Моя жизнь

Посвящаю своим дочерям Варе, Нине, Лене и любимым своим внукам Сереже, Светлане, Катюше, Роме, Аленушке, Максимке.
Мама-Бабуленька (Орлова Варвара Николаевна).


Я родилась в Москве 8 октября 1911 года.

Отец мой, Наумов Николай Васильевич, родился в городе Венев Тульской губернии в 1876 году. Семью свою он не помнил, т.к. остался 2-х лет круглым сиротой. Его растила старшая сестра, которая жила в Туле.

Отец окончил 2-х годичную ЦПШ – был грамотен, красиво писал, хорошо читал. У него было три сестры – Александра, Мария, Вера – и брат Илья, все давно умерли. От его сестры Марии есть моя двоюродная сестра Маруся, которая живет в Высоковском – вам хорошо известная.

По-знакомству отца устраивают младшим кондуктором на Ярославскую ЖД в Москве. Вначале он ездил с товарными поездами, а потом перешел на пассажирские. Ездил с дальними поездами сперва младшим, а потом и старшим кондуктором. В 1901 году по сватовству он женился на моей матери, Ольге Петровне.

Она родилась в 1878 году в селе Мышкино Уваровского уезда бывшей Московской губернии. 4-х лет мама осталось сиротой – у нее умерла мать. Отец ее вскоре вновь женился на женщине, которая мою мать невзлюбила. Как она мне рассказывала, она ее выгнала босиком из дома поздней осенью, когда уже наступили заморозки. Она бежала к своей старшей сестре Дарье, которая жила в соседней деревне, около версты… Кто-то ее подобрал на дороге и всю замерзшую привез к сестре. Там они оттирали ей ноги снегом, отпаивали горячим молоком, и она осталась у них жить.

Но в то время жизнь в деревне была голодная, каждый кусок хлеба считали дорого. Прожив у Дарьи два года, кто-то приехал из Москвы и сказал, что в Москве есть мастерская по клейке конвертов и там берут маленьких девочек. Дарья решила отправить мою мать в Москву, т.к. у нее своих было 5 ребят один другого меньше. Кстати, Кресня - вы все ее знаете – это как раз дочь Дарьи, самая старшая и моложе моей матери на 2 года.

Моя мать семи лет села на высокий стульчик за стол и стала клеить конверты за еду, ночлег и одежду, чтобы не ходить голой. Работали они по 12 часов сидя за столом – конечно, с перерывом на обед. И маленьких девочек заставляли мыть посуду после обеда и убирать помещение. Там бы она и погибла, если бы не случай, который ее спас.

Один раз она увидела, как одна из мастериц перед Пасхой украла сделанные пасхи и передала пришедшему мужчине. Когда хватились, хозяйка стала искать и говорит – «Кто видел, как их брали ?»
А мать говорит – «Я видела, как тетя Нюша передала их дяденьке».
Хозяйка знала, что у той мастерицы есть муж. Она взяла городового и вместе с тетей Нюшей поехала к ней на дом и там обнаружили пасхи. А ездили тогда на извозчиках…

Конечно, тетю Нюшу сразу выгнали и, когда она пришла за своим барахлом, то пригрозила моей маме – «Не будешь ты жива, так и знай!»
Ее угроза очень подействовала на всех работающих в мастерской. Одна мастерица, придя домой, рассказала этот случай своей родственнице, а та работала кухаркой у одной богатой женщины, Поповой. Она была бывшей женой купца Попова, который торговал чаем и  у нее была дочь – ровесница моей матери.

Кухарка рассказала ей этот случай и вообще все, что знала про мою мать. Попова решила восьмилетнюю мою мать взять к себе как подругу для своей дочери и в будущем у нее будет готовая горничная.
Хозяйка не хотела отдавать мою мать, но купчиха заплатила ей деньги и увезла мою мать к себе. Здесь у нее сразу изменилась жизнь. Ее одевали, как барышню, она присутствовала, когда та готовила уроки и от нее научилась читать и говорить по-французски. Писать ей не пришлось хорошо учиться, т.к. не давали бумаги, а купчиха не хотела, чтобы она знала грамоту.

Она хорошо питалась относительно мастерской, регулярно гуляла и играла с дочерью купчихи. Летом они ездили на Минводы, в Киев и Соловецкий монастырь – на богомолье, и везде брали мою мать. Одевали ее хорошо. Вы знаете, что мама была маленького роста и все платья и пальто она донашивала за хозяйской дочкой.

Когда она уже была девушкой, то ей стали платить деньги, как горничной. Мама была экономной, она деньги берегла. У нее был свой сундучок, где она все складывала... И вот, 22 лет к ней сватается мой отец и все благодаря той же кухарке.
Купчиха не хотела ее отдавать замуж, но мама настояла на своем и тогда купчиха справила ей хорошее приданное и дала еще денег на обзаведение своим хозяйством. И вот была сыграна свадьба все у той же кухарки. Они тогда жили у зоопарка, а отец снимал комнату в Сокольниках.

На другой день он приехал с санками за приданым матери, они поставили уже солидный сундук. Он был в Лосинке, стоял в комнате у бабушки, вернее у Николая, около печки. Я любила сидеть на нем. Крышка открывалась со звоном – так был устроен замок. И так началась их совместная жизнь, которая продолжалась до 1938 года. 9 октября 1938 года умер отец...

У них было 10 детей, я всех их помню имена. Владимир и Аркадий родились с уродством – волчьей пастью и незаращением верхней губы. Они оба умерли, не дожив до года...
Мария умерла 5-ти лет от скарлатины - паралич сердца. Отец очень переживал, он ее очень любил.
После был Петр, убит на фронте в феврале 1942 года.
В 1911 году родилась я, в 1913 году – Антонина, умерла в год, потом – Зинаида, жила несколько дней.
В 1919 году родилась Елена, и в 1922 году родился Николай. И еще один был мертворожденный...

Это страшно, сколько рождалось детей и как они умирали! Мать в молодости их всегда поминала, а под старость уже не стала, говорила, что они умерли еще в младенчестве и не успели нагрешить...

Отец работал кондуктором, возил безбилетников: этим он прирабатывал и эти деньги клал на книжку. Они снимали квартиру из 3-х комнат: в одной жили сами, две другие сдавали студентам. Мать им готовила, стирала на них... Это тоже был приработок. Они копили деньги на дом.

В 1914 году они купили кусок земли, очень небольшой. Это, с одной стороны, по маленькую дачку, а с другой – по дубки, где висел наш гамак. Остальную землю мы присоединили уже после революции...
Землю отец купил у одного ростокинского мужика. Это был заболоченный кусок, т.к. он стоил дешевле, и в 1914 году за лето была построена большая дача, а из оставшегося материала построили маленькую дачку, чтобы ее сдавать, т.к. мама боялась там жить.
Вокруг нашего дома был лес, и первая дача по 13-й линии тогда была дача Волкова, вы должны знать ее. В ней жила моя подруга...

В 1913 году отец тяжело заболел, у него образовался порок сердца и его не взяли на фронт в Первую Мировую войну...
Все эти годы отец часто болел, и ему пришлось в 1928 году перейти на инвалидность. Ему платили пенсию 28 рублей. Перед этим он был переведен швейцаром на Ярославском вокзале в зале ожидания.

В 1914 году перед войной мои родители успели построить дачу, и мы переехали в нее. Мать очень боялась в ней жить, т.к. кругом был лес. Когда отец уезжал с поездом, то я хорошо помню, как мать стелила постель под большой двуспальной кроватью, и я с Петром туда заползала и там спали. Она говорила, что если придут грабители, то они нас там не найдут, только бы мы тихо себя вели...
В школу я пошла почти девяти лет. Раньше ученье начинали с 8-и лет, а мне не хватало одного месяца и меня не приняли. И главное, у меня не было обуви. Петр был на два года старше меня, он уже учился в 3-м классе. Учились мы в Железнодорожной школе, т.к. отец наш был железнодорожник...

Школа находилась там, где сейчас 20-я больница. Туда ходили прямо через линию ж.д. Один раз я чуть не попала под поезд, но вовремя оглянулась и успела соскочить с рельс, как мимо меня промчался товарный состав! Я была поражена этим случаем и после не стала ходить через линию, а ходила на мост...

В школе я начала учиться в 1920 году. Зимой почти не топили, но зато нас кормили супом из чечевицы и давали маленький кусочек черного хлеба! В других школах этого не было. В моей сумке с книжками лежала алюминиевая миска и деревянная ложка. В большую перемену мы вставали в очередь, и каждый получал свою порцию. В стране тогда был страшный голод, и бывали дни, когда я утром уходила в школу, только выпив стакан кипятку...

В апреле 1919 года родилась Елена. Я хорошо помню, это было перед Пасхой. Отца дома не было, а у нас уже жили тогда жильцы в той половине, которую потом продали. Когда приехал отец, он сказал –«Ну как же так, ребята! Завтра праздник, а у нас не мыт пол...» И вот мы с Петром вдвоем вымыли пол в трех комнатах, кухне, сенях. С этого времени я начала мыть полы...

Пяти лет я и Петр заболели крупозным воспалением легких. Болели очень тяжело, мать говорила, что не думала, что мы выживем. Лечение тогда было простое – компрессы, горчичники, микстура от кашля...

Отец меня любил больше, чем Петра и я этим иногда пользовалась, но когда стала побольше, то поняла, что это нехорошо и мы с Петром жили очень дружно. После нашей болезни врач посоветовал матери купить козу и отпаивать нас молоком. Мать так и сделала – купила козу, которая страшно бодалась. Особенно она не любила нас, ребят, но молока давала много. Это было спасение во время голода!
 
От этой козы у нас развелось целое стадо коз. Мать молоко продавала, т.к. денег не было на хлеб. Отец очень часто болел и по бюллетеню получал гроши. Я хорошо помню один случай. Отец уехал за хлебом куда-то на юг, и его долго не было, а у нас осталась одна кормовая свекла. Мама ее сварила и давала нам по кусочку. Так мы питались два дня. Свекла была такая вкусная и с этим мы с Петром ложились спать. Мать ничего не ела, а только пила горячую воду из самовара, заваренную липовым цветом. Коза тогда не доилась – ждала козлят.

Я теперь представляю, что пережила мать! В тот день она пешком ходила в Москву, хотела по карточкам получить хлеб или еще что-нибудь, но ей сказали, что ничего не будут давать, т.к. хлеба в Москве нет и она пустая вернулась домой, сделав туда и обратно 20 км. Беременная, голодная – откуда у нее брались силы ? И все ради нас, детей...

И вот ночью я просыпаюсь и слышу голос отца. Я вскочила и кричу – «Папа приехал!» - и сразу спросила, привез ли он хлеба ? Он говорит – «Все привез, сейчас нам некогда, закрой дверь и ждите нас с матерью». Оказывается, он прибежал за санками и они с матерью поехали на станцию, и там где-то он оставил мешок с мукой и два мешка картошки, что выменял на платья той купчихи, что дала матери приданное. Все это он провез только благодаря тому, что он железнодорожник, а то бы отобрали, если везли больше 16 кг!
 
Когда они это привезли, мать затопила печь, наварила картошки, мы наелись и счастливые легли спать. В то время отец привез немного семян огородных и весною был распахан огород и все посажено. У нас была коза – было молоко и мы зажили припеваючи!

Когда я училась в 3-м классе, заболела золотухой – покрылось все лицо и руки чирьями и болячками от недоедания, и год в школу не ходила, и осталась на второй год в 3-м классе.

Отец все болел, его с кондукторов перевели в швейцары – получал гроши, а нас ребят уже было четверо -  в мае 1922 года родился Николай. Мать моя тогда очень мучалась и чуть не умерла. Соседка бегала, привела врача. Тот сказал, что нужно накладывать щипцы и спросил меня, у кого здесь можно достать примус, чтобы вскипятить инструменты и вина 2 стакана.

У меня была подруга, Люба Сугробкина, они жили по тому времени богато, и я решила пойти к ним. Мне было тогда 10 лет. Я как сейчас помню, пришла и говорю, что мама умирает, и  врач сказал, чтобы я принесла примус и 2 стакана вина. Мать Любы Мария Дмитриевна, царство ей небесное, уже умерла, все взяла и сразу пошла со мной. Вино дали матери выпить, как наркоз, но все равно она так кричала, что у меня разорвется сердце! Я сидела в коровнике около коровы, которую мы купили, продав всех коз. А их было 12 штук и один козел. Я на нем ездила верхом - такой он был здоровый и высокий, но смирный...

После рождения Николая у меня прибавилось нагрузки. Зимой я училась, а летом возила в Москву молоко к Кресне, а она его продавала своим соседям. Я шла с бидоном молока, в котором было 5 литров до вокзала в Лосинке и в Москве до Красных Ворот, все пешком... Тогда ходили только трамваи, а билет стоил 8 копеек и порция пирожного тоже 8 копеек, а кружка молока – это поллитра – стоила 5 копеек. Это в 1922-23 годы, годы НЭП’а, но дальше все стало понемногу дорожать.
Поезда ходили паровые, платформы были низкие, в поезд было трудно сесть, т.к. народу много да я еще с тяжелым бидоном! Но я была ловкая, как-то быстро взбиралась...

Когда наступал сенокос, я уже не ездила в Москву, а мне приходилось быть дома, т.к. мать с отцом уходили в лес кость траву и ее привозили на тележке домой. (Тележка эта была цела, ее даже перевезли на дачу в Поваровку, я ее отдала сторожу). Я же в их отсутствие должна была истопить печь, сготовить обед, нагреть воды, а печь у нас была русская. Обед готовили в чугунках, а вытаскивали их из печи ухватами, а чтобы легче их таскать под ручку ухвата подкладывали каток...
И так с 10-11 лет я уже вовсю топила печь, и даже пекла хлеб на капустных листах. Это делалось очень просто. Как истопили печь, заметали веником в стороны уголь и золу и на чистый под с лопаты деревянной бросали хлеб. А его предварительно сделали круглые колобки и положили на капустные листы, чтобы они не приставали к лопате.

Хлеб пекли в то время с картошкой. Наша с Петром обязанность была тереть картошку на мелкой терке. Мать на закваске замешивала хлеб, муки сыпали немного, ее берегли, а картошка тогда была своя. Хлеб получался как бы сырой, тяжелый, но вкусный и мы с удовольствием его ели...
Молока нам мама почти не давала, если только каша с молоком. Все молоко продавали, т.к. денег не было, а покупать нужно было...
Но вот уже наладилась торговля хлебом и мы уже хлеб не пекли, а покупали в магазине, только черный, на белый хлеб не было денег. Чай пили «вприкуску», отец нам выдавал по маленькому кусочку сахара, вернее всего, чай мы пили «вприглядку»...

Летом жизнь была легче. Корова больше давала молока, дачу мы сдавали дачникам. Из телки мать вырастила вторую корову, ей стало больше работы, а зато мы стали лучше жить. Я хорошо помню, я ходила в магазин, покупала 200 грамм мяса, а мать варила щи на 2 дня.

Соблюдали все посты, а их в году 4: Великий пост перед Пасхой – 7 недель, Петровки – 3 недели, Успенский пост – 2 недели и  Рождественский пост – 4 недели. Кроме этого среда и пятница были постные дни. В пост мы ели все без мяса и на подсолнечном масле. Но молоко все же ели. Когда у нас стало две коровы, мы молока стали больше видеть, и оно уже подорожало, стало 12 копеек поллитра.
В 1926 году меня перевели в железнодорожную школу в Перловку, т.к. я жила за ж.д. Тогда я уже училась в 6 классе. Я стала ездить в школу ежедневно на поезде. К тому времени построили везде высокие платформы, и в поезд стало легче садиться. Школу я окончила в 1928 году, семилетку...

После окончания школы я все лето готовилась с учителем и поступила в медицинский техникум им. Софьи Перовской на Стромынке, в Москве, на акушерское отделение. Я получала стипендию 20 рублей. Петр в то же время окончил ФЗУ по ремонту паровозов. Отец перешел на инвалидность. Мы уже стали помогать матери материально, правда на нас она много тратила денег, на одежду.
Мне – еще я училась в школе – купили гитару, и я на ней играла в школьном кружке. Купили лыжи, и я всю зиму каталась по лесу одна и не боялась, даже были случаи и при луне. Я ездила одна в лес за елкой, когда почти стемнело, чтобы не попасться леснику на глаза. Теперь мне становиться страшно, а тогда у меня не было никакого страха – за поясом маленькая пилка и в руках хорошая елка, а рубили мы ее за ручьем, там, где теперь дача Оксанки. На лыжах я ездила хорошо, даже позже, учась в институте, я участвовала в соревнованиях по лыжам от института...

Особенно весело прошли школьные года, когда я училась в Перловке. На рожицу я была ничего. Хорошо решала задачи – математика нам всем давалась легко, а вот русский мне не давался, я писала безграмотно, и до самой старости это остался мой недостаток. Все ко мне липли. Во время контрольных работ я успевала решать свой ряд и чужой и передать шпаргалки. Другие сидели и ждали, когда к ним попадет шпаргалка, чтобы ее переписать.

В школе мне нравился наш староста, я даже была немного в него влюблена, но по окончании школы после выпускного вечера я больше в жизни его не встречала, и вообще мало кого встречала из школы.

Техникум я окончила в 1931 году. Меня направили в Щелковский р-он Московской области, но я не поехала, а по знакомству меня устроили медицинской сестрой в терапевтическое отделение Института скорой помощи им. Склифосовского.

Учась в техникуме, в первые летние каникулы я работала м/с на брюшном тифе в Сокольнической инфекционной больнице. Вот где люди умирали, как мухи! Я успевала бегать от одного умирающего к другому, только делать уколы. Я тогда уже делала уколы адреналина прямо в мышцу сердца. Мне врач говорила  - «Ничего не бойся, делай, а может сердце снова забьется!», и я делала...

Мне некогда было поесть. Правда, нянечки тогда были старой закалки и мне сильно помогали – сами, не дожидаясь назначения врача, при кишечном кровотечении на живот клали лед, давали вовнутрь, а я делала хлористый кальций в вену (а попасть туда было трудно, но мне везло) или лошадиную сыворотку под кожу, но все равно люди умирали.

Я боялась заразиться, но нянечки меня тащили к себе в дежурку и заставляли есть. Они говорили, что у них здесь своя посуда, ешь, не заболеешь....

Проработав один месяц на брюшном тифе, насмотревшись на мертвых, я решила уйти, но м/с не было, и меня не отпустили и послали к детям на дифтерию. Там я продежурила ночь и всю ночь бегала смотреть, как бы не прозевать приступ крупа и ребенок задохнется и умрет!

Я больше не пошла в тот барак дежурить и тогда меня направили на скарлатину, там работать легче. Я проработала до сентября, т.е. когда началась учеба на 2-м курсе.

Осенью 1929 года Петр с товарищами решил ехать путешествовать – собрал свое барахло и уехал в Крым. Там они остановились в рыбацком поселке Еникале - это 10 км от Керчи.

Отец (я уже писала) наш был очень суровый, а если выпьет, то делался зверем, а выпивал он часто...  И когда он был пьян, всегда грозил, что всех нас зарежет! Мать его боялась и мы ложились спать в одной комнате, а дверь задвигали шкафом. Но отец всегда грозил, но мать он никогда не тронул пальцем. Меня и Николая он очень любил, мы оба были похожи на него, только у Николая характер матери – мелочный. Петра отец ненавидел с детства. Петр не был на него похож, и вот я еще была маленькой девочкой, лет девяти, когда увидела, что отец хотел задушить Петра шнурком за что-то. Я так закричала, что он бросил его...
Тут прибежала мама, квартиранты и Петра едва отходили. Но с этого времени мы отца очень боялись, и, когда он приходил, мы прятались на печке. Если он днем спал, мы ходили на цыпочках, говорили шепотом... Боже мой, что только не пережила мать, живя с таким человеком!

Итак, я писала, Петр уехал в Крым, и я в летние каникулы в 1930 году поехала к нему с тем, чтобы уговорить его вернуться домой. Так просила меня мать – она его очень любила...

В то время медсестры могли раз в год иметь бесплатный билет в любом направлении в летние каникулы. Купив Петру брюки, рубашку, брезентовые туфли и другие гостинцы, я поехала до Керчи. Дорогой я очень боялась, что Петр меня не встретит, а поезд приходил к вечеру...

Когда я приехала в Керчь, конечно, Петра на вокзале не оказалось. Я узнала, что автобусом я могу доехать до окраины города, откуда идет дорога до поселка Еникале. Я решила поехать до конца на автобусе. Если там Петра не будет – вернуться обратно на вокзал, переночевать, а утром уже направиться пешком к нему в поселок.

Только я сошла на конечной остановке, как ко мне подъехал Петр на велосипеде. Он сказал, что только что получил телеграмму и у кого-то взял велосипед и поехал меня встречать. Я очень обрадовалась, и мы пошли пешком, поставив мой груз на велосипед. Когда пришли в поселок, было совсем темно. Я прожила две недели. За это время я уговорила Петра вернуться домой. Жил он там очень плохо, обносился, оборвался...

Он был очень рад, что я к нему приехала. Деньги ему на билет у меня были, и я купила ему билет, и мы приехали в Москву. Он устроился учиться в Геолого-разведочный техникум, но он его не окончил – бросил, женился в 1932 году, стал работать монтером и в 1942 году был убит на фронте, в феврале, в Смоленской области (дер. Тарасовка Юхновского р-на).

В январе 1931 года я закончила техникум. Как я уже писала, работала в Институте скорой помощи. В июне 28 я вышла замуж за Эдис Виктора Викторовича. Он тогда работал преподавателем математики, а познакомилась я с ни м в больнице. Он лежал в палате, которую я обслуживала. Болел он экссудативным плевритом, лежал около 3-х месяцев. По выходу из больницы он стал ездить в Лосинку, и мы поженились...

Вы знаете, что мать моя была верующая и сказала, чтобы я венчалась в церкви. Нам обоим было интересно. Мне тогда было 19 лет, а ему 23 года. Венчались мы в церкви на Поворовской улице, ближе к Арбатской площади – она и теперь стоит. Говорят, что в ней Пушкин венчался...

Венчались мы 12 июля, в Петров день, т.к. до этого был пост, а жил Виктор на улице Чайковского, 18, 2-й этаж, комната 24 м в общей квартире. Свадьбу справили в Лосинке. Между дачами были поставлены столы и гости уже нас ждали. Мы тогда приехали на двух автомобилях из Москвы. Вечер прошел хорошо. Вот тогда я выпила 1-ю рюмку вина на своей свадьбе!

Зимой я жила в Москве у Виктора. Эту комнату разделили на 3 комнаты. У меня был отделен уголок 5 метров, там я прожила до 39-го года. В 1932 году 14 августа родилась у меня дочь Варвара. Варюнок – так ее звали маленькую. Год я не работала, а в 1933 году поступила в женскую консультацию, где проработала 1 год.

В 1934 году, живя летом на даче у матери, я тогда готовилась в институт. В июле от грозы сгорела наша дача, и мои родные остались на улице. Пожар меня привел в ужас – нервная система расстроилась, а здесь нужно 1-го августа сдавать экзамены. Занималась я в сарае, если шел дождь. Но вот все позади и 14 августа, в день рождения Варюшки, я узнаю, что меня приняли в институт. Это был самый счастливый день моей жизни! В 1933 году поступил в институт и Виктор, он учился в МИИТе.

Став студенткой 2-го Медицинского института, жизнь моя потекла незаметно. Вставала я в 5 утра, бежала в молочную за молоком для Варюшки, а в 8 утра уже в институте сидела на лекциях. Возвращалась поздно вечером. Варюшка целый день со свекровью, Надей и Олегом, т.к. Виктор учился вечером, а днем работал, но получал гроши, а стипендия была 30 р., потом 40 р.

Жили очень бедно. Я ухитрялась жарить картошку на воде, хлеб черный... Были тогда еще карточки. С 1932 г. до 1938 г. – это годы коллективизации, годы неурожая, годы голода! Особенно умирали люди на Украине. Тогда были открыты Торгсины, где на золото и серебро можно было купить любые продукты и вещи. Кто имел золото, хорошо одевались, а у меня ничего не было, кроме обручального кольца...

Я помню, чтобы купить ситец на платье, я стояла всю ночь в очереди и получила 3 метра красной ткани, из которой сшила платье, в котором позже ходила в институт. Носила его под халатом, чтобы не было мне стыдно, что зимой я хожу в летнем платье. Но что, это мелочи жизни, все позади!

В институте мне учиться было очень трудно. Я окончила 7 классов в 20-е годы, учили нас плохо – не было хороших учителей. В техникуме я изучала по специальности предметы,  а общеобразовательные не проходили. И вот, когда я стала готовиться в институт, т.е. за 4 месяца я должна была пройти по математике 2 года учебы. Со мной занимался Виктор, но я училась на курсах по подготовке в институт. Сочинения я не умела писать, но мне повезло – я сумела списать сочинение, ранее написанное, на общую тему и проверенное преподавателем. Но все позади...

C первых дней я попала в одну группу с Верой Флегонтовой. Она была очень красивая, за ней ухаживали все мальчики нашего курса и многие были в нее влюблены, но она тогда уже была влюблена в Гришу и в 1933 году они поженились. Так судьба нас связала на всю жизнь!

Мы с ней занимались вместе, готовились к сессии. Зимой занимались у нее, а летом у нас, на даче в Лосинке. Варюшка зимой жила в Москве, а летом – в Лосинке. Мать каждый год сдавала дачу одним и тем же дачникам. И вот, в1937 году, к дачникам приехала сестра – старая дева 30-и лет, ровесница Виктора...

У меня была очень тяжелая сессия, 6 экзаменов – я переходила на 4-й курс. Мы занимались с Верой в Лосинке. Виктор пропадал все дни в Москве или же уходил в лес, чтобы не мешать нам, а на самом деле он крутил любовь с квартиранткой!

Я замечала, но мне нужно было сдавать экзамены, и я решила оставить до конца сессии, но все же у нас был разговор, он все отрицал... Но нервы мои были натянуты и я тогда завалила два экзамена – патанатомию и пропедевтику. Патанатомию я пересдала, а пропедевтику пришлось оставить на осень.

И вот, в конце июля, приходит ко мне сестра этой квартирантки, и говорит: «Варя, ты ждешь Виктора, но он больше к тебе не придет. Он сегодня расписался с моей сестрой». Я не поверила, пошла, сказала своим, они были поражены, как гром среди ясного дня! Но вечером приехал Виктор, я ему сказала, что мне передали. Он стал все отрицать. Я говорю: «Дай мне паспорт, я взгляну». Он молча показал паспорт, а сам ушел на улицу. Я увидела там штамп ЗАГСа, т.к. когда мы регистрировались, то в паспорт ничего не поставили, а уже позже ввели закон ставить штамп в паспорт. Я ему говорю: «Ты же двоеженец – со мной не развелся, а с другой зарегистрировался». Меня поразила его подлость, я сказала: «Уходи, но знай, я с тебя не буду брать алименты. Дочь я сама выращу, а тебя не хочу видеть!»

Это мне дорого досталось – я заболела, у меня пропал аппетит, сон на нервной почве, я похудела, превратилась в кощея... Но я знала – мне нужно сдавать экзамен, иначе я останусь на 2-й год, а это теперь никак нельзя. Я села за книги и в конце августа сдала экзамен. Когда пришли в институт, меня нельзя было узнать, до чего я изменилась!

Когда мы еще жили с Виктором, свекровь моя называла меня коровницей, т.к. она считала, что она дочь священника, а муж ее, бывший офицер – это голубая кровь, и я сразу поняла, как только вошла в их семью, но я все молчала. Я ни разу не нагрубила ей, а просто молчала, а жилось мне в их доме очень тяжело. А позже я узнала, что жена Виктора – бывшая дворянка, это их сближало больше, чем меня с ним – я же простая коровница. Но что я живу и все дети мои живут, а они вымерли!

В 1936 году умер мой свекор – хороший был человек, очень порядочный. Во время войны убили его брата, Олега. В 1950 году умерла свекровь, а в 1944 году умер Виктор. Мать моя с тетей Машей ездили его хоронить. Осталась одна Надя, живет в Ленинграде – вы ее знаете...

Я свое слово сдержала – алименты не брала, а во время войны, когда ко мне обращались, я посылала Виктору лекарства, т.к. он проболел все войну. В последствии я была рада, что так получилось в моей жизни, так дальше она была интереснее и веселее, и я была по-настоящему счастлива!

Трудно было учиться, голодно, плохо одевалась, но все же самые лучшие годы – это годы учения! Пять лет пролетели быстро - от сессии к сессии, только успевай сдавать экзамены. И вот – 5-й курс, 1938 год. У нас на курсе начали набирать на военный факультет, стипендия – 800 руб. Это тогда были деньги, вдвое больше, чем я получала стипендию, и я пошла. Меня проверили и взяли на военный факультет.

После окончания института в июне 1939 года, после шикарного банкета в Доме Советской Армии, где мы гуляли до утра, а через 2 дня нас провожали в Ленинград, в Военно-медицинскую академию для прохождения лагерного сбора. По приезду в Ленинград нас направили в Красное Село, где нас одели в военную форму и мы стали изучать уставы, заниматься строевой подготовкой, ходили в наряд...
Учеба наша длилась полтора месяца, после этого мы приехали, где нам каждому давали направление на службу. Меня направили в Тамбов, в Военно-техническое артиллерийское училище. Присвоили звание военного врача 3-го ранга.

В Тамбов я поехала с Варей. Багаж мой был небольшой, т.к. у меня, кроме необходимых вещей из одежды, постели, почти ничего не было. Поселили меня на задворках артучилища. Варя, ты хорошо помнишь этот маленький домик на 2 квартиры!
Мне дали полкомнаты и кухню. Окна выходили с одной стороны - на кладбище, а с другой стороны - на психиатрическую больницу. Соседство было веселое!

В училище я была одна женщина и когда я шла в форме по городу, то за мной бежали мальчишки и кричали: «Тетя-милиционер!» Я, конечно, чувствовала себя очень неприятно...

В 1940 году я вторично выхожу замуж за врача. Он работал начальником санчасти кавалерийского училища. У него была дочь Людмила, которая жила со мной до 46 года. После ее забрала к себе родная мать и увезла в Астрахань. Позже она несколько раз приезжала к нам, Варя ее хорошо помнит...

Прожила она 6 лет, а особой дружбы у нее с Варюшкой не было, и, когда они расстались, не сожалели друг о друге. Я в начале очень тосковала по ней, но забыла, сказывается неродная кровь...

В 1940 и 1941 г.г. весной я была в Москве, на курсах по хирургии, там меня и застала война. Я хорошо помню этот страшный день – 22 июня, воскресенье. Я жила в Лосинке вместе с Варюшкой. Утром, в ясный солнечный день, я собралась ехать в Москву, купить Варе пальто. Вдруг, в 12 часов дня сообщили по радио, что сейчас будет важное правительственное сообщение. Мы все собрались у дачи и услышали голос Молотова. Он сообщил, что сегодня, 22 июня в 4 утра без объявления войны напал на нас Гитлер, начиная от Черного моря и до Ледовитого океана, и начал перечислять города, которые подверглись бомбежке и где идут уже ожесточенные бои...

Мама заплакала тогда, у нее было двое детей в армии – я и Николай, он учился в военном училище на офицера-артиллериста. Училище он окончил в 1942 году и был направлен на Сталинградский фронт и оттуда он прошел пешком со своими тяжелыми пушками до Праги, был ранен в голову, но легко...

Я услышала эту страшную весть, хотя мы все и ожидали, что будет война, но не верили до конца. Я решила поехать в Москву купить Варе пальто и еще по мелочи. Забрала Варюшку и мы с ней тронулись в путь...

Москву я не узнала – она сразу опустела. Народ как будто попрятался! Я очень быстро купила пальто, чулки, трико, сахар и крупу и вернулась домой. Подходя к дому, я не узнала местности - вокруг нашей дачи солдаты пилили лес и на открытом месте устанавливали зенитки! Они, конечно, это делали, чтобы самолеты не летели к Москве, да и пороховой склад под боком, в лесу. Это Раево, вы знаете. Правда, говорили, что оттуда все вывезли по ж.д., которая проложена в лесу – вы знаете, когда ходили купаться на карьер...

К вечеру в небе услыхали гул самолета, стали стрелять зенитки, у нас дребезжали стекла. Мы все очень испугались, вышли в сад и спрятались в малине – думали, что это нас спасет! Настроение было жуткое, я не знала, что будет со мной. Если меня направят на фронт, то Варюшку я оставлю с мамой.

Утром 23 июня я поехала на курсы. Там нам сказали, чтобы все военные врачи шли в Главное медицинское управление. Там я просидела до позднего вечера. Нас наконец вызвали и сказали, чтобы мы получили документы и ехали по своим частям. Я очень обрадовалась, все получила, поехала на вокзал, взяла билет и 24 июня вместе с Варюшкой уехали в Тамбов. А там меня ждал мой старый муженек!

Он был старше меня на 11 лет, мне тогда казалось очень много. Его направили на фронт начальником госпиталя, а я осталась служить в артучилище. В конце октября 1941 года наше училище собралось в эвакуацию в Новосибирск. Все вещи, которые можно брать  с собой – это постель, посуда, книг несколько, - я отправила на погрузочную площадку. Все слушатели пешком ушли на Саратов, а мы ждали эшелона, но долго не давали. Но вот пришел приказ, что училище остается на месте, а слушатели возвращаются обратно. Пришли они обмороженные, грязные, вшивые. Вспыхнул сыпной тиф...

Ежедневно я отвозила больных машинами в инфекционный госпиталь, но мы быстро прервали заболеваемость, пропустив все училище через санпропускник, который у себя организовали!

Душа моя не лежала к работе в училище, когда рядом, в Тамбове развернули госпиталь на 23 тысячи раненных. Мне очень хотелось перейти работать в госпиталь и вот знакомые врачи мне сказали, что приезжает большое начальство и ты просись у него о переводе в госпиталь. Я так и сделала. Мою просьбу удовлетворили и перевели в мае 1942 года в госпиталь, который уже был под командованием Брянского фронта. Работала я начальником отделения эвакогоспиталя.

Летом 1943 года Тамбов бомбили каждую ночь, больше старались станцию ж.д. Я обязана во время тревоги быть в госпитале, хорошо, что я близко жила, но все равно, бежишь по улице, а вокруг тебя пули так и летят! Один раз мне стало так страшно, я вбежала в подъезд дома и ждала, пока перестанут лететь пули...

Спала я тогда одетая, только снимала сапоги. Все документы, деньги были зашиты в поясе. Девчата мои и домработница тоже спали одетые. Как объявляли тревогу, они спускались в подвал, а я бежала в госпиталь, не зная, вернусь – застану ли я всех целыми. Сейчас я бы не смогла, что значит молодость, здоровье...

Поздней осенью меня перевели в сортировочный госпиталь, он был далеко – ходьбы около часа, за станцией. Мы уже тогда были Воронежского фронта. Там мне приходилось работать по 18 часов в сутки, а 6 часов – на отдых. Хочешь – спи, или иди, проведай ребят! А здесь моя домработница, молодая девчонка, ушла работать в госпиталь и ребята остались одни...

Я стала срочно искать кого-нибудь, и вот мне рекомендовали старушку, бывшую жену царского полковника. Он у нее умер в 1917 году, а она жила с дочерью в Москве, сюда эвакуировалась к родственникам зятя. Но жизнь была тяжелая, а иждевенцам ничего не давали, кроме 200 гр. хлеба, вот ей и пришлось искать место. Я же получала хороший фронтовой паек, мы все на нем жили...

Мою старушку тоже звали Варварой. Она очень хорошо готовила, из ничего делала очень вкусные вещи. Я думала, Бог послал ее мне, но все длилось недолго. Один раз я попросила ее сходить и заплатить деньги в детский сад, куда ходила Люся. Вечером мне сказали, что дом, в котором развернули детский сад – это ее бывший особняк, где она прожила с мужем и детьми до осени 1917 года. Позже мне рассказывали воспитатели детского сада, что, когда она пришла и увидела, в какой дом ее привела Люся, попросила разрешения пройти по всему дому, долго стояла в каждой комнате, видно, вспоминала свою жизнь...

Я тогда много работала, начались большие бои под Сталинградом, это знаменитое окружение под Сталинградом. Мы получали летучки непосредственно с фронта, и вот, после обработки такой летучки, мы всегда ходили в душ. Вдруг здесь приходит зам. начальника госпиталя и спрашивает меня. Говорит, чтобы я быстрее оделась и вышла из санпропускника. Он мне сказал, что звонили из милиции, что у меня дома был пожар. Он сказал, что на улице ждет меня лошадь, и  я могу ехать домой. Он был очень хороший человек, поехал со мной. Было 10 часов вечера, я подъехала к своему дому...

Вижу – дом стоит, на окнах моей квартиры – занавески. Когда я вошла в дом, то увидела, что пол во всей квартире вымыт, но все равно пахнет горелым мясом. Я стала спрашивать соседей, где мои дети. Мне показали, где их искать и те соседи, которые приютили девчат, и вымыли у меня полы. Мою старушку отправили на «скорой помощи» в больницу. А случилось следующее...

Она топила печку в кухне, на которой готовила пищу и животом приложилась к дверке печки. У нее вспыхнул живот, вместо того, чтобы завернуться во что-нибудь, она начала бегать по квартире, этим усиливая огонь. Но вот она выбежала на улицу, а женщина несла воду. Увидев, что она горит, то вылила на нее воду, залив огонь, отвела домой. Вызвали «скорую», ее отправили в больницу, а ребят взяли к себе.

В то время, когда это случилось, девчат не было. Мне разрешили утром не приходить в госпиталь, а сходить в больницу, узнать, что с ней. Утром я пошла в больницу и узнала, что моя нянечка умерла в  6часов утра. Я поехала в госпиталь, рассказала, что случилось. Мне в госпитале сделали гроб, сестры его обили марлей и сделали саван из марли. Я дала телеграмму дочери в Москву. Она ответила, чтобы я ее хоронила, она приехать не может. Родственники ее тоже отказались от нее...

Тогда я ее похоронила на кладбище, около него до войны я жила. Мне разрешили положить ее в братскую могилу, т.к. выкопать зимой могилу было очень трудно. Я написала обо всем дочери в Москву и номер могилы. Она, правда, поблагодарила меня. Может быть когда-нибудь она приедет на ее могилу, зная номер...

Вот опять остались мои девчата одни. Недели две ходила ночевать женщина, но потом отказалась. Иногда они спали совсем одни, а я, по  18 часов работая в госпитале, изболелась всей душой. Пошла к начальству, просить, чтобы меня перевели поближе. На берегу реки, 5 мин. ходьбы от дома, был госпиталь №1106, вот туда меня и перевели в должности начальника отделения, где я проработала до августа 1943 года.

Но здесь уже фронты двинулись вперед и госпиталь, который тоже был фронтовой, должен был идти за фронтом. Здесь вызывают меня в ФЭП (фронтовой эвакопункт), и говорят, что меня оставляют в Тамбове начальником госпиталя Наркомздрава на 1000 коек, ранения черепа, глаза, челюсти и нижних конечностей. Располагался он а 3-х зданиях. Я поседела на этом госпитале...
Позже, по моей просьбе, меня перевели в терапевтический госпиталь, а там  - еще хуже, – лежали бывшие бандеровцы, выявляли власовцев и вообще, из штрафной роты. Здесь тоже я хватнула с ними много горя... Но вот мечта моя исполнилась – я возвращаюсь в Москву!

В Москву я приехала в январе 1945 года. Когда мы вышли на площадь с вокзала, нас встретил салют – это было незабываемое зрелище! 4 февраля 1945 года родилась Нина. Я очень хотела, чтобы у меня была еще одна девочка. После отпуска меня направляют работать в Военно-политическую академию в санчасть факультетским врачом. Там я проработала с 1945 года по 1949 год.

Во время войны несколько раз приезжал мой муж. Последний раз был в 44 году – я хотела иметь ребенка, а главное – я хотела выбраться из Тамбова, а другой причины для меня не было, как только беременность. после войны мой муж устроился работать в Станиславе, Западная Украина. Он хотел, чтобы я переехала туда - конечно, уйти из армии.

Я не хотела оставить службу в армии и Москву. Тогда я получила в Москве комнату и вообще, за время войны мы отвыкли друг от друга, и последний раз он приехал в 1946 году, и мы решили развестись. Развод оформил он там, где жил, и я получила документы...
В конце 1947 года Гриша меня познакомил с Павлом Марковичем. Он мне понравился, и я ему и были мы знакомы что-то чуть более месяца, и пошли в ЗАГС. Свадьбу одну справили в доме отдыха «Братцево» - там он работал замдиректора, а вторую – в Москве, у меня на квартире, уже в марте 1948 года. Когда мы поженились, он сразу поставил вопрос об удочерении Нины и сам быстро это оформил. Он говорил, что жил с первой женой, у него не было детей, и боялся, что у него не будет, но в ноябре 48 года родилась Лена – он дал ей имя в честь своей матери. Павел был хорошим мужем и хорошим отцом - Лену он любил без памяти...

В 1949 году, после рождения Лены, меня переводят в войска ПВО. В 1952 году я заканчиваю 9-ти месячные курсы рентгенологов и в 1953 году я перехожу работать в гарнизонную поликлинику рентгенологом. Работаю там до 1960 года. С 1960 года меня переводят в Хлебниково – госпиталь, откуда после тяжелой болезни сердца я демобилизуюсь из армии в июне 1964 года. Так, прослужив в армии 25 календарных лет и два фронтовых, всего 27 лет...

Вначале после демобилизации я отвратительно себя чувствовала - как будто меня выбросили на улицу! Я страшно тосковала, пошла учиться на курсы кройки и шитья, позже – на курсы по отделке платьев, на курсы огородников, по консервированию и варенью. Потом я решила еще поработать...

2 октября 1967 года случилось страшное – умер Павел. Сразу, в течение недели, не стало человека! Я долго не могла смириться с его смертью, как это тяжело было, даже попала в госпиталь. Но все раны заживают...

Я осталась втроем. Нина училась на последнем курсе института, Лена - в медицинском училище и я получала пенсию 135 р. на троих – это очень мало!

Пошла работать врачом, в Радио-технический институт. Мне было тогда очень тяжело, но я должна сказать большое спасибо Юре и Варе за помощь, которую они оказывали мне вещами, одевая и обувая девчат во все импортное, будучи за границей. Низкий Вам мой поклон!
Я всегда говорю Нине и Лене – помните, что сделала для вас Варя и Юра, разве я смогла бы вас так хорошо одеть во все импортное ?  Не забывайте и при случае отплатите за добро добром!

В июне 1968 года Нина выходит замуж, сыграли свадьбу. Свадьба была настоящая, веселая, как полагается! У Володи очень дружная, хорошая семья. Это главное в жизни – нужно жить дружно, не обижать друг друга всякими оскорблениями. Этим только унижаешь себя в глазах других! недостатки у каждого человека есть, но их нужно скрывать, а не показывать другим. Мне говорил один очень умный человек, что он всегда хвалил свою жену, хотя, может быть, она этого и не заслуживала. Я спросила его, почему он это делает ? Он ответил – «Зачем я буду себя унижать: если она такая плохая – зачем я на ней женился, заимел детей ?» Но главное, он критически подходил к себе и говорил, что он сам не так хорош, как кажется. Вот как бывает в жизни!

Нина уехала от нас, и мы остались с Леной вдвоем. Лена закончила училище, стала работать на «скорой помощи» и готовиться в институт. Я не жалела денег не ее подготовку. Все, что у меня было, отдавала ее преподавателям. По физике она готовилась с профессором, по химии и биологии – с преподавателями института и вот результат – ее приняли на вечернее отделение 2-го ММИ! Я рада была страшно, моя мечта исполнилась. Я думаю, и отец был бы рад за ее успехи...

В 1972 году она выходит замуж за Германа, переезжает к нему, и  я остаюсь одна. Это страшно, сколько слез было пролито, сколько бессонных ночей. Но каждая рана заживает, медленно, но все же заживает! Была семья, муж, дети – и вот, под старость, когда хочется быть в кругу близких, родных, любимых детей и внуков, осталась одна...

Все говорят: «Лучше жить одной», но говорят те, которые не испытали одиночество. Это страшно, не дай Бог, чтобы мои дочери испытали то, что пришлось пережить мне в этой пустой большой квартире. Но у меня есть надежда: все же я с кем-нибудь съедусь – с Леной или с Ниной, как сложатся обстоятельства, но одной жить я больше не могу!

Дома пусто, иду к соседям вечером, а днем стараюсь ходить по Москве.

Я счастливая бабушка, у меня шесть внуков – три внука и три внучки! Все по-своему хороши, всех я очень люблю, за всех у меня болит душа...