Совхоз-1

Когда-то я уже ступал на путь художника-оформителя. Читатели «Оформителя» хорошо помнят, чем это закончилось. Мне повезло: меня отпустили без громких обвинений, «по собственному желанию», — обошлось без ярлыка «антисоветчика».

Затем в моей жизни появилась «Котельная». Инженерная должность не сулила славы, но ежемесячная зарплата устраивала всех: и меня, и родителей. Со стороны всё выглядело идеально: молодой человек получает стабильную работу на теплосетях в Бирюлёве — самое время взяться за ум. Но внутренний голос не давал покоя.

Я чувствовал: беда где-то рядом. Это ощущение нарастало с каждым днём, и в какой-то момент я понял — нужно уходить. Работа в котельной стала жестоким уроком: я осознал, что не готов нести ответственность за жизни людей. Неизвестно. Ошибаться в текстах для праздничных плакатов — одно, а допустить сбой в системе отопления зимой — совсем другое. Цена ошибки несопоставима.

И вот я снова на распутье — «свободен», но без чёткого плана. Родительская пенсия позволяла передохнуть, оглядеться, поискать то самое место, где я смогу найти себя и начать зарабатывать собственными силами. А зарабатывать было необходимо: подготовка в художественный вуз требовала постоянных трат. Краски, бумага, карандаши — всё это исчезало с пугающей скоростью, оставляя лишь вопрос: где взять средства на новое?

— Слушай, дорогой мой! — В голосе старшей сестры звучала неподдельная озабоченность. — Пора что-то решать, за ум наконец браться! Сколько можно в песочнице играться?

Она заговорила о Викторе Павловиче Доброве — своём бывшем однокласснике, теперь заместителе директора одного из процветающих совхозов. В её изложении всё складывалось идеально: и человек он хороший, и совхоз что надо, и клуб просторный, и художники там востребованы.

— Я с ним свяжусь, — твёрдо сказала она. — Мне и самой приятно будет пообщаться. А ты готовься: опять в художники пойдёшь. Может, толк из тебя и выйдет?

Эти слова ударили по сердцу. Опять в художники! Воспоминания о прошлом фиаско на мгновение вспыхнули перед глазами: три ошибки в слове «коммунистический», неловкость, разочарование. Два года прошло, а будто вчера. С тех пор я даже к шрифтам не прикасался.

Но сейчас внутри росла странная уверенность. Тот неумейка — уже не я. Я изменился и теперь обязательно смогу. Только бы не возвращаться в котельную…

Мысли перескочили на будничные детали, и от этого стало ещё радостнее. Больше никакой электрички — пятьдесят минут в один конец, душные вагоны, ожидание на перроне. Тут всё по-другому: автобус — две остановки, и ты на месте. А можно и пешком пройтись. Три километра? Для молодого парня это не путь, а прогулка. В хорошую погоду — настоящее наслаждение: солнце, свежий воздух, просторы полей. А если срезать по просёлку, выйдет и того меньше.

Раньше о такой работе я мог только мечтать. Теперь она — вот, на расстоянии вытянутой руки. И в этой близости было что-то волшебное, обещающее включить новый отсчёт.

— А, Саша?! Заходи, заходи! — радостно приветствовал меня Виктор Павлович. — Мне сестра звонила... Как она там? Нормально? Ну-ну...

Он внимательно оглядел меня: — А я тебя помню. Тебе тогда лет семь было — как раз в школу пошёл, а мы в институт поступали. Я к вам забегал как-то. Сейчас тебя разве узнаешь — какой богатырь вымахал!

Виктор Павлович улыбнулся, что больше походило на прищур от летящего навстречу песка.

— Я слышал, ты моряком был? Как жизнь складывается: вчера — по морям, по волнам, а сегодня художником к нам! Ты не боись. Если что, я помогу. А сейчас давай в клуб — там тебя Григорич заждался. Директор клуба, Потапов Владислав Григорьевич. Хороший мужик, он тебе всё расскажет и покажет, что да как.

Тут ему кто-то позвонил. Он взял трубку, долго молчал, кивая головой. Заметив, что я стою в нерешительности, махнул рукой: — Ты иди... Иди...

Я вышел на улицу с раздвоенным чувством. С одной стороны, такой панибратский приём бодрил и вдохновлял — хотелось верить, что впереди ждёт что-то по-настоящему хорошее. С другой — где-то в глубине души, словно гнилое семечко, лежало сомнение: не может в нашей жизни быть всё так гладко и просто.

«В чём же подвох?» — вертелось в голове. Вот бы это выяснить…

Как давно я здесь не был! Всё изменилось до неузнаваемости. Я вдруг вспомнил: в детстве мы с отцом приезжали сюда, когда на этом месте ещё стояла деревня.

Тогда дома прятались в тенистых садах, к которым примыкали огороды с длинными картофельными грядками. В центре деревни располагался пруд, густо заселённый разной птицей. Настоящая русская деревня — во всей своей красе!

Теперь от неё почти ничего не осталось. Лишь полоска старых, ещё не снесённых домов выстроилась вдоль шоссе. Остальное пространство заняли кирпичные двухэтажки и современные коттеджи с небольшими приусадебными участками. Всё это превратилось в целый городок, где в основном проживали работники этого совхоза.

Я вышел на центральную площадь. В её середине был разбит маленький сквер — хотя, признаться, это громко сказано. Скорее, там располагалась большая несуразная клумба. Летом на ней, возможно, что-то и цвело, но сейчас, глубокой осенью, она лишь круглилась пожухлой, никому не нужной пустотой.

Площадь окаймляли четыре здания, явно выполнявшие главные социальные функции городка. Первое — здание центральной совхозной конторы, которое я только что покинул. Его венчала башня с часами; к моему великому удивлению, они ещё ходили. Рядом, коренастый и будто накрепко припаянный к земле, стоял Дворец культуры — он же «клуб». Справа от него примостился одноэтажный магазин — из-за низкой постройки он казался совсем приземистым. Позже я узнал, что там продавали не только продукты, но и промтовары.

Ещё я впоследствии выясню, что площадь замыкало здание гостиницы, где проживали молодые специалисты, приехавшие в командировку. А пока на дворе стоял 1976 год — время развитого социализма и призрачных надежд на будущее.

Ступени под мрамор, стеклянный вестибюль, низкий первый этаж — а выше возвышалась коробка зрительного зала. На большом прямоугольном фасаде можно было вывешивать плакаты, призывавшие к единству партии и народа. Наверное, раньше так и делали.

Не успел я приоткрыть дверь, как ко мне подскочил мужчина. Ему чуть за тридцать, а может и больше, но старше меня, это точно. Чёрные усы, которые в то время носили все, кто хоть каким-то образом был причастен к сфере культуры, и это, начиная с «Песняров» и заканчивая какой-нибудь местной группкой, у половины из них были обязательные усы. Даже я изредка и то отращивал что-то в этом роде, но потом сбривал – они мне как-то сразу надоедали.

- А?! Александр, дорогой!.. Я тебя жду с нетерпением. Мне уже всё о тебе рассказали. Ой, что это я? А давай сразу на «ты»?! Без всяких там церемоний.

Его чёрные глаза горели неподдельным энтузиазмом, казалось, что такой человек готов выполнить любое задание, каким бы сложным оно ни представлялось поначалу; именно сейчас, в эту минуту, потом будет поздно. Тем более, что сам он напоминал собой отпущенную пружину, которая подскочила вверх, а дальше не может – прицеплена к основе. Вот и остаётся ей качаться из стороны в сторону, показывая, на что она способна… Он похлопал меня по плечу и продолжал:

- Я слышал, ты по морям ходил?! За границей бывал! Всякие там тропики, папуасы… Наверное, интересно? Ну, а у нас тут всё проще будет. Сам понимаешь, провинция. Хоть до Москвы и рукой подать, но сам знаешь: за МКАД вышел — уже Сибирь начинается. Вот мы и стараемся! Из кожи вон лезем — молодёжь как-то развеселить, чтобы они не уезжали… Оставались в совхозе работать...

Я с интересом рассматривал Владислава Григорьевича, понимая, что вставить хоть какое-то слово в его скороговорочный текст у меня не получится. Да в этом и не было особой необходимости. Что мне ему рассказывать особо? Как два года назад меня с треском выперли за мои ошибки в партийных лозунгах? Да и шрифты пишу, как курица лапой, а сюда попал по ходатайству моей сестры. Здесь помогло стечение обстоятельств: замдиректора — её бывший ухажёр, а так бы меня никто сюда на пушечный выстрел не подпустил. Вот поэтому я и решил молчать, пока о чём-нибудь не спросят.

- Пойдём, я покажу мастерскую. Да, а вот и зрительный зал!..

Потапов открыл достаточно тяжёлую деревянную дверь. Включил местный свет, но и этого было достаточно, чтобы разглядеть довольно вместительное пространство зала с амфитеатром, партером и сценой, в глубине которой на всю высоту висел экран. Григорич вопросительно посмотрел на меня, в надежде увидеть в моих глазах нотки восхищения увиденным.

- Саш, как видишь, всё пристойно и на высшем уровне. Ты понимаешь свою ответственность? Ты должен влиться в наш коллектив и стать неотъемлемой его частью. И от тебя будет тоже зависеть, останутся ребята в совхозе или побегут, как крысы с корабля… Как там у вас на корабле, крысы не бегали?

Я не сразу понял суть его слов, а потом постарался умело отшутиться на вопрос.

- Смотри, а вот твоя мастерская.

Владислав Григорьевич приоткрыл очередную дверь, откуда на нас пахнуло запахом краски, каких-то разбавителей и ещё чем-то таким, что присуще только запаху мастерской художника. Правда, у каждой мастерской он свой будет, в зависимости оттого, каким материалом пользуется её хозяин. Вот и здесь над всеми остальными главенствовал запах водоэмульсионной краски – главного подручного материала для грунтования любых поверхностей, начиная от фанерных щитов до холстов любой зернистости, если в краску подбавлять клея. Это я всё знал из моей небольшой по времени, но такой важной жизненной практики.

- Ну вот, смотри?! Это твоя епархия, - продолжил Григорьевич. - Теперь это дом твой! Правда, зарплата не весть какая, но по совместительству совхоз добавишь, а это ещё стольник! Ты у нас так и богатеньким бонзой станешь со временем. Ну, а теперь о работе: что непосредственно для клуба нужно, так это рекламные щиты в окна. Как только фильм новый завезут, я тебе сообщаю, и за недельку до начала проката – щит! Ну, как и что, тебя учить не надо. Может, какое объявление придётся написать или ещё что-нибудь по мелочам… А теперь пойдём я тебя с коллективом познакомлю. Он у нас небольшой, но сплочённый, так сказать.

Мы вышли из мастерской и через достаточно большой и светлый вестибюль направились в другое крыло здания.

По пути встретили добродушную, чуть располневшую женщину средних лет. С весёлыми, но ничего не говорящими глазами. Такие глаза бывают у замужних, проживших не одно десятилетие в браке, женщин. За этим взглядом кроются неполадки с детьми, лёгкие измены мужа и первые климактерические недомогания. Да и вообще всё то, что у многих зовётся «нормальной жизнью». А работа для них — это та единственная отдушина, откуда ещё можно глотнуть, пускай всего глоток, но свежего воздуха.

Григорьевич представил её как завхоза, а по совместительству — она же кассир и бухгалтер. Та оценивающе посмотрела на меня, но, видно, не найдя ничего замечательного в моей персоне, зевнула, неумело закрывая рот рукой. Было видно, что делает она это крайне редко — здесь и так можно зевать, ни на кого не обращая внимания, а теперь перед этим новеньким предстоит тратить силы на лишнее движение.

- Вот, Лидия Петровна! А это Саша, наш новый художник?! Прошу любить и жаловать…

Кивком головы он дал понять, что надо продолжать движение и не тратить время на лишнее излияние души перед завхозом. Как бы она там не искрилась своими глазами, а время поджимает, — надо идти.

В правом крыле клубного здания находились несколько комнат. Каждая из них для чего-то служила. Как мне показалось на первый взгляд — они распределялись под разные кружки: начиная от кройки и шитья, — это я впоследствии узнал, что мастера своего дела умудрялись на старой швейной машинке такое выделывать из списанной материи и различных лоскутов, чему могли бы позавидовать костюмерные многих областных театров. Не знаю, как там со спектаклями — я так и не удосужился побывать хотя бы на одном, но то, что они досконально обшивали новогоднюю бригаду во главе с Дедом Морозом, Снегурочкой и большой компанией зверят, впоследствии я узнал хорошо.

Остальные помещения принадлежали музыкантам. В большой общей гостиной стояло фортепьяно, и, войдя туда, я увидел девушку, которая сидела за инструментом и чуть перебирала клавиши, но даже по этим тонким прикосновениям можно было узнать «Лунную сонату» Бетховена.

- Кать, так чего? Никто не пришёл ещё? - довольно безапелляционно начал Григорьевич. - Вот познакомься, Александр Сергеевич, наш новый художник!

        Я мотнул головой. Девушка привстала с поникшим выражением лица, будто её застали за чем-то нехорошим, но она всё-таки одарила нас своей мимолётной улыбкой. Потом, явно смущаясь и почему-то украдкой поглядывая на Григорьевича, опять села на стул.

- Саш, это Екатерина Эдуардовна! Наша пианистка. Просто виртуоз. Мастер своего дела, но вот никак не наберём желающих. Обещают, обещают, вроде соглашаются уже, а потом не приходят. Посмотри, всё бесплатно. Только обучайся, а им ничего не надо… дай только на танцульки сходить.

Потом он резко обернулся к пианистке:

- Да, Кать, а Пётр Васильевич не появлялся? Что?.. А?.. Он завтра приедет… Я и забыл. Так замотался, что дни недели стали в голове путаться. Саш, пойдём, не будем мешать человеку.

Мы оставили в недоумении стоящую у пианино Катю, а сами поспешно вышли, словно спешили на поезд.

Пётр Васильевич, это наш баянист. Ты представляешь, из Москвы к нам ездит! И не скажу, чтобы зарплата большая, но прикипел к нам – клещами не оторвать. Тут у нас свадьбы каждый месяц – вот и думай? Русский человек он ведь разухабистый весь. Пускай там проигрыватели, магнитофоны всякие, но живую музыку никто не отменял. А ты сам знаешь: выпил рюмку, выпил две и поорать захотелось. Нет, я не оговорился, именно поорать. Да так, чтобы из тебя вся дурь вышла, а потом и подраться неплохо – душу отвести. Обязательно какой-нибудь прежний ухажёр на свадьбе объявится отношения выяснять. А? Вот и художественный руководитель идёт!

И действительно, в дверь входила довольно статная женщина средних лет. Чёрное каре выбивалось из-под кокетливой шляпки. Ой, только не думайте, что она там «старая» какая? Отнюдь нет, просто в те годы все женщины, что старше меня были, казались все средних лет, а те, что постарше их, и вовсе у меня в «старухах» ходили. Ну, а этой лет тридцать было точно. Значит, лет на пять старше меня. Ну, куда там?..

- Вот, Александр, это Алла Владимировна, художественный руководитель и по совместительству моя жена. Причём с обеими должностями справляется хоть куда! Чего так смотришь?.. Не веришь?

Григорич с улыбкой посмотрел на меня, а потом перевёл взгляд на жену, но, увидев её смущённый вид, вдруг засуетился, сразу поняв, что перехватил.

- Всё, я побежал. Саш, завтра к девяти на работу! Ну, а вы тут…

Ну, а мы тут?.. – долго не задержались. Оставшись одни, некоторое время смущённо смотрели друг на друга, а потом, не сговариваясь, прыснули от смеха и разошлись, так и не вымолвив ни единого слова…

                (продолжение следует) 2022г.к)