид его будто символизировал само лицо изменившейся войны. Левая половина черепа была гладко выбрита, открывая узор из старых ожогов, другую скрывали каштановые кучерявые волосы, длиннее, чем принято по уставу. Левое ухо и часть скулы заменяла стальная пластина, тянувшаяся к глазу, который теперь заменял фоторецепторный окуляр.
Левой руки до ключицы не было. Её заменял хромированный бионический протез. Командор не имел привычки скрывать его одеждой. Протез создавал разительный контраст с черным кожаным плащом. Практика лечения подобных ранений была первой за всю историю.
Собрание началось с места в карьер, капитан выступил с общей частью, створки стола в центре раздвинулись, и перед всеми оказалась масштабная модель недавно возведенного штаба Альянса в городе N, к которому нас и доставлял в себе этот гигант под названием «Вершитель». Мы пролетали над юго-восточными землями и скоро уже должны были увидеть океан. Это были исконные земли народа, называющего себя нахасалоты. Альянс сумел закрепить за собой несколько приморских городов в этом районе. Но это только потому, что местное население не поднимало тревог и содействовало этим круглоглазым чокнутым фанатикам . Неслыханная низость. В свое время мы дали этому народу мотыгу, чтобы им не приходилось больше возделывать землю руками, затем мы дали им пар, чтобы они работали на свои нужды, как подобает цивилизованному обществу. По мере того, как развивались мы сами, им оказывалась сиюминутная поддержка: результат труда многих умов разжевывался для них и подавался на блюде. А теперь они объявили нас своими угнетателями и сказали, что с большей радостью примут убийц и грабителей из-за моря. Надеюсь, змии уже поняли, с кем имеют дело.
 
Задача обещала жаркую встречу со «старыми друзьями». Черная усеченная пирамида штаба охранялась четырьмя башнями противовоздушной обороны по углам здания; моему звену требовалось оттянуть огонь этих башен на себя, пока штурмовики их не уничтожат, затем отступление под прикрытие «Вершителя». Дальше в ход пойдут бомбардировщики. Сам крейсер будет находиться над шапкой облаков и на расстоянии выстрела. Вблизи от этого гнезда располагалось два аэродрома, которыми должны были заняться отдельные наши группы. Капитан закончил описательную часть, и дал слово командору Одрондо. Тот внес коррективы по поводу ведения боя на трофейных машинах Альянса. Ходили слухи, что новая их модификация превосходит наши. Недавно удалось захватить несколько штук. Йотани и я по заданию должны были отправиться как раз на одной из них, командор ввел нас в курс дела о том, что после от каждого из нас будут ждать рапорт о проведенном налёте. Войска Конфедерации были на пороге перевооружения, и требовалось практическое испытание вражеской техники. Сейчас командор занимался координацией штабной работы в разных родах войск, его допускали ко всем делам, чтобы собрав воедино весь полученный опыт, получить «новый разум и длань победы». Я слышал, как повизгивали сервомоторы пальцев командующего во время его речи, как он отстукивает подковами натертых до блеска сапог о металлический пол, а сам думал, когда до такого дошло: чтобы нам приходилось использовать их технологию - пришельцев, которые во многом остались на уровне камня и веревки? Ледяной тон командора смолк. Собрание походило к концу. Капитан узнал о наличии у нас вопросов, пожелал нам благодати Создателя и приказал по машинам. Пилоты направились к нижней палубе.

Ангар на этом корабле напоминал брюхо морского чудища из глубин Иного океана: встав в одном его конце только с большим трудом можно было разглядеть другой без бинокля. Гондола тянулась почти во всю длину корпуса корабля – несколько сотен метров свай, кабелей и механизмов. Грузовой лифт доставил всё наше звено на нижний ярус гондолы, где механики уже вовсю трудились над приготовлениями. На этом уровне было гораздо холоднее - из-за частых вылетов ангар не удавалось как следует прогревать, да и размеры помещения не позволяли. Хорошо, что для пилотов униформу шили из теплоизоляционных материалов, вдобавок на время полета у каждого имелся шарф. Сервисный персонал ходил в утепленных рабочих комбинезонах, которые дополняли пояса с инструментами, сварочные очки и респираторы по причине разряженного воздуха за бортом. «Вершитель» редко опускался близко к земле, мощь его орудий была такова, что нечасто встречались цели, их достойные. Станции обслуживания дирижаблей Конфедерация размещала в горах или на больших возвышенностях. Я отошел в место для курения и сел на штабель ящиков.
Рассматривал машину, на которой предстоял налет. Кабина была смещена вниз и соединена рукавом с местом заднего стрелка. Крыльев так же, как и у самолетов Конфедерации, несколько, но здесь они были приподняты кверху. Триплан. Это был не истребитель. То был штурмовик, цвет его уже сменили, эмблемы Альянса старательно вымараны, но их очертания проступали сквозь свежую краску. На фюзеляже теперь красовался сапсан, распростертый на старинном щите – герб Конфедерации. Сам штурмовик создавал разительный контраст с остальными боевыми единицами в ангаре, освещенными сейчас сверху ламповым сиянием, в нем было нечто чужеродное всему окружающему. Результат инженерной мысли представителя совсем другой земли, по большому счету и сегодня неведомой.
 
Неподалеку группа технарей заваривала дыры в корпусе подбитого перехватчика. Гомон, приглушенный масками. Ощущалась общая суета. Времени было ничтожно мало. На этой машине удалось налетать несколько часов возле крейсера для освоения систем управления. В настоящем бою он окажется в руках пилота с гербом сапсана в первый раз. На соседней машине пара механиков перебирала двигатель, рядом лежали отсоединенные части обшивки. Другие катили на тележке в подсобный бокс шланги дозаправки. Пилоты вокруг делали последние проверки. Йотани чуть ли не колесом ходил вокруг новой игрушки: трижды спросил у техников, нужное ли количество боезапаса они положили, затем говорил что-то про калибровку прицела, получил отрицательный ответ. Один из ассистентов уронил какой-то ящик. Напарник поднял брань. Я затягивался сигаретой, крохотная искра жизни внутри огромного механизма. Целый летающий город, способный сравнять с землей любой, что лежит на земле. Посмотрел на носки своих ботинок. Я думал о бомбах, которые мы понесем с собой. В любом самолете всегда есть пара предметов, которые при случае могут превратить его в дымящийся остов, падающий на чье-нибудь поле. С бомбами даже слабое попадание артиллерии могло означать конец. Мои мысли прервал звук зашипевших по всему периметру ангара репродукторов:

«Пилоты и офицеры Конфедерации! Наша технология сохранит нас и наших потомков!».

Эта ремарка означала готовность к вылету номер два. Я спрятал в карман пачку сигарет и пошел к кабине. Управление захваченным прототипом почти не отличалось от наших сходных моделей. Кресло было удобным, а сферический фонарь кабины предоставлял хороший обзор. Кабина была просторной, ремни кресла почти не стесняли движений. Я надел шлемофон и включил рацию. Командир запрашивал у связистов вылет, подбодрил нас, пока не пришло подтверждение, и объявил готовность номер один.
От активации двигателя и по всему корпусу прошла дрожь. Механики бегом покидали площадку.
- Сейчас узнаем, может ли эта птичка летать под огнем,- в наушниках шлемофона раздался голос Йотани.
 «Вниманию пилотов! Вылет через …10…9…8…»
Двигатели уже достаточно разогрелись, когда створки ангара начали открываться, пуская внутрь порыв ветра. Свет, отраженный от облаков, слегка слепил, но это быстро прошло, и теперь мне была видна только сплошная синева неба на белом ковре. Всегда нравился этот момент. Затяжной, яркий.
 - Звено Браво, за мной!
Командир уже направил себя на разгон и свалился за край взлетной полосы, а через секунду парил прочь от открытых створок. Следующим стартовал я: покрытие площадки ангара слилось в одноцветный настил, на скорости пропали его разметки, а через мгновение и оно само.
Кабина позволяла рассмотреть даже вид под ногами. За её плексом  было полкилометра до облаков, а затем ещё километров пять до земли.
Командир - его звали Джонэ - выстраивал звено за собой по направлению к солнцу, потом заложил вираж вдоль корпуса «Вершителя». Я немного отстал, и теперь его машина почти терялась на общем фоне, даже в сравнении только с одним из двигателей этого огромного дирижабля. В стальной обшивке «Вершителя» отражались облака и солнце, мимо в нечетких очертаниях пролетело стаей мошкары наше звено. Джонэ повел нас на снижение, ведя возле стволов артиллерийских батарей, встроенных в гондолу, закрытых ангарных створов и погашенных габаритных огней.
До цели оставалось ещё около сорока километров, дальше своим ходом, ведь налет должен был быть молниеносным. Йотани снял пушки с предохранителя и начал сдвигать их манипуляторами в стороны. В эти манипуляторы были вставлены крупные линзы с перекрестиями - оптические прицелы. Самолет едва ли был предназначен для воздушного боя, но для поражения наземных целей подходил идеально. По бокам моей кабины также выступало два пулеметных орудия, управление ими было подведено к штурвалу.
-Красиво, что кресло сделали подвижным! - в голосе напарника как всегда слышалась задиристая бравада.
- Тридцать девять километров до цели, - я сверился с хронометром. – расчетное время снижения – через двенадцать минут.
На общем канале связи были разговоры, смех, кто-то травил анекдот:
- Кто знает, почему древние ящеры вымерли, а Джонэ – нет?
- И почему же?
- А он был в батискафе!
Я не нашел шутку смешной и про себя пожалел связистов, оставшихся на крейсере обеспечивать радиопереговоры.
- Браво-4, не засоряй эфир! – голос командира был официальным и слегка отстраненным. Ему скоро уже было под восемьдесят, но от полетов отказываться он не собирался. За выслугу лет и блестящие показатели ему продлили срок службы. Командир Джонэ был одним из лучших, если не лучшим пилотом воздушных войск - сам факт того, что сидя за штурвалом он дожил до седин, говорил об этом. Но и нельзя было промолчать о том, что война щадила его. Я читал газеты: социологи утверждали, что средняя продолжительность жизни за последнюю декаду установилась на отметке сто двадцать лет. Верить или нет - пусть решает кто-нибудь другой. А вот здесь невозможно приукрасить: средняя продолжительность жизни пилота – от силы двадцать восемь.

- Звено Браво, выстраивайтесь за звеном Зиро, - справа присоединилась группа истребителей, вылетевшая нам вслед. Всего было семь штурмовиков, все из нашего звена Браво, а остальные сидели за штурвалами более юрких машин. Я посмотрел, как нас обгоняет новое звено. Ребята из Зиро летели в амплуа надоедливой занозы и подвижных мишеней. Йотани насвистывал в микрофон, успокоившись с пушками; кто-то прямо в эфире ставил на кон, сколько черепов дорисует сегодня на фюзеляж. И каждый за броней спокойствия и молодцеватых манер понимал, что через несколько минут может представлять из себя обугленный кусок плоти. Страх был. Но ощущался опосредованно. Он не сковывал, не создавал панику. Множество полетов в шаге от смерти делает толстокожим.
- У меня не меньше восьми будет или мой хронометр забирай,- вмешался в спор мой напарник.
- Так, Йотани – восемь, кто больше?
Торги были прерваны командиром:
- Внимание! Звено Браво, начинаем маневр снижения! Фигура – «колба»! Повторяю, фигура – «колба»! – в голосе Джонэ слышались хриплые ноты привычной офицерской муштры. Самолеты растянулись в широкую линию, машины в центре свалились вниз, а с флангов ушли в крутые виражи навстречу друг другу, таким образом замкнув круг и создав в снижении фигуру, похожую на трубу.
Так миновали слой облаков.
- Свободный строй! – команда заставила машины броситься врассыпную. Первые залпы были слышны ещё при снижении звена Зиро, и теперь у самой шапки облаков нас ждал обстрел. Погода сыграла свою роль, иначе артиллерия начала бы свой концерт ещё на подлете. Сильный ветер с океана обещал разогнать облака только к полудню.
Город N  раскинулся на прибрежном участке, который брали в клещи прибрежные холмы. Он был построен уже в классическую эпоху  и не отличался колючими наростами грандиозных зданий столицы или прогрессивностью форм построек Нового Оплота, но сохранял шарм давно ушедших времен. Его старые сравнительно невысокие дома настраивали на ощущение легкости и освобождения от солидности огромных башен центрального региона, они заставляли ощущать морской бриз загодя до приезда туда. Штаб огромным черным квадратом притягивал взгляд  своей нелепостью и бессмысленностью форм. Должно быть, целый квартал был уничтожен, чтобы на его месте возвели эту архитектурную язву. Я же бриз почувствовать был не в состоянии. От него меня укрывал фонарь кабины, сквозь который все же проникал воздух, и можно было почувствовать изменившийся его запах. Пушки противника заиграли настоящую канонаду. «Колба» выполнила своё предназначение: увидев кучно летящие самолеты, змии навели орудия в этот квадрант, но первые же выстрелы по нашему звену лишь беспомощно разорвали воздух шрапнелью.
Теперь звено разделилось на два отделения, наши истребители пошли вперед, а штурмовики следовали в хвосте. Джонэ уже наметил путь,  коридор посреди распускавшихся черных бутонов разрывающих воздух снарядов. Заходили на цель мы тоже в разнобой, а тем временем круглоглазых уже заняли парни из Зиро. С такой высоты они и вправду были больше похожи на мух, донимавших дремлющего хищника. Пространство для подлета к штабу было наполнено пороховыми разрывами, и чем ближе к цели, тем громче и чаще они заявляли о себе. Йотани гудел губами в микрофон, изображая джазовый оркестр в полном составе. Его настрой наполовину объяснялся ролью хвостового стрелка - происходящее впереди видеть он не мог, - наполовину врожденной бесшабашностью. Звучала партия на трубе. Один из зарядов протяжно громыхнул близ крыла машины, нас тряхнуло так, что курс сбился. Несколько кусков шрапнели угодило в корпус, один из них скользнул по плексу кабины, правое крыло осталось покоцанным. В наушниках голос стал громче – это был выигрыш на барабанах.К делу подключились и орудия поменьше, установленные на крышах жилых зданий, теперь нас обстреливала целая сеть батарей разных калибров.
-Второе отделение… бомбы по команде,- командир уклонялся от снарядов, приказ прозвучал сбивчиво.
- Вас понял!- откликнулся я.
Пока что всё шло неплохо. Пусть наше звено и пытался сбить весь огневой потенциал города, но мы неплохо продвигались к цели и никого пока не сбили. Отделение истребителей под предводительством Джонэ было уже на финишной прямой.
-Браво-2, займись западной башней!- стала известна моя непосредственная цель.
- Есть!
 
Рукоять штурвала пошла на себя, так и не войдя в зону действия пулеметов, теперь я набирал высоту, чтобы точечной бомбардировкой разнести верхушку орудийной постройки. Каждой из этих вышек здание штаба уступало в высоте. На верхней площадке каждой было установлено по артиллерийской установке, возле бортов были крытые доты с пулеметами,  бетонные, как и сами башни. Появление трофейной техники Альянса эти фанатики восприняли, должно быть, как личное оскорбление. На нашей машине сошлось теперь большинство прицелов. Я сделал быструю бочку, в створе вновь появилась башня. Близость от цели, наконец, подарила мне возможность дать очередь из пулеметов. В бетоне оставались дыры, но на такой скорости попасть во что-то было сложно. У стрелков на крыше были хорошие нервы, я видел в прицел уже несколько трупов возле ящиков со снарядами, на них не обращали внимание. Выжившие продолжали свою миссию: таскали боеприпасы к затвору и наводились на цели. Пулемет из укрепления пытался достать меня, но пока не пристрелялся. Ствол западной башни ускоренно поворачивался в мою сторону. Значит, змии поняли мою роль в этом спектакле, а осознание, что их технику оскверняет своими руками враг, похоже, придавало им ещё большую злобу. Видно было, как рукоять горизонталей бешено раскручивал наводчик, а стрелок уже приводил в готовность орудийный затвор. Секунда промедления стоила бы мне и моему напарнику жизней. Я выровнял самолет и выжал рукоять спуска бомб. Слышно было, как в днище корпуса разошлись створки и избавили нас от этого груза. Всего в боезапасе штурмовика было три бомбы: первая угодила в покатую стену штаба, третья с ювелирной точностью упала на верхнюю площадку и размела взрывом солдат, укрепления, а зенитное орудие сорвала с креплений и подбросила вверх, на пару сдетонировав со снарядами на площадке. Вторая попала в стену башни и разнесла её где-то посередине, отчего та не выдержала и рухнула. Увертюра боя была сыграна.
-Отличная работа! – подбодрили меня.
- Браво-2, отведи огонь северной башни, - голос командира прорвал артиллерийский шторм, царивший на расстоянии от башен.
Минута ликования закончилась, за какие-то две минуты боя мы уже потеряли одного; возвращаясь в битву теперь на общих правах, я увидел краем глаза огненный всполох.
-Йотани, твой выход! – объявил я.
-Вас понял, командир!- шутливо отозвался он.
Наши жались всё ближе к башням, теперь змии стреляли почти наугад, пытаясь сбивать снарядами в прицельных попаданиях. Но у этих умников получалось не очень. Пулеметы оставались главной угрозой. Несколько наших машин уже дымилось после их пуль. Сами стрелки были  недосягаемы под крышами. Ну или почти.
То, что я задумал, было сродни швырянию ножа в темноту. Трофейный самолет описал зиг-заг: проскользил в бреющем полете над гранитной крышей, вновь пошел набирать высоту, уклоняясь от очередей с башни, а затем перешел в снижение.
-Понял, что делаем? - спросил я у Йотани.
-Да!
Почти неуловимым был тот баланс высоты, на котором перед прицелом появлялся дверной проем  пулеметного укрепления на площадке. Мешало прицелиться зенитное орудие, беспрестанно плевавшееся огнем. Я надавил на гашетку, и пули полились прямо внутрь постройки, подкашивая врагов в ногах. Ствол пулемета, выступавший с обратной стороны дота по курсу движения моей машины, смолк и поднялся кверху. Башня пропала из моего поля зрения, и теперь за дело взялся хвостовой стрелок, выполнив тот же трюк с противниками, что полминуты назад косили нас над крышей штаба.
- Плоский угол!- крикнул Йотани, чтобы я держал машину ровней.
Пулеметная трель теперь почти не смолкала. Мы навели достаточно шума, чтобы другой штурмовик мог подойти ближе.
Две оставшиеся башни не обделяли  нас своим вниманием, они не стреляли в упор, чтобы не задеть своих, но подходы к северу блокировали по мере сил. Наконец, одна из них озарилась багрово-желтым сиянием и перевес оказался относительно на нашей стороне. Близлежащие пулеметные расчеты на крышах домов тоже не молчали. Я вел самолет вокруг северной башни и, казалось, подставлялся под все пули этого мира. Мне навстречу пролетели два наших истребителя, повторяя этот же ритуал наоборот. Мне было уже не до стрельбы, глаза постоянно бегали от створа прицела к показателям высоты и скорости. Я старался держать штурмовик как можно ровнее, чтобы стрелок мог прицелиться; в это время Йотани вытягивал манипуляторы пушек в сторону от себя и поливал свинцом бетон, пытаясь кого-то задеть.
 
Едва не столкнувшись со мной лоб в лоб, мимо промелькнул объятый огнем истребитель. На общем канале раздался вопль ужаса. И тут же оборвался.
- Браво-9 уснул.
Штурмовик появился, когда я наматывал уже третий круг. Очередная серия выстрелов скользнула по обшивке, но задела хвостовую кабину. В шлемофоне раздалась ругань – стрелка поцарапало. Последняя башня перестала существовать, и в ту же секунду командир вмешался в ход событий:
- Уносим ноги! Живо!

Налет оказался сложнее, чем оговаривалось. Альянс отстроил противовоздушную оборону слишком быстро.
- Плохие новости, проныры в квадранте 6-1-16,- Джонэ тоже был не рад перехватчикам, - всем набрать высоту!
Значит, вторая группа не справилась с заданием. Мы устремились к облакам, за которыми нас ждало прикрытие, а в хвост нам гремели всполохи зарядов, летящих со всех сторон. Но обстрел затих. Неожиданная тишина, нарушаемая только работой винта, была своего рода интермедией перед вторым действием. Которое не заставило себя ждать.
- Внимание! Проныры справа!
Стая врагов уже на подлете открыла огонь. Я выровнялся и завалил машину влево. Моему примеру последовало ещё несколько пилотов. Теперь нападавшим виден был только мой хвост.
- Готовься! - крикнул я Йотани.
- Вижу!
Враги разделились, одна группа шла вверх, наперерез нашим, другая атаковала набирающих высоту истребителей сбоку. Мы уходили от погонь уже много раз, оставляя круглоглазых любоваться нашим удаляющимся крылатым силуэтом. Мы думали, так будет и сегодня.
И тут несовершенство конструкции штурмовика сыграло злую шутку.
- Перевернись, мне не прицелиться, - пушки из кабины Йотани теперь смотрели в землю, до которой было уже километра два.
Одной рукой я наклонил штурвал, другой отключил горизонтальный стабилизатор. Самолет перевернулся, открывая небу брюхо с двумя кабинами.
- Другое дело! – и опять бравада.
Город N начал удаляться. Я этого толком не видел, но мысль о проделанном расстоянии  промелькнула в голове, к которой теперь приливала кровь. Преследователи не собирались отпускать нас просто так и активно пристреливались. Мой стрелок отвечал той же любезностью, но их было слишком много. Я заваливал машину в сторону, чтобы уйти с линии огня, но из-за своего количества они легко прицеливались снова. Один из них зашел вниз и выстрелил оттуда. Стрелки показателя топлива угрожающе дернулись. Дело пахло гарью. Самолет пришлось вернуть в нормальное положение и набрать немного высоты, и снова перевернуть и заставить парить, потому как враги не собирались оставаться внизу. Это был маневр, благодаря которому проныры сбивались с толку, а машина получала меньше пуль в оперение. До облаков оставалось совсем немного. Слева, со стороны океана, я разглядел лучи полуденного солнца, пробивавшиеся сквозь разгоняемую ветром завесу. Ещё немного и я увижу дневной свет, а враги не посмеют полезть под огонь прикрытия с крейсера. Ещё немного. И я уже летел сквозь белесую завесу, стрельба сзади не прекращалась.
«Вершитель», терявший границы своих очертаний за пределами моего обзора, выглядел, словно простертая нам на помощь длань Создателя. Вокруг него уже рождались всполохи выстрелов и взрывов, но его грозный вид внушил мне уверенность. Долго такая атака Альянса не продлится, наши вернутся на борт, а змии превратятся в задымленные обломки. Корабль имел вооружение для любых боевых ситуаций. Его стрелки могли шутя разделаться с группой вражеских истребителей, а если надо, то крупнокалиберные пушки могли отправить такого же исполина в небытие. Сегодняшние потери были обоснованы тем, что командование не считало нужным тратить ресурсы крейсера для каждой воздушной операции. Я поднялся ещё чуть выше, чтобы на корабле поняли, что я свой. Осталось только поменять курс и развернуться носом к кораблю, а дальше можно не беспокоиться. Его исполинский корпус был в тени с нашей стороны. Рука уже начала вытягивать штурвал вперед. Из левого крыла полетели щепки, часть пулеметной очереди досталась двигателю. Перехватчик слева - и откуда он взялся?  не упустил свой шанс, и теперь двигатель захрипел, сбавил обороты и задымился.
- Йотани, нас подбили!
- А я уже коньяк открывал…
Секундная потеря собственного веса сменилась дрожащей агонией стремительного снижения. Мы почти прикоснулись к небу, а теперь возвращались к земле. И очень быстро. Дым из двигателя объял фюзеляж и почти на скорости свободного падения обтекал его со всех сторон. Винт с жадностью промалывал встречный поток воздуха, но его проступающие во вращении лопасти убивали надежду на спасение. Двигатель работал рывками, казалось, он боролся, чтобы выжать из себя ещё немного вращающей силы. Но из восьми его цилиндров работало в лучшем случае три. Приземляться здесь, даже если бы вышло, нельзя. Все равно, что залезть в пасть к хищнику. Плоская пустынная земля в конце пути теперь была нашей судьбой. Свалившись обратно в хмурый приморский день, мы возможно в последний раз что-то ощутили: она извещала о своем велении разделить наше существование на «до» и «после» неё. Мы падали, и ничто нас уже не могло спасти.
Нельзя было направить машину в скопление врагов – мы уже далеко отлетели от города. Нельзя было приземляться живыми - все уже наслушались историй о лагерях змиев, где о смерти молят, а не ждут её. Мы не вернемся на крейсер, и в расположение летной части, и домой... И домой. Никто не станет нас потом вытаскивать. Конечно, всех пилотов увещевали о поисковых отрядах, но он растворялся на вопросе: «а кого они спасли?». Меньше всего места для этих мыслей оставалось в кабине, заполненной дымом и рычанием издыхающего двигателя. Всё более отчетливо становились видны детали, собиравшие друг друга в общий рисунок того, что тянуло вниз. Какой ветхой показалась та стальная скорлупа, которая не способна была уберечь меня от сокрушительного последнего удара о землю. Каким ублюдочным оказалось молниеносное воспоминание об Одрондо, который отдавать приказы на крейсере официально хоть и не мог, но явно был причастен к упраздению  поисковых групп.
- Держись! - голос изменил мне, от паники сорвался на фальцет. Я не мог себя пересилить. Да и какая теперь разница?
- Сделай что-нибудь!
Пусть штурмовик потерял двигатель, но планировать мог. Город N и его холмы остались позади. Возвышенности города скрывали от океана лесостепь, тянувшуюся вглубь материка. От города лучами отходили автомобильные трассы, одна из них как раз была в моем поле зрения. Земля приближалась быстро, но пара секунд у меня была. Мне привиделись глаза смерти. Они были унылыми, пустыми и бессмысленными, как заполнившая обзор земля, и устремлены в мои. Сожаление начало соседствовать со страхом. Я подумал, каково сейчас моему стрелку. Бедный парень превратится в окровавленный мешок с костной трухой, так и не узнав, когда следует зажмуриться. Внутри пропищала струна: он ведь ещё младше меня. Руки сцепились на штурвале. На остальное меня уже не хватало. Зубы сомкнулись так, что вот-вот эмаль их срастется, а я всё представлял, как они выбиваются при ударе. На глаза сами собой навернулись слезы. Ноги холодели и дрожали. Грудная клетка, казалось, стала тонкой, ребра хрупкими, а сердце опережало двигатель в бешеной работе. По обратную стороны матрицы сознания появлялись даже не мысли, а скорее сигналы: надо найти нужное слово, произнести его и всё это отменить. И оказаться там, где минутный кошмар будет носить посреди океана спокойствия такое желанное лицо выдумки. Вдруг это все нереально. Эти жалкие мысли были последним укрытием, последним рефлективным лекарством от смертельного страха. Но человек, который теперь едва чувствует самого себя, может избавиться таким образом лишь на миг. Жгучее отчаяние выстрадало передачу эстафеты бессильному гневу.
Черта с два мы будем погибать! Мы приземлимся.  А дальше будь, что будет. Штурвал пошел на себя, вдоль брюха самолета уже замелькали заросли бурьяна. Впереди уже четко виднелись шоссе и телеграфные столбы на его обочине. Сворачивать было поздно, я представил, как жухлая трава уже отражается в обшивке. Если бы можно было добавить оборотов двигателя, то был бы шанс проскочить над линиями проводов. В падении техника врага сыграла против нас. Планированием это было назвать трудно, скорее падение под плоским углом. Самолет был уже почти неуправляем, до земли оставались метры, а аварийная посадка, для которой я планировал, используя «качество крыла», также могла размазать экипаж. Я не вел машину к столбам, она стала непредсказуемой и после своего ранения, казалось, обезумела от гнева, обрела собственную волю и в своей смерти стремилась отомстить мне за недостаточную ловкость. Шасси не выдержат такой нагрузки,- подумал я. Придется вспахивать землю корпусом. И своими телами.
Мгновение до конца. Слова умирали,  так и не рождаясь, в пересохшей глотке и психосоматической боли в носу. Казалось, кровь уже идет из носа и ушей. Кадык сводило судорогой. Ветер был единственным звуком, дыханием мира, в абстракции - бессильным вездесущим свидетелем. Дорога и провода сообщений были под нами. Напоследок напарник разорвал молчание:
- Вот черт!
Корпус дико тряхнуло.  Самолет завалился на крыло. Потом ещё сильнее, о землю. Я чуть не вылетел из кресла, а земля оказалась в прицеле прямо передо мной. Крылья деформировались, а самолет тем временем тошнотворно медленно прокручивался в воздухе. Зажмурился. Я абсолютно потерял ориентацию, не понимал что происходит, и только ждал обрывающего финала. Звук сминающегося о землю металла, крик напарника, хруст костей и отголосок удара в моей голове слились в один пронзительный возглас реальности.
Дальше тьма.

                ***

-Йотани!? Йотани, ты жив?!
Едва я открыл глаза, как в мозг пулей пролетела боль из руки. Красная боль.   Она застилала глаза, но не сулила беспамятства. Понадобилось время, чтобы справиться с ней, вынуть левой рукой осколок разбитого фонаря из бицепса правой и тихонько посмотреть вокруг, не двигая голову. Стараясь не накликать на себя изнутри новую волну рвущих прострелов. Меня мутило.
Плекс скрошился, удар выбрал огромный кусок посередине, и тот теперь едва держался. Под ногами была свежая земля вперемежку с осколками. Похоже, весь удар пришелся на хвост. Я нашел в себе силы и шевельнулся. Голова гудела от удара, но только от движения это стало явным. Общее ощущение было такое, будто я побывал между молотом и наковальней. Ремни были в порядке, они выдержали падение, и замок тоже. Отстегнулись без проблем. Медленно - от такого сотрясения мог быть поврежден позвоночник – повернулся в кресле и посмотрел назад.
- Ты жив?!
Кресло хвостового стрелка было завалено на бок. Поддерживающий подвижный каркас погнуло. Кабину наполовину вкопало в землю, значит, после контакта с землей нас ещё и протащило дальше. Нижняя часть была в земле,  плекс остался только сверху, близ стыка с фюзеляжем, сейчас сквозь его мозаику из трещин было видно горизонт и пролесок вдалеке. Пушки повисли вразнос, манипуляторы остались в случайном положении. За креслом не видно было даже головы. Может, он цел и уже пошел разведывать местность?- мелькнула фантастическая мысль. - Откуда мне знать, сколько я был без сознания? Но она оборвалась: я заметил свисающую из-за сиденья окровавленную руку в гловелетте. Пришлось признать: при таком ударе не выживают. На Йотани обрушилась вся сила, с какой штурмовик встретился с землей. Не выдержал плекс, стойки кабины, металл фюзеляжа,- не стоило надеяться, что человек имеет хоть один шанс в подобном крушении. Я вспомнил все те случаи, как я с ним выбирался из пекла, благодаря его сноровке и моей реакции обманывали смерть, пикировали на волосок от её когтей. И нам удавалось. Но не сегодня. Сегодня я увидел финал в свежей земле, что набралась валом внутрь хвостовой кабины. Я ощущал уже прошедший невероятно мощный удар по внутренностям, который буквально тянул меня назад сесть ровно. А за моей спиной теперь был мрак, он поглотил в себе годы, проведенные за штурвалом на пару с Йотани. Мне было искренне его жаль. Чуть позже придет горечь. Плохая идея на войне признавать кого-то другом. И теперь ему уже не помочь.
Входной люк посередине рукава между кабинами выглядел неважно. Отстегнулся. Кусок плекса по центру  протолкнул рукой, он поддался, и я выбрался из покореженного самолета. Ноги плохо повиновались, подгибались, и меня вело в сторону. Кровь из носа залила подбородок - только заметил. Не оставляла себя без внимания также и рана на руке. Здоровой я повыше сдавил бицепс. Очень хотелось свалиться на землю и никогда больше не вставать. Но гортанный лай невдалеке протрезвил меня. Движение в траве и мелькающие гладкие спины. Раптоиды . Неурожайный год заставил их жаться поближе к городам. Правая плохо реагировала, но по старой привычке легла на рукоять в кобуре. Они были всё ближе. Проклятый день. Я рассмотрел: целая стая.
О, нет.

                ***

Из официального рапорта:

«…таким образом, можно сделать заключение, что образцы военной авиационной техники Альянса не подходят для взятия на вооружение войск Конфедерации. Несовершенства конструкции и инженерные погрешности в вопросах аэродинамики способны представлять прямую угрозу для выживаемости экипажа и техники. Как показали боевые испытания, захваченные образцы машин Альянса имеют сугубо профильную направленность, ориентацию на выполнение конкретного рода боевых задач, что является несовершенством изобретательской мысли, и в перспективе принятие на вооружение таких образцов может снизить боевой потенциал всего военного комплекса в целом.

Заканчивая рапорт, настоятельно рекомендую представить  посмертно лейтенанта Йотани Диантиассо, моего напарника,  к высокой награде  «Платиновый сапсан» за доблесть и отвагу ради общей победы…».