2. 5. Как объяснить фашисту, что он фашист?

1.
    У всех нас есть понятия правоты и неправоты – у многих разные, но какие-то у каждого. И большинство обычно делит неправых оппонентов на врущих и заблуждающихся: первые врут, понимают, что врут, и продолжают врать, а вторые заблуждаются и продолжают потому, что искренне верят в то, что говорят правду. Но не все знают, что есть ещё и третья порода: те, которые заблуждаются, искренне верят в свою правоту, и перестать заблуждаться не хотят.
    Первому можно доказать, что он врёт от и до, и это понятно, и он просто отвалит, и пойдёт искать тех, кому можно будет врать там, где им будет не понятно. Второму можно доказать, что он неправ, и он остановится, начнёт чесать затылок, и будет в конечном итоге пересматривать свою позицию. А третьему можно объяснить всё от и до, и привести такие доводы, на которые возразить нечего, но он начнёт извиваться, и искать такие ракурсы, с которых видно только то, что ему выгодно, а то, что не выгодно, не видно. И продолжать с этой позиции так, как будто проблемы нет, и продолжать толкать своё, и слышать только себя. Потому, что ему так выгодно. Потому, что ему хочется взять то, на что он нацелился, а это можно взять только так. И ещё ему нравится ещё верить в то, что он прав.
    Вера в свою правоту помогает лучше работать апломбом. Она даёт возможность получать больше удовлетворения от побед – так интереснее жить. А ещё она даёт возможность посильнее разозлиться на противника для нанесения по нему наиболее сильных ударов. Так можно больше взять от жизни. Вот поэтому энная часть деятелей тяготит к такой тактике. Так что это отдельный тип людей, и методы борьбы с ними требуются иные, чем для двух первых. И именно этот вариант более всего подходит для фашизма.
    Допустим, кому-то нужно напасть на другую страну (а хочется больше земель и рабов), но официально нужен какой-то предлог. И находится, он, допустим, в том, что «мы должны напасть, потому что иначе на нас самих нападут, так что это вынужденные превентивные меры и поэтому мы просто защищаемся…» Первый тип будет толкать эту версию и изображать искреннюю в неё веру, но изображать лишь до тех пор, пока есть расчёт, что кто-то на это поведётся. Если же никто верить не будет, то он либо сгинет, либо расчехлится: «А мы всё равно будем брать своё, теперь уже силой, и ты ничего не сделаешь!»
    Второй тип поведёт себя иначе. Он будет искреннее рассуждать «А если не мы их, тогда они нас…» Ему объяснишь, что такое говорить может любой, кому нужен предлог напасть, и спросишь: принял бы он такое же рассуждение, если бы на него точно так же под таким предлогом напали? Он осечётся «А ведь да, а ведь действительно не принял бы. А я о таком и не подумал…»
    Третий тип поведёт себя иначе. Его спросишь: а ты бы сам потерпел такое же нападение на тебя под таким предлогом? А он ответит: «Ты вражеский агент!» С него спросишь доказательства, а он: «Мы вас всех переловим и каждого к стенке поставим!» И всё это в случае третьего типа будет вполне искренне. Потому, что он верит, что ты так говоришь только потому, что враг, и что ты «первый тип». И эту веру в себе раскочегаривает до фанатизма.
    Как это работает? У третьего типа (упрощённо говоря) стоят две установки: «хочу любым путём так, как мне выгодно» и «я всегда прав!» И всё, что хотя бы одной не соответствует, под любыми предлогами отметается.
    «Хочу, как выгодно» говорит: «хочу больше земли и рабов» – запускается процесс соображений, который приводит к выводу «…значит, надо идти и воевать с тем, с кого это можно взять». «Я всегда прав» говорит: «Но это должно быть при том ещё и правильно!» – запускается поиск оправданий, который идёт до тех пор, пока не находится что-то устраивающее. Попадается вариант «А что, если напасть надо потому, что если мы их, то они нас?» А критики этого варианта не запускается. Потому, что у третьего типа нет установок, которые бы мотивировали проверку. Поэтому опровержений этому варианту не находится, а если не находится, то он принимается.
    Третьему типу говоришь: «Но первыми нельзя!» – у него сразу: «Ты не прав!» – почему? – «Потому, что ты хочешь, чтобы напали первыми на нас!». Т.е. опасность такой возможности учитывается, а опасность того, что это может быть злоупотребление предлогом, нет. А его спрашиваешь: «Ну и чем это отличается от любого агрессора, использующего такой предлог?» И тогда у третьего типа запускается поиск объяснений, почему на данный вопрос нельзя отвечать «А ведь действительно, может же быть и такое – надо проверить оба варианта, и…»
    «Хочу, как выгодно» говорит: «Этот вопрос не нужен, потому, что, если окажется, что прав оппонент, мы должны будем отступиться, а мы отступаться не хотим». «Я всегда прав» говорит: «Но это должно быть при том ещё и правильно!» – запускается поиск оправданий. Находится вариант «А что, если ты так говоришь только потому, что ты вражеский агент?» Тогда получается, что тебя можно не слушать (кто же врага слушает-то?). А если не слушать, значит, твой вопрос можно не разбирать. Нет вопроса – нет проблемы. А вопроса «А что, если ты всё же не вражеский агент?» не запускается. Потому, что ничто это рассмотрения не мотивирует. Вариант утверждается, и с такой позиции продолжается «защита родины от вражеской атаки».
    Тут к третьему типу появляются уже два вопроса: где доказательства, что ты вражеский агент, и где доказательства, что это всё не предлог напасть первым (ведь этот вопрос с повестки дня так и не снимался)? Но их он не видит. Потому, что чтобы видеть, надо смотреть, а, чтобы смотреть, нужна мотивация. А у него мотивация работает только от «я прав» и «хочу выгоды». Поэтому он видит только одно: «Нас окружают враги, которые хотят на нас напасть, и все они кричат, что от нас исходит опасность, и ты тоже это говоришь – ты говоришь слово в слово, как они, значит, ты их агент, ты работаешь по их методичкам!»
    У фашистов это ты должен доказывать, что ты не верблюд, а не они обратное. А по-другому все их построения и не удержатся. У них всё держится, когда они не обязаны смотреть на то, на что им смотреть не выгодно. А чтобы быть не обязанными, надо чтобы ничто не указывало на эту обязанность. А чтобы не указывало, нужно своевременно затыкать тех, кто указывает. А чтобы затыкать, нужно иметь право действовать. А чтобы «иметь право», нужно скорее бросаться и действовать, пока своя неправота не видна, и не ждать, пока её сделают видной.
    Поэтому у фашистов всё подогнано под методы, которые убирают то, что видеть не нужно. А это не те методы, где они должны доказывать, что они правы, а те, при которых это ты должен доказывать, что ты не верблюд, и доказывать по их правилам. Так что, если твои слова (с точки зрения фашиста) похожи на слова врагов – вот ты и доказывай, что ты не такой, а нет, так тебя сразу к стенке.
    Третьему типу можно до бесконечности доказывать несостоятельность его обвинений. Установки «я прав» и «хочу выгоды» это не пропустят. А значит, всегда будет поиск новых предлогов не соглашаться. Закончатся серьёзные предлоги – пойдут в ход не серьёзные (в припадке ярости всё кажется серьёзным). Закончатся и те – в ход пойдут никакие. Пойдут действия без предлогов, но действия всё равно будут. Потому, что для фашиста главное взять своё. И взять именно то, что можно взять только силой. А предлоги – это пока работает обман (или самообман).
    Закончатся доказательства в дискуссии – будет сделано предположение, что доказательства всё равно есть, просто их не получается сразу найти (потому, что ты очень хитро всё заплёл), но это не отменяет факта твоей неправоты, и необходимости с тобой решительно бороться. И в эту версию третий тип вцепится, как та бойцовая собака, которая скорее умрёт, чем разожмёт зубы, потому что иное поведение просто не пройдёт через «я прав» и «хочу выгоды». На его языке будет называться, «…ты дурак/враг/еретик, и таким, как ты, бесполезно объяснять, и тебя надо убивать (первым), потому что по-хорошему ты не понимаешь!».
    В защиту одной неучтивости будет другая, и ты с фашиста спрашиваешь доказательства, а он вместо них с тебя требует доказательств, что ты не верблюд. И ты его тычешь в факты, что ему нечем обосновать ни одну свою претензию, а в ответ оскорбления-угрозы-обвинения, которые доказываются только новыми оскорблениями, угрозами и обвинениями. Всё это третий тип – совершенно отдельный от первого и второго, и переубеждать его – сизифов труд.
    А энергии у него столько, сколько первый тип из себя просто не выдавит. И если первый служит отцу лжи, то третий, неверное, подчиняется непосредственно сразу её деду. И расклад такой, что, когда ты разоблачаешь неправду, тебя слушает только второй тип, а первый и третий отворачиваются. Поэтому с фашистской ложью так трудно бороться, и столь многие недооценивают её силу.

2.
    К вопросу войны третий тип в общем и целом подходит так. «Если мы нападаем на врага – мы делаем хорошее дело; если враг нападает на нас – он делает плохое дело. Если мы изучаем историю, в которой была война, где мы побили врага, упиваемся тем, какая славная была победа; если речь о событиях, где враг побил нас, акцентируем внимание на том, какие зверства он творил. Если нам надо отнять у врага землю и ресурсы, значит, надо покопаться в истории и посмотреть, не было ли там времени, когда эта земля принадлежала нам, и если да, то мы тогда её просто себе возвращаем; если же враг нападает на нас, копаться в истории ни в каком случае не надо, а если он будет говорить, что это когда-то принадлежало ему, просто зажать уши. Если у врага надо забрать землю, которая никогда нам не принадлежала, значит, мы идём кого-то от него освобождать, ну а земля как бы случайно за нами остаётся; если враг нападает на нас, ни о каком освобождении речи быть не может, кого бы в каком положении мы не держали. Если же освобождать у врага тоже особо некого, значит, мы должны напасть просто потому, что если не мы его, то он нас, и потому мы просто вынуждены защищаться! Нападение же врага – это всегда агрессия, защита от которой святое дело!»
    Со святыми делами у некоторых фашистов особая тема – чего бы они не делали, у них всё святое-пресвятое. Родина у них всегда права, чего бы она не делала, потому что она святая, а святая потому, что они не видят за ней никаких прегрешений. Прегрешений же третий тип не видит потому, что, исходя из его установок, их быть просто не может, и исходя из них же вся история его родины, оказывается, прямое тому доказательство: «У нас страна светлая и праведная, у них у всех грешные и тёмные. Почему? Да потому, что они всегда на нас нападали! Вот смотрите, перечень войн – там все они шли на нас завоеваниями: вот они на нас нападали, вот они на нас нападали, вот они на нас нападали – факты!» – «А вы первыми ни на кого не нападали? Ну вот же была война, где первыми нападали вы, вот война, вот война – почему в твоём списке этого нет?», а он: «… а это были вынужденные превентивные удары! Потому, что если бы не мы на них, то они на нас!» – «И какие доказательства?» – «Как какие? Да вся история – это сплошные нападения на нас! А когда мы, когда их захватили, обнаруживали у них склады оружия – это они готовились на нас нападать!» – «А у вас что, не было складов оружия, и когда вас захватывали, они их не находили?» – «…а не вражеский ли ты агент? Ты так упорно не хочешь понимать нашу Родину! Да если таких, как ты, слушать…в общем, надо вас всех…»
    На такой манер заточена вся диалектика фашиста. И при этом он всё время повторяет, что надо учить историю. Причём не какую-то, а «правильную», одобренную его системой. А правильная история у него – это только та, которая преподаётся по такой методике, которая учит мыслить только так. Каждая страница учебников, естественно, должна находиться под неусыпным контролем со стороны служб государственной безопасности. А безопасность государства у него – это чтобы никто не покушался на его ценности, в рамках которых его родина свята.
    Родина у фашиста всегда свята, и служение ей получается дело святое, и потому, что бы он в рамках этого не делал, тоже получается святое и праведное. И отстаивание её и всех её позиций, с которыми вечно кто-то не согласен, для него самое святое дело. Очень легко и удобно, так что написать на пряжках «С нами Бог!», и напасть исподтишка на соседа, которого давеча называл союзником, и с которым подписал договор о ненападении, для такого «святоши» – обычное дело.
    Чем больше святости, тем больше уверенности, что твоё дело правое и народ богоизбранный. Тем более сильный гнев на тех, кто выступает против. Тем меньше способности слышать, что тебе говорят, и идти на переговоры.
    Чем больше непереговороспособности, тем ожесточённее противостояние, тем больше ненависти, и тем больше, в конечном итоге, зверств в отношении противника. Тем больше принципиальности проявит противник в отстаивании своей правды, и тем более жёсткие кары потребуются, чтобы усмирить побеждаемых.
    Только там, в тылу, всё будет выглядеть по-другому. Там не покажут последствия зверств. Там покажут только самые героические кадры. А если инфа про зверства и просочится, то скажут, что это те придурки сами с собой такое творили, а эти пришли их от этого освободить. И святоши поверят. Потому, что, а как иначе? «Этого не может быть! Что значит – почему!? Потому, что мы святые и праведные!»
    Политическое лицо адекватного человека выглядит так: «Для меня радость моего народа – моя радость, и страдания моего народа – мои страдания. Но я уважаю аналогичные чувства представителей других народов, и выступаю за то, чтобы с другим нельзя было делать того, чего не хотели бы получать сами. И жду от вас аналогичного – уважайте мои чувства, потому что, не уважая их, вы не уважаете свои». Но это не для фашистской «святоши». У него лицо выглядит так: «Я не понимаю, что война – это плохо. Плохо, когда на нас нападают; хорошо, когда мы нападаем. Когда мы нападаем – это интерес, эйфория побед, репортажи о доблестных манёврах, и салюты по случаю взятия городов. Остального я понимать не хочу!»
    Святошному фашисту не объяснишь, что он фашист. Не проймёшь ни рассуждениями, ни доказательствами, ни свидетельствами. Потому, что его свя-тошность засвечивает его разум так, что ему не видно в своей позиции никаких тёмных пятен. Вот когда противник придёт на его землю, вот когда раздавит всё его святошнобесие, когда сметёт режим, запрещающий тыкать его в неугодные ему факты, вот тогда все обработанные его режимом начнут смотреть на дело по-другому.
    Когда война придёт к домам самых ярых святош, когда вернёт им всё то, что они другим послали, когда начнёт бить в святошное мурло так, чтоб кости трещали, когда увидят свои дома в руинах, а своих близких в лужах крови, и когда умоются кровавыми слезами, вот тогда поймут, что зря они раньше не хотели слушать. А по-другому не поймут.