Глава 3

     Прогулки в лесу — одно из самых моих любимых занятий. Да-да, именно прогулки, а не охота. Для охоты я предпочитаю открытые пространства, где я могу реализовать все свои преимущества перед дичью. А здесь, в лесу, под пологом раскидистых крон открывается совсем иной мир, наполненный тайнами. Здешние обитатели скрытны и загадочны, порой до такой степени, что могут понадобиться годы, чтобы вообще узнать об их существовании.

     И, как, наверное, уже можно было догадаться, именно благодаря Уралу прогулки по лесу стали для меня одним из излюбленных занятий.  Конечно, в начале, я не понимал, зачем он это делает, зачем берет меня с собой в лес, если охота не входит в его планы. Признаться, я и сейчас не до конца это понимаю, что, однако, не мешает мне проводить время с удовольствием и пользой. Я очень доволен, что Урал не заставляет меня все время находиться с ним, а дает свободно перемещаться, куда мне вздумается. Иногда случается, что мы гуляем вообще порознь, и лишь когда он подает условный сигнал, что прогулка окончена, я возвращаюсь, чтобы вместе идти домой. Подобные рейды позволяют мне быть в курсе новостей не только ближайших окрестностей, но и весьма отдаленных мест. Не могу отнести себя к категории болтунов, но иногда просто послушать или — да что там греха таить — подслушать то, о чем судачат лесные обитатели, бывает весьма кстати.

     Но самое интересное, что случается в лесу, это разговоры Урала. Конечно, можно назвать это чудачеством, а некоторые даже поспешат выставить диагноз, но, на мой взгляд, не правы ни те, ни другие. Мне кажется, что дело тут заключается скорее в живом уме юноши, который не смог найти себе достойного собеседника. Конечно, Янбирде прекрасный рассказчик, но все же его мировоззрение ограничено жесткими рамками, выйти за которые старик уже просто не в состоянии. Янбика погружена в заботу о семье ей сложно переключиться на темы, которые не связаны с благополучием родных. Долгое время конфидентом Урала был Шульген, но, как я же упоминал, в последнее время близкие отношения братьев дают трещину, которая грозит разрастись в пропасть. Неудивительно, что при таком раскладе, наш егет выбрал себе в собеседники природу. Обращаясь к небу, солнцу, птицам, животным, деревьям, он может задавать им вопросы, которые вряд ли решился бы задать родственникам, а некоторые из этих вопросов, порой, бывают весьма непростыми. Конечно, этот способ имеет один недостаток — Урал всегда разговаривает сам с собой и ответы, которые он получает от имени рек, кустов и луны, всего лишь его собственные умозаключения. Но что ж поделать, если юноша не смог найти себе достойного собеседника? Я предпочитаю не вмешиваться в эти «разговоры» и не навязывать своего мнения. Пусть человек сам вырабатывает свою жизненную позицию.

     Вчерашняя семейная драма закончилась тем, что Урал спас брата от гнева отца, а самого отца от детоубийства. Бедный Янбирде! Нужно было видеть его глаза, когда он, наконец, остановился с занесенной над Шульгеном дубиной, как горевшая в них ярость сменилась ужасом осознания того, что могло совершиться, а затем чувством вины и раскаянием. Его руки опустились и повисли плетьми. Избегая взглядов, он развернулся, бормоча извинения, и, ссутулившись, побрел прочь. Янбика бросилась за ним следом, понимая, что ее поддержка сейчас необходима мужу как никогда. Обиженный Шульген, всхлипывая и утирая текущую из носа кровь, тоже убежал. А Урал так и остался стоять в одиночестве, сжимая и разжимая кулаки, и в его лице ясно читалась некая решимость. Но что это за решимость я смог понять только сегодня, когда утром он взял меня с собой в лес и, по своему обыкновению, завел разговор с птицами, которых встретил на пути.

     — Смерть многолика. — Начинает он, и я прислушиваюсь, чтобы не упустить ход рассуждений. — Взять хотя бы животных. Одни хищники и питаются плотью, другие едят зелень, назовем их травоядными. Вряд ли удастся их примирить между собой при нынешнем положении вещей. Вот, например, ворон. Вон он, сидит на голой ветви. Я могу ему сказать: ворон, дружище, не хочешь ли ты присоединиться ко мне в моем стремлении изменить ход вещей? Скажи, ты хотел бы устранить причину смерти так, что уже никому не нужно было бы умирать? А ворон, по привычке немного склонив голову набок, ответит: Урал, дружище, ты же знаешь, как я тебя уважаю, но мне твоя затея не кажется достаточно разумной. Давай представим, что тебе удалось ликвидировать смерть как явление. Это значит, что тот же заяц, известный своей плодовитостью, будет приносить приплод по два-три раза за лето. Сколько зайцев будет бегать по полям и лесам, скажем, через десять лет, при условии, что ни один хищник не будет на него охотиться? А через сто? Да нам придется просто ходить по ковру из зайцев! А ведь заяц не один и даже не самый крупный зверь в лесу. А чем прикажешь питаться нам, падальщикам? Ягодами? Травой? Так ее сожрут одни расплодившиеся зайцы! Уволь меня, Урал, дружище, но поддержать твою идею я не могу.

     Нет, вы это слышали? Надо отдать Уралу должное, он прекрасно понимает натуру разных животных и птиц, и ответ ворона он придумал мастерски, можно сказать, войдя в образ. Очень характерный ответ для ворона. Если бы мне кто-то передал этот разговор, то я бы не усомнился, что именно такой ответ Урал и получил. Но все же моему чернопёрому собрату стоило проявить побольше уважения не на словах, а в манерах. Даже я не позволяю себе такого по отношению к Уралу.

     Мой товарищ тем временем продолжает:

     — А вон сорочий хвост мелькнул в листве. Предположим, я обращусь к ней с тем же вопросом, что она мне ответит? А ответит она мне вот что: я, конечно, тебя очень уважаю, Урал, но подумай сам, зачем бы мне хотелось устранять смерть, если я могу от нее просто убежать? Я же убегаю от нее, спасаясь от хищников и держась от опасности на расстоянии. Лучше спрятаться, чем лезть на рожон.

     Надо признаться, что сорока не самый умный представитель нашего пернатого рода. Нет, в смышлености ей не откажешь, но ведь ум и смышленость далеко не одно и то же. Попытку решить философский вопрос с бытовой точки зрения будем считать проваленной. А Урал тем временем, услышав далекое кукование, находит следующий объект для дискуссии:

     — А ты, кукушка, что мне ответишь? Эта даже не станет показываться, а прокричит издали: Урал, дорогой, если предыдущие ораторы тебя уважали, то я не меньше их тебя уважаю. Раз они уважают, то и я уважаю. Но ты должен меня понять, я целиком и полностью завишу от них, ведь у меня нет собственного гнезда. Поэтому я присоединюсь к большинству — как они решат, так и будет. Мне же нужно как-то выводить птенцов, а это полностью зависит от них. Как решите, так и будет. Я за большинство.

     Ну а чего он хотел от серой посредственности, которая даже за собственными птенцами отказывается ухаживать? Тоже мне, птица: ни принципов, ни достоинства. Я бы, конечно, посоветовал Уралу обратиться к более уважаемым представителям нашего семейства пернатых, но тут в кустах мелькнул волчий хвост, точь в точь такой, как на малахае самого Урала, и мой спутник тут же переключился на диалог с волком. Потом последовали лев, барс, щука, олень, дикая коза и много еще кто. Но ни один из них не поддержал Урала в его благородных изысканиях. Признаться, я был разочарован, хотя подобный результат и можно было предсказать. Неужели никто не был таким же юным и не задумывался в этом возрасте о глобальном?

     Урал возвращается домой. Я украдкой посматриваю на него и вижу, что «беседа» с обитателями леса его ничуть не разочаровала. Более того, та внутренняя решимость, которая у него была, еще окрепла и, мне кажется, что мне даже удалось увидеть момент принятия решения, когда шагая по одному ему видимой тропе, Урал вскинул подбородок вверх и улыбнулся. Дальше он идет не глядя под ноги, его взгляд устремлен куда-то вдаль, туда, где поверхность земли, бледнеющая в голубой дымке, как бы срастается с небом, образуя линию горизонта. И я уверен, Урал смотрит за горизонт.