Глава 3. Кручу-верчу

 


В Симферополе Ира и Света первым делом пошли на почту.

Ира помнила папино: «Дай телеграмму, как приедешь, чтобы мать не волновалась». А если папа сказал «чтобы мать не волновалась», значит, телеграмму надо было дать не когда-нибудь потом, а немедленно. Потому что мать, как известно, начинала волноваться заранее, с запасом и без объявления войны.

На почте было жарко, пахло клеем, пылью, чернилами и чужими тревогами. У окошка стояла очередь из людей, которым срочно надо было сообщить родным что-то важное: «доехали», «встретили», «задерживаемся», «высылай деньги», «всё хорошо». Последние два сообщения, как подозревала Ира, часто означали одно и то же.

Она долго думала над текстом, потому что телеграмма требовала краткости, а Ира после последних суток краткой быть не очень умела.

В итоге получилось:

ДОЕХАЛА ХОРОШО ЦЕЛУЮ ИРА

— Очень содержательно, — сказала Света.

— Главное — мама поймёт.

— Мама поймёт даже то, чего ты не написала.

— Поэтому я и не написала лишнего.

Света одобрительно кивнула:

— Учишься.

Обратно к ребятам они возвращались довольные, с мороженым в руках. Мороженое в жарком Симферополе таяло быстрее, чем советский человек успевал принять меры, поэтому обе ели торопливо и сосредоточенно, будто выполняли важное государственное поручение.

Но у ребят был такой вид, словно за время их отсутствия случилось если не землетрясение, то как минимум собрание с оргвыводами.

— Где вы ходите? — набросился на них Вадик. — Тут без вас такое!

— Мне надо было родителям телеграмму отбить, — сказала Ира. — Я обещала.

— Сейчас-то зачем? Нам ещё ехать и ехать.

— А где она в горах телеграф найдёт? — Света покрутила пальцем у виска. — На сосне, что ли? Что случилось?

Митяй тяжело вздохнул.

— Пока вас не было, Гошу напёрсточники обули.

Ира не сразу поняла.

— Как обули?

— Классически, — сказал Митяй. — Сам без денег остался, да ещё у Вадика двадцать долларов занял. Их тоже проиграл.

— Гош! Правда?

Гоша стоял с лицом человека, который только что узнал, что справедливость существует, но работает не в его пользу.

— Ну, блин… — сказал он. — Шёл мимо. Они окликнули. Я думал, может, надо чего.

— Он решил, что мы в Алушту на такси поедем, — пояснил Вадик.

— Ага, — добавил Митяй. — На вертолёте. С оркестром.

Света посмотрела на Гошу, потом на остальных.

— Оставила на минуту одних, — сказала она. — Мужчины. Туристическая группа повышенной опасности.

Всё случилось быстро, глупо и очень по-южному.

Возле вокзала, среди сумок, рюкзаков, криков, арбузов, курящих пассажиров и женщин с детьми, прямо на земле лежала круглая крышка от бочки. Рядом с ней на корточках сидел смуглый стриженый парень в спортивных штанах с тремя белыми полосками по бокам. Он ловко вертел красные пластмассовые стаканчики и орал во всё горло:

— Кручу-верчу, обмануть всех хочу! Кто смелый? Кто глазастый? Деньги на месте, шарик под стаканом!

Вокруг уже собралась толпа. Толпа вообще собирается быстро, если где-то кричат, машут руками и обещают лёгкие деньги. Советский человек мог не верить в изобилие, но в чудо за три рубля всё-таки иногда верил.

Первым к игре подошёл худой рыжий парень в красной футболке с надписью «СССР» и потёртых джинсах. Он проиграл немного, потом ещё, потом полез в карман, достал последние купюры и тоже проиграл.

Народ сочувственно загудел.

— Да ну вас, — сказал рыжий. — Была не была!

И снял с безымянного пальца кольцо.

— Не надо, парень, — сказал кто-то из толпы. — Кольцо-то зачем?

— Сейчас отыграюсь, — уверенно ответил рыжий.

Тут к нему подошёл лохматый парень в клетчатых брюках, серой рубашке и такой же серой кепочке. Остановился рядом, прищурился и стал подзуживать:

— Давай, сыграй! Я видел, где шарик. Под левым!

Рыжий поставил кольцо.

Напёрсточник крутанул стаканчики так быстро, будто всю жизнь мечтал стать иллюзионистом, но судьба отправила его к вокзалу. Рыжий ткнул пальцем — и выиграл.

Толпа оживилась.

— Вот! — радостно сказал рыжий, пряча кольцо обратно. — А вы говорили!

Он отошёл в сторону, насвистывая и делая вид, что победил исключительно благодаря зоркости, честности и советской выдержке.

Гоша всё это видел.

Вернее, ему казалось, что видел.

Потом возле играющих в нерешительности остановился дед в льняной рубашке и дурацкой шляпе. За спиной у него висел видавший виды рюкзак, будто дед только что спустился с Ай-Петри пешком, причём не первый раз за сегодня.

Дед недоумённо покрутил головой.

— Кто последний? Что дают?

— Дед, тут не очередь, — сказал кто-то.

— А что тогда?

Напёрсточник снова зазывал народ:

— Давай, играй! Где шарик? Угадай — деньги твои!

Дед присмотрелся к стаканчикам, почесал нос, потом вдруг приподнял один и положил обратно.

Под ним лежал шарик.

Толпа зашикала:

— Дед, иди отсюда, не мешайся! Тут на деньги играют.

— На деньги? — возмутился дед. — Да вам лапшу на уши вешают, а вы и рады. Деньги девать некуда? Работать надо, а не играть. Дураки! Тьфу на вас.

Он махнул рукой и ушёл, оставив после себя запах табака, дорожной пыли и народной мудрости.

Гоша видел и это.

Рыжий выиграл. Дед нашёл шарик. Лохматый в кепочке всё время угадывал и громко советовал другим. Выходило, что игра простая: смотри внимательно — и забирай деньги.

Гоша остановился. Потом подошёл ближе. Потом поставил немного.

Сначала он почти выиграл. Во всяком случае, ему так показалось. Шарик был под тем стаканом, он точно видел. Но когда стакан подняли, шарика там не оказалось.

— Бывает, — сказал напёрсточник. — Глаз подвёл. Давай ещё, отыграешься.

Гоша поставил ещё.

Потом ещё.

Потом кто-то рядом сказал:

— Сейчас точно под средним.

Гоша поставил на средний.

Шарика не было.

— Да как так? — растерялся он.

— Рука быстрее глаза, — философски заметил Митяй, который уже начинал понимать, что дело плохо.

Когда у Гоши закончились свои деньги, он занял у Вадика двадцать долларов. Вадик дал не сразу, но Гоша смотрел так умоляюще, будто эти двадцать долларов были не деньгами, а последним мостом к справедливости.

Справедливость продержалась около двух минут.

Потом исчезла вместе с долларами.

От напёрсточников Гошу оттаскивали всем миром. Он сопротивлялся, пытался вернуться и бормотал:

— Я понял, как он это делает. Сейчас отыграюсь. Я почти понял.

— Конечно, понял, — сказал Вадик, удерживая его за рюкзак. — Поэтому и пойдём отсюда, пока ты не понял ещё что-нибудь на мои деньги.

— Я же не специально, — пробормотал Гоша.

— Вот это меня и пугает, — сказал Вадик.

Билеты на троллейбус до Алушты купили молча.

Теперь они стояли у посадки, курили и поглядывали на Гошу. Гоша не курил, но сигарету взял — просто для выражения трагизма. Получалось убедительно.

— Развели как лоха, — мрачно сказал он.

— Не как, а именно, — уточнил Вадик. — Причём с моим участием.

— Да ладно тебе, — сказал Митяй. — Деньги — дело наживное.

— Особенно твои, — отрезал Вадик.

— Я отдам.

— Я не сомневаюсь. Вопрос — в какой исторической эпохе.

Света села на свой рюкзак и посмотрела на Гошу уже не сердито, а почти сочувственно.

— Я сама раз в Царицыно так вляпалась, — сказала она. — Со стипендией попрощалась за десять минут. Тоже всё думала: сейчас отыграюсь. Хорошо, электричка подошла, а то я бы там, может, и пальто оставила.

Гоша повернулся к ней.

— Свет, мне просто захотелось угадать, где шарик. Прикинь, дед заглянул — шарик был. А потом я смотрю туда же — уже нет. Как он исчезал? Фиг его знает.

— Никак он не исчезал, — сказала Света. — Его исчезали. Специально обученные граждане.

— Рыжий тоже с ними был? — спросила Ира.

— Конечно. И рыжий, и лохматый, и дед с рюкзаком. У них там целый театр юного зрителя. Только билеты дорогие.

Гоша вздохнул.

— Вот дед, гад…

— Дед, между прочим, артист, — сказал Митяй. — Я бы ему поверил. У него шляпа была убедительная.

Света достала из рюкзака бутылку водки и металлическую кружку. Налила совсем немного.

— Ладно, Гош. Давай пять капель. Пусть это будет самое плохое, что приключилось с нами за всю поездку.

— Хороший тост, — сказал Вадик. — Только, пожалуйста, без продолжения в виде «а теперь отыграемся».

Гоша взял кружку, понюхал, поморщился и кивнул.

— Пусть будет самое плохое.

Он выпил, вернул кружку Свете и снова посмотрел в сторону дороги.

Троллейбус подошёл с натужным электрическим вздохом. Компания загрузилась внутрь вместе с рюкзаками, сумками, канистрами и общей неловкостью после Гошиного поражения. Рюкзаки заняли почти столько же места, сколько люди, и выглядели полноправными участниками поездки.

Гоша сел у окна и всю дорогу смотрел на Крым таким взглядом, будто Крым уже не оправдал его надежд.

За окном мелькали дома, деревья, южная пыль, люди с сумками, арбузы у дороги и горы, к которым они постепенно приближались. Троллейбус шёл между склонами медленно, но упрямо, словно тоже считал себя участником великого переселения отдыхающих к морю.

Ира смотрела в окно и пыталась не думать ни о Валере, ни о Нике, ни о том, как быстро человек может оказаться там, где утром ещё не собирался быть. Ещё вчера у неё была одна жизнь, сегодня — другая. В этой другой жизни люди проигрывали доллары напёрсточникам, пили водку из металлической кружки у троллейбусной остановки и ехали в Алушту с рюкзаками, палатками и надеждой на море.

Света, устроившись рядом, тихо сказала:

— Ничего. Доберёмся, поставим палатки, сварим макароны — и жизнь наладится.

— От макарон?

— От макарон с тушёнкой. Не путай.

Ира улыбнулась.

Гоша впереди всё ещё мысленно поднимал красный стаканчик, под которым только что был шарик, а потом почему-то уже не было. Это казалось ему не аферой, а нарушением законов физики.

— Я всё равно не понял, как он это делал, — сказал он, не оборачиваясь.

— И не надо, — ответил Вадик. — Некоторые знания слишком дорого стоят.

Митяй тронул струны гитары, которую держал на коленях, но Света тут же шикнула:

— Не начинай. У людей душевная травма.

— Я хотел тихо.

— У тебя тихо получается только когда ты спишь.

— И то не всегда, — добавил Гоша.

Все засмеялись, даже Вадик. Гоша тоже попытался улыбнуться, но вышло пока не очень.

Горы становились ближе. Воздух за открытым окном пах пылью, жарой, бензином и чем-то южным, незнакомым. Где-то впереди была Алушта, море, палатки и новая жизнь, в которой, как надеялась Ира, шарики под стаканчиками больше не исчезали.

По крайней мере, за деньги.