Азбука жизни Глава 1 Часть 118 Улитка в раковине и

Глава 1.118. Улитка в раковине и приступ Вересова. Экспертиза под лупой

Виталий уселся напротив, и в его глазах читался тот самый деловой азарт, с которым он копался в бухгалтерских отчётах. Только теперь объектом изучения стала я.

— Тётушка, давай, но с моей подачи, переломи свою лень.
Я лишь подняла бровь. Лень? Которая является моим основным двигателем последние годы? Интересно.

— Когда ты в общей гостиной и собирается много твоих «героев», — продолжал он, — ты забываешь время и пространство. Невольно проникаешь в каждого. Это видно.

Вот это наблюдение… задело. Потому что это правда. В эти моменты я и вправду перестаю быть собой, растворяясь в чужих историях.

— Но стоит кому-то заговорить, — его голос стал ироничнее, — всё волшебное сворачивается и сводится к тебе. Ты больше напоминаешь улитку, которую вынули из раковины. Она вся в себе, но всё равно становится центром всеобщего внимания. Я уже не говорю о твоей реакции на собственную красоту.

Здесь я не выдержала и засмеялась.
— Скорее, я просто никогда всерьёз о ней не задумывалась. Это не моя заслуга, а избирательная работа генов.

— В этом никто и не сомневался, — парировал Виталий. — Поэтому, как говаривал мой дед, брать тебя надо было приступом. Что, собственно, и проделал Николай Петрович Вересов. Или… наша «праведница» всё-таки вышла замуж по расчёту? — в его голосе зазвучал откровенный стёб.

Ах, вот оно что. Добрались до любимой семейной легенды.
— А «праведницей» дунуло со стороны моего дружка Ромашова и твоего папочки Олега? — огрызнулась я. — Знаю, они всё ещё сомневаются. Пусть сомневаются. Мне это даже льстит.

— Неважно! — отмахнулся он, и его взгляд скользнул куда-то через мое плечо. — Посмотри лучше на свою американочку.

Я обернулась. Да, она была здесь — эталон спокойствия и дорогого шика.
— Как она изысканно одета, хороша, избалована, — констатировал Виталий. — Кажется, спокойствие её врождённое. Искусство быть счастливой.

В его словах был холодный аналитический восторг. Он видел в ней удачный проект.
— Знаешь что? — сказала я, ловя его взгляд. — Начнём описание именно с неё. С этой картины невозмутимости. Интересно, что мы найдём под слоями идеального лака?

Он медленно перевёл взгляд на меня, и в его глазах блеснул азарт охотника не за деньгами, а за историями.
— Любопытно, Виктория. Очень любопытно. Хочешь мой предварительный вердикт? Она — живой символ успеха и тоски. Её врождённое спокойствие — не врождённое. Это дорогая, выверенная работа. Фасад.

— И что за ним?
— Конфликт, тётушка. Базовый. Между свободой, которую даёт её кошелёк, и одиночеством, которое этот кошелёк на неё накладывает. Её спокойствие — не от избытка счастья. От избытка контроля. А где тотальный контроль, там вечный страх его потерять. Она — бабочка под хрустальным колпаком. Все восхищаются, но прикоснуться нельзя. И она сама оттуда не вырвется.

Я задумалась, глядя на её идеальную улыбку. Да, в этом была жуткая логика.
— Самое интересное, — сделал он театральную паузу, — кто или что посадило её под этот колпак. И готова ли она его разбить. Вот с этого и начнём. С царапины на лаке. Согласна?

Я посмотрела на подругу новыми глазами. Глазами Виталия. Это была уже не статичная картинка, а карта с пометкой «здесь возможны драконы».
— Согласна, — кивнула я. — Но делай аккуратно. Идеальные вещи бьются с самым громким звуком.
— Это я и рассчитываю услышать. Приступим.

Акт первый. Лаковое покрытие

«Приступим» прозвучало как выстрел. Но вместо атаки Виталий замер, в его взгляде появилась выжидающая точность.
— Гипотеза требует проверки, — сказал он тихо.
Он изучал её как криминалист — место преступления. Считывал, как она придерживала бокал кончиками пальцев, как её улыбка достигала глаз ровно на три четверти, как плечи оставались неестественно расслабленными.
— Видишь? Весь её покой — в этой неподвижности. Она экономит энергию, как скаредный миллионер — последний золотой. Ничего лишнего.

И тут он вдруг поднялся и направился к буфету. Шёл мимо неё, на полшага ближе, чем того требовали приличия. И слегка, почти по-кошачьи, задел её локоть рукавом своего пиджака.

Это было мимолётное, случайное касание. Но для её вселенной безупречного контроля — землетрясение.

Она вздрогнула. Не всем телом, а только что-то внутри, в самой глубине глаз. Та самая «врождённая» неподвижность дрогнула на микроскопическую долю секунды. Её взгляд метнулся на Виталия — быстрый, оценивающий, почти животный. На мгновение в нём вспыхнул вопрос: «Враг?» И так же мгновенно погас.

Виталий, уже наклонившись над бокалами, обернулся и бросил ей самую невинную, извиняющуюся улыбку. Она кивнула, простила, забыла.

Он вернулся ко мне, его глаза сияли.
— Видала? Лаковая поверхность. Гладкая, блестящая. Но под ней… есть что-то живое. Что-то, что умеет бояться.
— Ты сумасшедший, — сказала я беззлобно. — Из-за тебя она теперь будет избегать этого угла.
— Идеально. Значит, мы нашли её первую слабость. Она не терпит непредсказуемости. Хаоса. Вот наша царапина, тётушка.

Он указал взглядом на то место на её идеальном покрытии, где только что прошла невидимая трещина.
— А что дальше?
— Дальше посмотрим, что заржавеет первым. Приступим к акту второму?

Акт второй. Дружеский протокол

Но акт второй начался не по его сценарию. Чуть позже она сама подошла к нам. Её шаг был твёрдым, а взгляд — прямым и лишённым прежней дежурной вежливости.
— Виталий, — обратилась она к нему, и в её голосе прозвучала лёгкая, но недвусмысленная усталость. — Я ценю ваш аналитический ум. Но боюсь, ваш отчёт будет неполным без одного ключевого актива.
— И какого же? — спросил Виталий, мгновенно переходя в состояние полной концентрации.
— Моей дружбы с вашей тётушкой. Это мой главный неучитываемый актив. И он не подвержен инфляции.
Сказав это, она повернулась ко мне, и её лицо смягчилось. — Вика, я заскучала по нашему разговору. Украду тебя на пять минут?
И, легко взяв меня под руку, увела в сторону, оставив Виталия с его незавершённым анализом.

После её ухода молчание повисло не просто тактическое, а почти неловкое. Виталий выглядел по-настоящему попавшим впросак.
— Ну что? — спросила я, возвращаясь. — Получил подтверждение? Броня, скрытые активы...
— Получил нечто большее, — медленно произнёс он. — Она знала, как называется мой род занятий. И знала, что я твой племянник. Значит, ты ей доверяешь.

В его голосе прозвучало уважение к сложности задачи.
— Да, Виталик, — кивнула я. — Она моя подруга. Одна из немногих. И её «броня» часто нужна для защиты не от нас, а от того мира, который ты так любишь подсчитывать.
— Почему ты мне сразу не сказала?
— Потому что твой взгляд со стороны был бесценен. Иногда даже старым друзьям нужно увидеть друг друга в кривом, но новом зеркале.

В этот момент из динамика прорвался раздражающе громкий, знакомый всему миру голос. Тот самый, что вещал о своих победах, перебивая всех.
Мы машинально взглянули на панорамное окно, за которым тихо плыли огни Москвы. Контраст был оглушительным.

И тут я заметила, как по спине моей «американочки», всё ещё стоявшей у камина, пробежала едва заметная судорога отвращения. Не к политике. К этому тону. К способу бесцеремонного захвата всего пространства.
Она обернулась и поймала мой взгляд. И в её глазах я прочитала усталую ярость. Ярость человека, который знает цену каждому слову и видит, как его девальвируют.

Она извинилась перед своим спутником и снова направилась к нам. Но теперь её походка была решительной. Она подошла, мягко положила руку мне на плечо — жест доверия, граничащий с потребностью в опоре.
— Вика, прости. Этот фон стал невыносим, — её голос был тихим и, наконец, без единой дежурной нотки. — Он напоминает мне, почему я построила свою «броню». Чтобы не слышать, как так говорят. Ни с кем. И никогда.
Она говорила со мной. Виталий для неё в эту секунду перестал существовать.
— Пошли на кухню, — предложила я. — Сделаем тихий чай. Настоящий. Без фонового шума.
Она кивнула с благодарностью.

Виталий поднялся вместе с нами. Его выражение изменилось. Исчезла поза охотника.
— Я... пожалуй, пройдусь до бара, — сказал он, давая нам пространство. Но на пороге он обернулся и посмотрел на меня. И его взгляд говорил: «Ты была права. Это не улитка и не бабочка. Это раненый сокол. И ты — одна из тех, кому он показывает своё настоящее оперение».

Мы вышли в тихий, освещённый мягким светом кухонный остров. Закрыв дверь, мы отсекли шум.
— Вот, — она облокотилась на столешницу, и её плечи наконец обрели естественную усталость. — Мой «скрытый актив», Виктория. Полное истощение от любого громкого, пустого эго. Особенно если оно за океаном.

Я поставила чайник. Акт второй, начавшийся как интеллектуальный поединок, закончился здесь, на кухне. Не разоблачением, а признанием. Виталий искал трещины в лаковом покрытии. А нашёл дверь в убежище. И дверь эту открыла я.

Но где-то там, в гостиной, оставался он. И я знала, что его аналитический ум уже не ищет слабости. Он ищет историю. И теперь у него есть все ключи.

Чайник зашумел, обещая скорое затишье. Но тишина эта была обманчива. В ней уже зрели семена акта третьего.