Другой мир

     «Господи, как же это было давно!»
     Но, ещё так свежи воспоминания о молодости. И, в спокойных и неспешных воспоминаниях тех лет, ОНА подглядывает в памятное окошко за событиями своего такого далёкого прошлого.
     … Южная республика. Аэропорт. Самолёт. ОНА и ОН. Провожающие: мама, папа, ещё ЕГО мама и папа. Прощание, посадка… Самолёт разогнался и… в считанные секунды оторвал ЕЁ от детства, от родных мест. Оторвал от всего того, что было, как во сне, окунул во взрослую жизнь. И никто-никто не сможет поправить, помочь, как когда-то мама с папой там, в оставленном родном уголочке земли. Хорошо, если лишь осудят, …
     Солнце пряталось за горы, высвечивая на прощание снеговые шапки старцев-гор. Стюардесса любезно представила авиакомпанию, объяснила правила поведения на борту и….под аплодисменты пассажиров поздравила «молодожёнов»!
     ОНА даже не сразу поняла, что это относится к ней. Их даже не расписали в Загсе. Родители торопили, а регистратор велела прийти через два месяца.
     ЕГО мама сказала:
     – Печать не удержит.
     Её папа добавил:
     – Верно, сваха.
     ОНА не осознавала ещё тот факт, что её просто-напросто «проводили» за мужем в чужую страну, в чужой город, в неизвестность …
     – Мама, я не люблю его.
     – А это и не обязательно для женщины. Главное – он любит тебя.
     – Мама, я боюсь, не хочу…
     – Как папа сказал, так оно и будет.
     Через час двадцать «молодожёны» приземлились в ночном городе. Впереди длинная безлюдная дорога под троллейбусными проводами. На НЕЙ белое лёгкое платьице и белые туфельки на высоченных шпильках. Это то, в чём была на выпускном вечере в школе.
     И, когда только она научилась на них ходить? До самого выпускного балла всего один раз, в 16 лет надевала туфли на маленьком каблучке, а после далеко и надолго забросила их в шкаф.
     А куда их было надевать? Танцев в городе не было. Дни рождения отмечались редко и проходили по домам, в тапочках и под бдительным присмотром родителей. В кино – с родителями. И, чем скромнее одета девочка, тем безопаснее.
     А тут – Россия. Где-то здесь течёт такая далёкая когда-то для неё Волга. ОНА вышагивает по земле, о которой лишь читала. Рядом попутчик. ОН терпеливо несёт аккуратно упакованный тюк с матрасом и постельными принадлежностями, подаренными ЕЁ заботливыми родителями «на первое время».
     – Ещё далеко?
     – Нет, с полчаса…
     Странное место сначала напугало: тускло светилась конечная остановка троллейбуса.  Устало ковыляя по бездорожью на уже ненавистных ей каблуках, спотыкалась, шла в полутьме за НИМ на свет единственного фонаря, освещавшего огромный шит. На нем крупными буквами надпись – «СУ-914».
Вскоре ОНА с опаской перешагнула из своей детской жизни через порог сонно стоящего на приколе самого настоящего железнодорожного вагона.
     – А я думала, что в поездах только ездят…
     – А здесь в них – живут, – сказал ОН, как отрезал, и стал укладываться спать в первом же купе, предназначенном для проводников.
     Трудно описать, что было дальше? Нет, не трудно. Трудно будет понять тем, кто не родился в пятидесятых. До той поры, пока ОНА не попала в больницу с угрозой выкидыша, не была уверена в своих предположениях, откуда берутся дети.
     – Тупая? – спросит кто-то из нового поколения грамотных и начитанных, раскрепощённых и просветлённых.
     Может быть. Много лет спустя, в приватном разговоре с одноклассницами по скайпу, ОНА поняла, что такой была не одна. Это было поколение девчонок, интересы которых совершенно не вписывались в шаблоны мышления современных детей, внуков.
     Там, в вагончике ОНА столкнулась с такими невероятными трудностями, что подробно описывать их не имеет смысл, так как многим будет всё равно непонятно.
     Взрослая жизнь. Девочке, выросшей в городских условиях, трудно было адаптироваться с неустройством быта, с отсутствием мамы и папы и их добрых подсказок…
     Осознание того, что ОНА ничегошеньки не умела, пришло сразу. От неумения чистить картошку и готовить вообще, до незнания, что делать, если….
     Чтобы помыться или постирать, надо принести вёдрами воду из крана, что торчал метров за сто. Туалет – совершенно уникальное сооружение, в противоположной стороне, метров за двести от жилого городка: квадратное, без окон, внутри разделённое лёгкой фанерной перегородкой на две части, на мужской и женский, под одной сплошной крышей, с заходами с разных сторон, без дверей, словно кабинки на пляже для переодевания. Под ногами бетонная плита. В каждом отделении с тремя грубо пробитыми отверстиями над глубокой ямой, из которой сквозило так, будто там, внизу, работал вечный вентилятор, независимо от времени года.
     – Ты что, рожаешь, – донёсся из-за перегородки грубый мужской голос, и ОНА пришла в себя: замолчала, перестала скулить и поняла, что с ней что-то не так, что это не просто болит живот от недожаренной картошки…
     Несмотря на боли в животе, испугавшись, ОНА пулей вылетела из сентябрьского, уже прохладного ночного туалета, влетела в свой вагон, вся озябшая, шмыгнула под одеяло. А там – ОН.
     – Ах, какая холодненькая! Ну-ка, иди ко мне, я тебя погрею….
     И в течении целого часа его «согреваний» ЕЁ мучил лишь один вопрос: неужели все так живут? И мама с папой? И, неужели так будет всю мою жизнь? Молча терпела, терпела…
     Одно осознала, что это ЕЙ не нравится. ОНА не понимала, зачем делать так больно? Это ведь так неприятно…
     – Деточка, тебе плохо? – спросила Лидия Прокопьевна, начальник отдела, в который ОНА устроилась работать месяц назад.
     Вид у НЕЁ был не совсем приличный. Из-за странного недомогания, не нашла в себе силы встать, погреть воду на электроплитке, вымыть длинные засаленные волосы, всполоснуться после ЕГО «согреваний».
     Сотрудницы, спокойно, без единого слова, вышли из кабинета и оставили новенькую наедине с сердобольной женщиной.
     От неё ОНА узнала столько, что за все 18 лет своей жизни при маме, не слышала. Вдруг снова начались боли, ОНА побледнела, согнулась, схватилась за живот и заскулила. Лидия Прокопьевна вызвала скорую. ЕЁ увезли в больницу.
     Там, в тихом уютном здании, с тёплым туалетом, чистыми стенами и пахнущим хлоркой бельём, через два дня ЕЁ нашёл ОН.
     – Я поговорю с доктором…. Он согласиться. Только твоё согласие нужно, – тихо прошептал ОН, чтобы никто не слышал.
     – Какое согласие, на что?
     – Понимаешь, рано нам иметь детей… Сначала надо квартиру, потом машину… Тебе пианино купим…
     – А если потом детей не будет? Я здесь наслушалась, говорят, что это вредно, не всегда без последствий…
     – Ну и ничего страшного… Скучно будет – собачку заведём…
     Но разговор всё же был услышан. Санитаркой, которая дотошно подтирала пол деревянной шваброй с лохматой выбеленной мешковиной густо пахнущей хлоркой.
     – Соглашайся, сама сходи к врачу…
     У НЕЁ закружилась голова. ОН сунул ЕЙ в руки две маленькие сдобные булочки и треугольный пакет с молоком, который ОН получал на заводе по талонам и исчез.
     ОНА медленно оседала на пол. Сердобольная нянечка подхватила бедолажку, отвела в палату, уложила в постель и быстро исчезла.
     Через пару минут появился доктор. Принёс стакан с успокоительными каплями, посидел, пощупал пульс. Зашла медсестра. Врач что-то ей сказал, и они ушли оба.
     – Ой, девонька, не горюй, всё будет хорошо. А когда родишь, меня в крёстные пригласишь, – пролепетала санитарочка, шустро орудуя шваброй между ножками пяти больничных коек.
     – ??? – ЕЁ глаза округлились, ОНА не знала, что ответить этому совершенно чужому человеку.
     Здесь, в больнице ОНА прошла полный курс женского «ликбеза». Там про всё говорят, и про то, как получаются и порой не получаются детки, как готовить, как лучше стирать, и что обувь нужно сменить, чтобы каблука не было, что нельзя «шлындать» целыми днями на шпильках при угрозе выкидыша.
     Больше ОНА ЕГО в больнице не видела. Вернее, ОН пришёл, напросился на встречу с врачом, хотел договориться об аборте. Только врач, как только понял, о чем речь, выгнал из больницы и уже на крылечке нежно спустил любезного с лестницы. Соседка по палате видела и рассказала.
     – А ты не бойся, всё наладиться, – тепло, по-матерински сказала Лидия Прокопьевна и в подтверждение сказанному, молоденькая сотрудница Наташа, одобрительно кивала хорошенькой кучерявой белобрысой головой. Они пришли в больницу проведать ЕЁ ровно через неделю.
     Пролежала ОНА на сохранении полтора месяца. Когда поступала в больницу, одета была по-осеннему, легко. А на улице уже начало ноября, морозно.
     ОН проведать ЕЁ так и не пришёл.
     – На-ко, дитё, одень, одень, – протягивала в коридоре нянечка тёплую пуховую кофту. – И не отнекивайся, не тебе даю, ребёнку твоему, с пожеланием обоим здоровья. Простывать тебе нельзя, милая. Ты теперь не одна, не за себя нужно думать, прежде за дитя. Одевай, одевай…
     Девочки по палате дали денег на троллейбус. Жилой вагон был закрыт на висячий замок. Управляющий Жилгородком, пожилой дядька, жердина с впалыми щеками, дал ключ и предупредил:
     – Свет в вагоне отключен. Твой уже месяц не работает у нас в тресте. Ушёл на завод. Здесь не появляется, где – не знаю. Ты, вот что, не нервничай, на нас не серчай, однако, придётся вагон освободить. Там радиорубка в одном из купе, ты же знаешь. А мы приняли уже человека на освободившуюся должность, взамен ТВОЕГО. Жилье новеньким надо освободить. Семья скоро приедет. Собери свои вещи, мы сами не стали трогать, узнали, что ты в больничке…
     Холодный ключ лежал в замёрзшей руке. Ключ в никуда…
     – Тетя Валя, а нельзя ли мне у вас оставить вещи мои, пока я устроюсь где-нибудь? – спросила ОНА вечером женщину, которая жила в другой половине этого же вагона, за дощатой перегородкой.
     Оставалось две недели больничного отпуска. В вагоне было холодно, еды не было никакой. Утром, переодевшись в тёплое, ОНА поехала на работу, сдала больничный и ЕЙ повезло: получила зарплату за ранее отработанное время. Наверняка не обошлось без стараний сердобольной Лидии Прокопьевны.
     Выдали деньги до обеда. ОНА оделась, пошла на улицу. В столовую не хотелось, тошнило от запахов. Отправилась в магазин. Увидела лимоны. Они были разные: маленькие, зелёные-презелёные по 8 копеек и жёлтенькие, с блестящими пузатыми боками по 11 копеек. Стояла перед выбором: купить мелких по 8 копеек или крупнее, по 11 копеек? Взяла по 8 копеек, аж, 5 штук и снова бегом на рабочее место, там можно было в тепле чайку с девчатами попить.
     А после работы ЕЁ пригласила к себе Лидия Тимофеевна.
     – Я так думаю, что скоро тебе и декретный отпуск дадут, судя по сроку, указанному в больничном листе. Что делать будешь? Я бы оставила тебя здесь, только до декретного. Комнат у меня всего две, а к новому году сын возвращается с армии, девочка его ждёт, думаю, свадьбу будем играть.
     ОНА сидела молча. Уставилась в одну несуществующую точку на белёной стене и слушала. Лидия Прокопьевна что-то ласково говорила, мило улыбалась.
     – А пока вместе будем на работу ходить, тут недалеко. А ты всё же напиши родителям, думаю, они будут не против, если ты к ним приедешь, – прозвучали слова, наполненные добротой и житейской мудростью.
     ОНА начала осознавать, что нужно действовать. С чего-то надо начинать. С чего? Осталась одна… Вернее, не одна, и, всё же, у меня есть ОН, муж по закону… Летом расписались в Загсе.
     – Спасибо, Лидия Прокопьевна, я так и сделаю. Вот только кое-какие дела закончу, ну, там вещи соберу, ключи сдам от вагончика.
     – А, знаешь ли ты, что они не имеют права тебя в зиму выселить на улицу? Только надо бороться… Бороться в этой жизни, деточка, надо за всё…
     – Да, спасибо, Лидия Прокопьевна, я так и сделаю…
     Вернулась в Жилгородок. Стала собирать вещи, укладывать в коробки, чтобы оставить на хранение соседке тёте Вале… Очень хотелось есть. Отправилась в местный вагон-магазин.
     В небольшом авто-вагончике пухленькая, моложавая тётенька с ярко накрашенными губами равнодушно стояла за прилавком.
     Долго разглядывала витрину холодильника. Вдруг взгляд застыл на лоточке с воткнутой алюминиевой ложкой: солёная килька ... Господи! ОНА-то в «добрые» временна у родителей не то что кильку, любую рыбу, варенную ли, жаренную – есть не могла. На дух не переносила. Бывало родители силой заставляли есть тюльку, каждый раз убеждая, что её есть надо обязательно для аппетита, и чтобы не было глистов.
     Каждый раз, под бдительным присмотром родительских глаз, малышка долго и терпеливо жевала противную солёность и пыталась проглотить. Сразу, с первым глотком разжёванной кильки, выскакивала из-за стола и бежала в туалет (благо, он был рядом) и, пока оставался во рту привкус солёной рыбы, рвотные позывы не прекращались.
     А тут, как глянула на белый эмалированный лоток с поблёскивающими тонкими жирными спинками, аж вся задрожала. И так захотелось этого «лакомства»!
     Через пять минут ОНА, лишь переступив порог своего вагончика, не раздеваясь, уже лезла пальцами в маленький, стограммовый кулёчек из коричневой обёрточной бумаги и жадно уплетала скользких мальков в прикуску с мягким ржаным хлебушком. И не заметила, как съела и содержимое кулёчка и полбуханки хлеба.
     Лишь после, насытившись, очнулась, села на табурет и… Нет, не заплакала, нет. Слёз не было. Было в НЕЙ горькое ощущение сиротства и ненужности в таком большом и чужом ей мире. Глянула на живот, осторожно погладила его и поняла, что не одна ОНА, что есть тот, ради которого надо жить несмотря ни на что.
     Очень хотелось спать. За маленьким окном вагона начинало смеркаться. По металлическим ступеням послышались шаги. Дверь распахнулась, и на пороге появился ОН. Весь улыбчивый, ласковый, соскучившийся по безотказной простушке.
     – Хорошо, что ты дома. Я хотел с тобой поговорить. Тебя никто не сможет до весны выселить, тем более в твоём положении. Давай отложим твои декретные деньги, что ты получишь, на книжку, сэкономим немного, купим машину. А мне обещали дать место в общежитии, и тебя можно будет туда забрать. Я договорюсь с комендантом. Надо только справки собрать…
     – А как это, экономить?
     – А вот смотри, ты получила деньги, отдала мне, я записал в тетрадку, потом я дам тебе немного денег, ты купишь что-то, принесёшь сдачи, я снова запишу в тетрадь. А мою получку будем класть на книжку. Так и будем экономить.
     ОНА вспомнила, что родители делали что-то подобное. Только они складывали обе получки в железный коробок из-под чая, записывали в тетрадь расходы, а оставшиеся деньги так и лежали там, копились, и потом на сэкономленные деньги ездили всей семьёй к Чёрному морю.
     ОНА не стала ничего говорить, было тяжело, навалилась усталость, хотелось спать. Молча разделась и легла в холодную постель. Чтобы быстрее согреться, накрылась с головой.
     – Сейчас я тебя согрею, – сказал ОН, и нырнул всем своим крепким накаченным голым телом под одеяло. Снова началось…. Правда длилось на этот раз не долго, так было очень больно, и ОНА громко и отчаянно закричала.
     – Ну и дура, – сказал ОН, поднялся и стал одеваться. – Ещё не поздно всё исправить, можно спровоцировать преждевременные роды, и мы сможем с тобой пожить в своё удовольствие.
     ОН открыл дверцу маленького шкафа, сгрёб с тарелки когда-то купленные карамельные конфетки, высыпал на стол, разделил поштучно на две части. Корчась от боли, ОНА не понимала, что происходит.
     – Ты будешь конфеты? Нет? Как хочешь, – улыбаясь белозубой улыбкой, сказал ОН, сгрёб все конфеты в ладонь и стал запихивать в карман обтягивающих брюк-дудочек. Конфеты рассыпались, падали на пол, он поднимал их, упрямо старался запихать все, до единой. Было неприятно наблюдать, ОНА отвернулась к стенке, согнулась калачиком, снова укрылась одеялом с головой.
     Вскоре в вагончике стало тихо-тихо. Лишь слегка шуршал по крыше и оконному стеклу дождь. Беззвучно текли слёзы по бледному лицу совсем молодой женщины.
     У НЕЁ было лишь одно желание – скорей согреться, уснуть и проснуться в другом мире.
     Другой мир должен быть обязательно…