Глава 4

— Налево пойду я.

— Но ведь жребий выпал тебе идти направо, Шульген.

— Я старший, поэтому право выбора за мной.

— Но жребий…

— Да к черту жребий! Я тебя просто пожалел, Урал, дав возможность поиграться в него. Я старший и поэтому право выбора за мной. Я должен был выбирать первым, и я выбираю идти налево.

— Это не честно брат.

— Это справедливо, брат.

  Урал укоризненно смотрит на брата. От этого взгляда глаза Шульгена стекленеют, подбородок выдвигается вперед и мне становится ясно, что какие бы доводы сейчас не привел его младший брат, все будет напрасно: Шульген ни за что не отступится. Если бы сейчас они обратились ко мне за советом, то, несомненно, я бы посоветовал братьям поступить соответственно жребию. Но это вряд ли произойдет, учитывая ситуацию.

  Братья стоят друг напротив друга. Шульген упрямо выпятил губу, Урал, щурясь, склонил набок голову, а за всей этой сценой наблюдает старик. Гнусный такой старикашка. Мне он сразу не понравился. И хотя у него окладистая седая борода, как у аксакала, но на аксакала он похож не больше, чем я на черепаху. Водянистые бегающие глазки, рука, воровато теребящая бороду, одежда вся небрежная, мятая и грязная, и общее впечатление какой-то неухоженности, неустроенности. При этом ни на мгновение старик не отпускает свой сундук. Как он его сюда дотащил при своей старческой немощи совершенно непонятно. И что у него в этом сундуке тоже загадка. Будь моя воля, мы бы просто прошли мимо, но братья слишком хорошо воспитаны, чтобы проигнорировать этого персонажа. Они приветствовали его, он их, и завязался обычный в таких случаях разговор «куда путь держите, что задумали?». Братья и выложили ему все, как на духу. Старикашка задумался на минуту, теребя бороду, как обычно лжецы трогают себя, стараясь прикрыть рот, зыркнул на братьев, и указал им на две дороги. По его словам, левая вела в страну радости и свободы, где не едят мяса и крови, платят добром за добро, хищники мирно сосуществуют с травоядными, и куда закрыт путь самой смерти. Воодушевление, с которым старик рассказывал об этой чудесной стране, видимо, мешало ему самому, поэтому рассказ выходил несколько путаным. Правит там Самрау, то ли человек, то ли птица, я так и не смог разобрать. Правая же дорога вела, по словам старика, вела в мрачное и кровавое царство падишаха Катила, где землю устилают человеческие кости а реки наполнены слезами, вместо воды.

  Я, конечно, не поверил ни единому слову. На мой взгляд, единственное, что в этом рассказе было правдой, это имена правителей. Сразу было понятно, что старикашка знатный враль, но на Шульгена и Урала эти байки произвели впечатление настолько сильное, что между братьями вспыхнул спор, по какой же из двух дорог им двинуться дальше. Наблюдая за их препирательствами, старикашка, я готов поклясться, тихонько посмеивался себе в бороду. Не знаю, зачем это ему понадобилось, но уверен, что он хотел поссорить братьев, рассказав именно о двух дорогах, а не, скажем, о трех или четырех. И действительно, братья так и не смогли договориться, и тогда Шульген предложил разделиться и каждому пойти своим путем. Тогда же договорились и о жребии.

  А началось все с того, что Янбирде решил отныне ходить на охоту только всем вместе. Весьма мудрое решение, призванное, по моему разумению, укрепить пошатнувшиеся внутрисемейные отношения общим делом, делая которое, каждый мог бы чувствовать рядом плечо другого и сознавать ответственность за результат. Кроме того, это позволяло отцу постоянно иметь на виду Шульгена, тем самым избавляя его от искушения тайно совершить еще какой-нибудь проступок. Даже если бы глава семьи обратился ко мне за советом, я навряд ли смог порекомендовать ему лучший вариант.
Первая же совместная охота оказалась весьма удачной. Каждый наполнил свой алып до отказа, но даже при этом пришлось соорудить волокуши, чтобы уместить всю добычу. И все же один момент хочется упомянуть особо. В поисках дичи семья набрела на озеро, которое буквально кишело водными птицами. Журавли, цапли, кулики, лебеди, чомги, а уж сколько там было уток! От их гомона не слышно было шума тростника, а хлопающие крылья не давали разглядеть водную поверхность.

  Мне не очень нравится охотиться над водоемами, поэтому я предпочел наблюдать за процессом со стороны. Я выбрал дерево чуть поодаль, с которого мне было бы хорошо все видно, и с комфортом расположился. Мужчины применили следующий прием: выбрав места, где возле берега птиц было особенно много, они подкрались, и по сигналу Янбирде метнули свои сукмары. Орудия пронеслись, оглушая дичь, которую оставалось затем только подобрать. Им даже не пришлось заходить глубоко в воду. При таком способе и обилии дичи моя помощь не требовалась. Небольшая оказия вышла только с сукмаром Шульгена, который метнул его слишком сильно и тот угодил в камыши. Оттуда с криком выскочили несколько белых лебедей необычайной красоты и после короткого разбега, поднялись в воздух.

  Пока остальные подбирали оглушенных птиц и передавали их Янбике, чтобы она их связывала, Шульген полез в камыши за своим сукмаром, а выбрался оттуда неся в руках раненную лебедь. Если я скажу, что я был поражен, то значит, практически ничего не скажу. До этого момента в каждой птице я видел либо соперника, либо добычу, либо бесполезный комок перьев. Но эта лебедь была настолько красива, настолько бела и настолько совершенны были очертания ее тела, что на какое-то мгновение я даже подумал, что Шульген держит частичку облака. Вскоре все четверо охотников столпились над этим чудом, и на их лицах я читал не меньшую растерянность, чем чувствовал сам. Лебедь не была оглушена, но у нее было повреждено крыло и несколько капель крови стекали по белоснежному оперению, сверкая на солнце рубиновыми огоньками. Немного придя в себя, я перебрался поближе, чтобы узнать, что будет дальше.

— Даже не знаю, что делать с такой красотой. — Янбирде в задумчивости почесывал затылок. — Не уверен, что у меня хватит духу поднять на нее нож, а уж тем более, ощипать. Что думаете, дети мои?

— Чем красивее добыча, тем она вкуснее. — Ответил Шульген, стараясь половчее ухватить бьющуюся в его руках птицу. — Разве не этим принципом мы руководствуемся на охоте, выбирая жертву? И он ни разу нас не подвел. Если мы зарежем эту лебедь, то у нас будет вкуснейший обед из всех, которые мы ели.

  Хоть я и не ожидал от Шульгена другого ответа, но все же обескуражен им. Я отнюдь не романтик, но с уверенностью могу сказать, что даже я не решился бы сделать ставку на эту прекрасную птицу. И даже если бы мне приказали, то сделал бы вид, что проловился.

— А ты что скажешь, Урал?

  Урал, во все глаза разглядывавший диковинную птицу, даже не сразу понял, что отец обращается к нему. Он был очарован красотой. Его взгляд лучился нежностью и состраданием. Только толчок Янбирде вывел его из этого состояния.

— Отец, позволь я отнесу ее к ее родителям.

  Теперь очередь удивляться была за Янбирде, не ожидавшего от сына такого порыва. Но пока он подбирал слова для ответа, снова вмешался Шульген:

— Отец, скажи, когда мы отпускали добычу? Разве все, что мы добудем на охоте, не принадлежит нам по праву?

— Брат, разве у тебя поднимется рука на такую красоту?

— Если никто из вас не решается, тогда я сам сделаю это. Дайте мне нож.
— Как ты можешь говорить о ней такое, брат? Она ведь живая…

  Никто не успел опомниться, как Урал бросился к брату, выхватил у него из рук лебедь, и побежал с ней вдоль берега. Теперь уже Шульген застыл, пораженный дерзостью брата, а когда он опомнился и сделал движение, чтобы броситься в погоню, его остановил Янбирде, схватив за рукав еляна.

— Оставь его, Шульген.

  Втроем они наблюдали, как отбежав на достаточное расстояние, Урал вошел по колено в озеро. В его руках раненная лебедь успокоилась и перестала биться. Он бережно опустил птицу на воду. Отплыв немного, та обернулась на своего освободителя, будто еще не до конца веря в свою свободу, но затем поплыла прочь быстрее, потом взмахнула здоровым крылом раз, другой, затем неуклюже работая раненным крылом, начала разбег. Сверху над ней кружили те лебеди, которых спугнул из камышей сукмар Шульгена. Наконец, птица оторвалась от воды и в сопровождении товарок стала подниматься в небо. Зрелище было завораживающим.

  Когда птицы скрылись из виду, первым тишину нарушил Янбирде:

— Дети мои, сыновья, Шульген и Урал. До сегодняшнего дня я не очень верил в легенды об источнике живой воды. Но вид этой птицы волей неволей заставляет задуматься, что такой источник действительно существует. Иначе объяснить ее совершенную красоту я никак не могу. А по сему, слушайте меня внимательно. Запомните направление, в котором удалилась эта удивительная стая. Сегодня мы вернемся домой и займемся добычей, а завтра утром вы отправитесь в путь по следам этой лебеди. Отыщите источник. Если вам это удастся, то мы сможем покончить со всем горем и всеми страданиями на земле, и даже с самой смертью. Вы уже достаточно взрослые. Держитесь друг за друга и помогайте друг другу. Не забывайте, что вы братья и дети одного отца и одной матери.

  Мне нечего было добавить к словам Янбирде. Мой совет был бы здесь попросту излишним.

  Вот так братья оказались на этом перепутье. Шульген стоит, уперев руки в бока и, кажется, нет в мире такой силы, которая сдвинула бы его с места, или совладала бы с его упрямством. Я вижу, что Уралу есть что сказать старшему брату, но, видимо, осознав бесполезность слов, он вздыхает и говорит:

— Хорошо, брат, пусть будет по-твоему, все-таки ты старший. Я пойду направо.

  Не сомневался, что Урал скажет именно так. Братья расходятся каждый в свою сторону, а я оглядываюсь на старика с сундуком, и меня не покидает ощущение, что он злорадно хихикает нам вслед.