Третья мировая война

               
                Третья мировая война.

   Я помню, как она началась. Помню и то, как она закончилась, это событие пришлось на время моей службы в армии. Мне довелось служить в войсках связи, это особая служба, но пока не об этом. Мои детство и юность пришлись на времена холодной войны, со всеми прелестями и недостатками той эпохи. Общество того времени было закрытым, от внешнего мира. И всё, что просачивалось через щели в железном занавесе, казалось настолько дивным, что ценности собственной страны воспринимались не совсем адекватно. Виной тому была чрезмерная цензура, мумифицированная пропаганда, скука, и как следствие, недоверие к официальным источникам. Слухи были гораздо интереснее. Например, японские телевизоры можно вешать на стенку, и работать без ремонта они будут четверть века. И целая куча разнообразной ерунды, в те времена казавшейся сладким, запретным плодом.
   С началом же перестройки, поразившей воображение большинства землян, так называемые демократические веяния, обрели такой разгон, что центробежные и центростремительные силы общества вырвались из состояния равновесия и Советский Союз развалился. Мы проиграли ту войну. Может это даже и хорошо, в противном случае, нас бы раздавил собственный комплекс победителя. И мы бы превратились в гранит…
    Вспоминаю, как в школе на уроках музыки мы хором исполняли песни времён гражданской войны. Это было здорово, горланить душераздирающие тексты, посвящённые любви и смерти, беззаветному самопожертвованию и надежде на далёкое, светлое будущее. Заставить нас слушать Моцарта, наверное, было бы правильнее, но с тогдашней идеологической точки зрения был определённый риск. Учитель, мог быть вызван на педсовет или куда повыше для натирания шеи. Под предлогом неверного понимания политики партии и, неполного служебного соответствия. А в те времена такая формулировка могла означать жирный плюс на последующей педагогической карьере. Её скоропостижное завершение. Аминь.
   Возвращаясь же к вопросам воинственным, вспоминается изобилие всякой чепухи, к месту и не к месту вылезающей из недр памяти. Как-то, пионерские лагеря, режим, хождение строем, построение в каре на плацу, проверка внешнего вида и в том числе проверка состояния красного пионерского галстука. А он естественно, был мятым, жухлым и вообще не очень чистым, но хуже всего, если у него оторван кончик, — неприятности гарантированы. Большие глаза и змеиное шипение вожатой, ехидные взгляды и хихиканье окружающих. Так сказать, всеобщее презрение. Но это летом, в остальное время года, разучивание патриотических песен, вопилок и кричалок; нарисование брутального вида плакатов, и какая-нибудь очередная подготовка к годовщине чего-либо. В промежутках изучение оружия, противогазов и строевая подготовка. А однажды устроили учения, сняли нас с половины уроков и строем повели в районную поликлинику. А там всевозможные тётки, санитарки и медсёстры облачившись в х\б комбинезоны, а некоторые так и в ОЗК, с пресерьёзнейшим видом изображали суету. Бегали взад-вперёд, таскали носилки преимущественно пустые и время от времени надевали противогазы, я думаю, их это очень развлекало. Ну а нам выдали по картонной карточке, на которой было написано много всякой всячины: нахождение вблизи эпицентра, термические ожоги, столько-то рентген, ушибы и переломы. Нам это страшно понравилось, давай сравнивать у кого что, — а у меня-то рентген больше, — а зато я в эпицентре был. — А потом нас начали бинтовать, это был полный восторг. К тому же нам выдали ещё по одной карточке, а в ней рекомендуемое лечение и окончательный диагноз. Мне достались что-то около ста рентген, — гарантированное облысение, и ампутация левой ноги по тазобедренному суставу. Но я ещё легко отделался, некоторым досталось похуже, а одному товарищу даже картонки не нашлось. В смысле первая-то была, и его-то бинтовали больше всех, он был самый раненый. Не досталось той, где о лечении и резюме. Медработники, глядя на него, отводили глаза куда-то в сторону. По показаниям, ему видимо было суждено попасть в категорию невосполнимых потерь. Нам стало его даже как-то жалко, но война есть война. И мы все, всё общество, к ней были более или менее готовы. В каждом уважающем себя учреждении было подготовлено бомбоубежище, под каждой пятиэтажкой подвал. В Улан-Удэ даже построили крематорий, он проходил как особый, стратегический объект. Правда, когда наступил мир, его, разграбили, и утащили всё кроме стен. Так что гореть там никому не пришлось. Мир есть мир.
   Нам стукнуло по восемнадцать лет, всем моим ровесникам, и мы стали пригодны для службы в армии, в массе своей. После долгого, местами унизительного медицинского осмотра всех распределяли по степени пригодности. Я попал в связь, мог в танкисты или даже в «королевские» войска, так тогда именовался стройбат.
  Это было ещё до призыва, меня в числе многих направили в ДОСААФ, и мы стали там учиться. На радиотелеграфистов, учить знаменитую азбуку герра Морзе, точнее, не герра, а мистера, но это неважно. Да, его азбуку, и учиться печатать вслепую. Не то, чтобы с зажмуренными глазами, — клавиатура находилась под крышкой стола. Кто мог подумать тогда, что эти навыки пригодятся при написании вот этих самых строк. Но учёба учёбой, а рано или поздно она заканчивается. Нам всем торжественно вручили свидетельства об окончании курсов, какие-то второсортного вида подполковники с желчными, кожаными лицами пробубнили соответствующие случаю тексты и на этом официальная часть завершилась. С неофициальной же было сложнее, — времена сухого закона, комментарии не требуются. Если же комментировать, материала хватит на диссертацию. Но всё же какое-то количество огненной воды правдами и неправдами было добыто и принято внутрь юных утроб. Объём жидкости был явно недостаточным, компенсировать пришлось воскуриванием особо зловонных трав.
   Ближе к середине ноября 1987 года, нас собрали, сосчитали и предложили проследовать к месту службы, а служить нам предстояло за границей. В городе Улан-Баторе. Но попали туда не все, при всём смехе это было иностранное государство, и волей-неволей требования были жёстче. А не попал туда именно я, по причинам политической неблагонадёжности. К слову сказать, в семнадцать лет меня поставили на учёт в детской комнате милиции с формулировкой: «несогласие с социалистической моралью». В таком возрасте, в провинции, какое несогласие, какая мораль? Полная чушь. Дело в том, что я имел злосчастье быть металлистом, — кожа, цепи, заклёпки и тому подобная атрибутика. И что? А дело было в апреле достопамятного 1987 года. Как теперь всем известно, дни рождения Ленина и Гитлера очень рядом, и неизвестно кто запустил слух, дескать, все панки Советского Союза приедут в Улан-Удэ отмечать день рождения Гитлера. Немая сцена, — панки, Гитлер, Улан-Удэ. Панки, конечно, знают Гитлера, но насчёт Улан-Удэ, если их спросить, чтобы это значило, у них, наверняка, гребешки отвалятся, а рты им придётся закрывать вручную. Но реагировать на это как-то было надо, и все, кто привлекал внимание нашей несравненной милиции, своим внешним видом, быстро оказывался в её алчных объятиях. Все, у кого были рыжие чубы, варёные штаны и неприличное количество бижутерии были препровождены в обезьянники. В отличие от них, я избежал этого гнусного поместилища, и сразу же встретился с более серьёзными людьми, — оперативниками. Эти не носили форму, не тыкали, не экали, не вели себя как горные тролли, а были вежливы и даже любознательны. Но это часть их существования, и надо полагать им хотелось узнать, что я за птица. Меня до отвращения долго опрашивали, а если учесть, что порог милиции я переступил впервые, то можно представить моё недовольство. В конце концов, меня отпустили, или выгнали, это как посмотреть. А через пару дней блюстители порядка явились к нам домой, и мне было предложено проехаться за казённый счёт. Были они в гражданской одежде, и со стороны это, наверное, выглядело как арест диссидента. Разумеется, я не имел ничего против, и вечером того же дня, я был уже на особом учёте, в детской комнате милиции. Дома долго ничего не могли понять, а когда до них всё же дошло, то чуть не поумирали со смеху. Мне даже как-то стало обидно, у меня беда, чуть ли не горе, а им хаханьки. Но поскольку на учёте я мог состоять только до восемнадцати лет, то через несколько месяцев, досадные отметки, во время которых я слушал в свой адрес много всякого, наконец-то закончились. Я наивно полагал, что всё прошло, как облака в небе. Ан, нет. Если в тайной полиции на тебя заведено досье, то какая причина его прекращать? Советская милиция не занималась политическими, для этого было другое ведомство. С которым у меня сложились довольно странные отношения.
    Во-первых, в том же 1987 году, по моему делу, наверное, кто-то получил благодарность. Мои запротоколированные показания возили по разным школам, где на общих собраниях с гневом их зачитывали. Слушатели-камчадалы вероятно хихикали.
   Во-вторых, я не попал в Монголию. Невелика, конечно, заграница, но всё же это какое-то особое недоверие.
   В-третьих, четвёртых, пятых, и т.д., по порядку.
   Поскольку в Монголию меня не взяли, то я целую неделю болтался на призывном пункте, всем надоел, и мне всё осточертело. В конце концов, меня и ещё пригоршню неприкаянных душ отправили на Дальний Восток. В Приморье, в гарнизон Сибирцево. Там я попал в батальон связи, в котором принял присягу. Батальон был учебным, но поскольку азбуку Морзе я уже знал, к тому же хорошо рисовал, то эти несколько месяцев прошли не так уж и плохо, временами даже хорошо. Мне даже стало скучно, а поскольку в те времена шла война в Афганистане, и из нашего набора несколько человек должны были туда попасть, я этим загорелся. Ни о каком интернационализме, или священном воинском долге речи не идёт. Побуждения были сугубо авантюрными, испытать себя в настоящем деле, посмотреть разных людей и может даже кого-нибудь из них убить, — вкусить острых ощущений. С такими мыслями я начал наводящие разговоры с замполитом, а отношения у нас были хорошие, ему часто приходилось ко мне обращаться по поводу наглядной агитации. Мужик он был неглупый, и выслушав мои провокационные рассуждения, приподняв бровь, молвил: в Афганистан могут попасть, только отличники боевой, физической, и особенно политической подготовки. И при этом сделал такое выражение лица, что стало понятно, запись в личном деле, казалось уже о забытом недоразумении останется пожизненно. Подтверждение чему я получил достаточно скоро, мне было отказано в доступе к засекречивающей аппаратуре связи. Из-за проклятого Гитлера мне второй раз было отказано в поездке заграницу. Кто бы мог такое предположить? Вместо Хайратона или Файзабада я отправился в Ляличи. В не менее рейха проклятый полк БМП. Место и вправду было на редкость мрачное, прямо скажем сюрреалистическое. Бункера высотой в семиэтажный дом со стальными, дюймовой толщины воротами, размером, чтоб могла укрыться мобильная ракетная установка. Раскиданные повсюду обломки бетона размером с танк, доты, непонятные сооружения, циклопических размеров металлические конструкции. Как нам рассказывали старожилы полка, когда-то здесь действительно стоял на боевом дежурстве полк РВСН. Ракеты были установлены на гигантских колёсных тягачах. Вот для них то и были эти бункера, они там целиком прятались, но по какой-то причине полк расформировали за одни сутки. Поговаривали, что в 1971 году командир полка со всеми штабными документами дёрнул через границу, в Китай. Не знаю насколько это правда, но руины бетонных сооружений, сгоревший в округе лес и изобилие колючей проволоки выглядели весьма убедительно. Развернувшаяся панорама впечатляла подобно фильмам Тарковского. В этих декорациях мне предстояло провести полтора года.
   На дворе же была вторая половина апреля. Служба была не очень интересной, но зато и не тяжёлой. Нужно было посменно находиться у коммутатора, следить за телеграфным аппаратом и прислушиваться к радиоприёмнику, на предмет неожиданной передачи сигнала. А уже наступил май, на самом носу был день Победы. И тут у нас случился тиф, брюшной. 9 мая понятно выходной, к тому же воскресенье, а вместо праздника сорок человек приковыляли в санчасть, с высокой температурой, меркнущим сознанием и прочими характерными симптомами. А поскольку я был молодой, в плане срока службы, мне было поручено дежурить за коммутатором, видимо в честь дня Победы. И я, пользуясь, случаем прослушивал все телефонные разговоры. Вообще-то я не обязан был их полностью подслушивать, но делать было нечего, абсолютно, так что, все события прошли у меня перед ушами. Сначала просто доклад, потом срочный доклад, и докладище. Потом много чего было, выяснили, что инфекция попала к нам из скважины с питьевой водой, и всё засыпали хлоркой. Ели хлорку, пили хлорку, дышали тоже хлоркой. И всё равно несли непомерные потери. В полку, а он у нас был учебным, личного состава числилось полторы тысячи душ. Через два месяца в строю осталось шестьсот. Не, никто не умер, потери валялись в госпиталях, санбатах, и прочих подобных местечках. Какое-то время мне пришлось круглосуточно находиться на узле связи. Но так даже было интереснее, а потом и я свалился, нет, не с тифом. Как-то мы получили сразу три посылки на семерых, — невообразимое количество конфет и прочего. У меня случился аппендицит, кто-бы мог подумать о таком странном побочном действии кондитерских изделий. Насколько могу судить, наш начальник связи должен был бы все волосы на голове повырывать, тем паче, что первые двое заболевших были из отделения связи. А что до аппендицита, недуг малоприятный и даже весьма болезненный. Особенно если его вырезать без наркоза, этого я никогда не забуду, но это совсем другая история.
   Жизнь не стоит на месте, всё течёт и всё меняется, и однажды мы проводили своих дедов в долгий, но такой манящий путь домой. Тут-то мы, наконец, зажили, завели знакомства с писарями, особенно с писарем продовольственной части. Полгода мы жили как сыр в масле. Жили, не тужили, но однажды, можно сказать в начале ночи, застрекотал телеграфный аппарат, а моя персональная обязанность была принимать и регистрировать входящие и исходящие кодограммы. Все они имеют соответствующую категорию срочности. Эта имела категорию «монолит», самую высшую. Выше не бывает, а обо всех учениях или проверках телефонисты знают обычно за месяц, в крайнем случае, за неделю. Ничего такого не намечалось. В общем, принял, расписался в журнале, понёс показать напарнику, он был в соседней комнате. Видимо у меня что-то стало с лицом, поскольку у него расширились глаза, и, побледнев, он спросил, — что?
— «Монолит». — Вот тут он по-настоящему побледнел. Какое-то время мы, молча, смотрели друг на друга. Затем служебный долг взял вверх, и мы начали трезвонить дежурному по части, с тем, чтобы он нашёл кодировщика. Это заняло какое-то время, во-первых, он успел прикорнуть, а во-вторых, он никак не мог понять, чего нам надо, и что за спешка такая. В конце концов, он проснулся. Кодировщик явился очень быстро, со слегка ошалевшим от сна лицом. — Что? — «Монолит». — Уже слегка знакомое побледнение. Расписался в журнале, схватил перфоленту и загромыхал по коридору в свой закуток. Оставалось только ждать. Тут кстати зашёл дежурный по части, что-то его обеспокоило. Ещё бы, посреди ночи переполошилась вся связь, ввиду специфики службы связисты обычно не паникуют, не до того, как-то. Вот он и решил поинтересоваться, что происходит, кто такой монолит, зачем он пришёл, и почему бегом бегает кодировщик, самый вальяжный солдат в полку? После наших сумбурных объяснений, он помрачнел лицом, — и что это так серьёзно? — Пока неизвестно, но, может, придётся объявлять боевую тревогу, со всеми вытекающими, ведь до границы с Китаем всего девяноста километров. — Здесь мы, не сговариваясь закурили, и каждый задумался о своём. У офицера была семья, а нам с напарником было по девятнадцать лет. Война могла начаться либо с Китаем, либо с НАТО. В первом случае война для нас не могла долго продлиться, отступать было бы некуда, разве только в океан. Во втором, шансов уцелеть было гораздо больше, но возможный обмен ядерными ударами... Так, что первый случай представлялся не таким уж и скверным, при всей его гибельности.
    Время тянулось как клей «момент». Постепенно, ступор начал проходить. Всё-таки мы на службе, и на всякий случай нужно было собраться. Связь должна быть надёжной при любых обстоятельствах, и работать без всяких сбоев. Да и майор потопал в свою дежурку, ему предстояло очень хлопотное дежурство, и может быть это была его последняя спокойная ночь.
    Через некоторое время в коридоре, (наш узел связи находился в штабе полка), послышались лёгкие, торопливые шаги. О, что это был за момент. Давление, дыхание, мышечный тонус, всё, всё, — стало достигать критических значений. Ибо, это были шаги шифровальщика, лёгкая, спешащая поступь, что, он нам несёт? Принёс он расшифровку кодограммы. С тех пор мне больше так и не удалось, увидеть лицо человека, выражающее такую степень счастья. Это не МОНОЛИТ!!! Вот что он воскликнул, едва переступив порог, потрясая журналом принятой корреспонденции. Радости нашей не было предела. Болгарские сигареты, индийский кофе, и все имевшиеся незамысловатые деликатесы были брошены на праздничное застолье по поводу, — чуть ли не по поводу нашей победы над Китаем и НАТО.  Я, напарник, дежурный майор, кодировщик, мы все едва в пляс не пустились ещё бы чуть-чуть, и повели бы хоровод, сиртаки и ёхор. Но долгая военная ночь подходила к концу, и уже вполне заметно брезжил рассвет мирной жизни.
    Конец этой войны наступил несколько месяцев спустя. Но перед этим произошли некоторые события. Лафа сытной, довольной жизни внезапно схлопнулась. Как оно и бывает, всё время не может быть одинаково здорово, должно стать или совсем ништяк или положение должно несколько ухудшиться. Что и не замедлило случиться, правда, мы всё же успели какое-то время пожить в своё собственноё удовольствие. Ну, просто не дуя в ус. Крах, подкрался в маскхалате, что ещё можно было от него ждать. Да, и мы хороши, нечего сказать, — пикники на природе по выходным, барбекю, жареный папоротник, а по вечерам кофе со сливочным маслом, хорошие сигареты и карточные игры. Время от времени, дегустация одеколона, самодельного вина и напитков на основе дрожжевого брожения. Если бы не служба, было бы совсем прекрасно. Однажды, а все большие неприятности, как известно, начинаются с мелких недоразумений, так вот однажды: начала, вернее продолжила безобразничать проводная связь с постами. И моего напарника вызвал к себе начальник караула: дескать, такой сякой, роди мне связь. Не помню уж точно, что было там на самом деле, но напарник оказался в плену, а поскольку мы связисты, то я быстро об этом узнал. И отключил контакты со всеми постами. Тот ретивый начкар не заставил себя долго ждать, и очень скоро я слушал, как он плюётся в трубку: ты такой-то и, такой-то, роди мне связь немедленно!  В ответ я ему прогнусавил, — телефонист сидит у тебя на «киче», а я радист и ничего такого не знаю. Диалог на этом закончился, мой напарник ночевал в карцере, посты молчали. А с утра небо раскололось, просто разразилось. Тот гадкий старлей, начкар так сказать, написал докладную, короче говоря, настучал. И началась жуткая свистопляска. Все обрадовались возможности отомстить обнаглевшим связным. И на базе той докладной офицеры управления полка, майоры и подполковники, составили кляузу на имя особиста. Меня можно сказать, схватили, надели неизвестно где раздобытые наручники, и под охраной трёх автоматчиков с хэканьем и улюлюканьем препроводили в карцер. Откуда тотчас же выпустили моего напарника, кто-то ведь должен обеспечивать бесперебойность управления.
   И здесь, на сцену опять выходит ведомство тайных искусств, — КГБ, в лице оперуполномоченного майора Гусева. Которому вся эта история показалась не стоящей выеденного яйца. Буквально, под его диктовку я написал объяснительную: целей, преследующих нанести ущерб оборо¬носпособности государства, не имел. Штабная клика была обескуражена, — они пытались инкриминировать подрыв боеготовности, в военное время статья расстрельная. Но особист их подвёл, не захотел зарабатывать очки таким способом. Но и отпустить меня тоже нельзя, получится полный конфуз и великое посмешище. Надо передавать дело в прокуратуру, нечего попускать, заодно и с особистом разберутся. Уведомить меня о том, что два года дисциплинарного батальона считай, что у меня в кармане, явился непосредственно начальник связи. Я его выслушал, и повёл свою речь. Как было сказано выше, воинская часть наша была учебной. И каждые полгода происходила проверка, экзамены личного состава по пятибалльной системе оценивания. Результаты этой проверки очень важны, офицерская карьера может заскрипеть или напротив, обрести крейсерскую скорость. А в нашем полку каждый месяц происходило Ч/П., то кто-нибудь на гранате подорвётся, то часовой сержанта расстреляет, то ещё что-нибудь навроде тифа с последующей эпидемией дизентерии, или, например, дистрофия у солдатиков. Но на каждой проверке полк получал изумительно высокие оценки. Всё дело было в замполите, мужик он был пробивной и мог бы договориться с самим дьяволом. Так вот, всю комиссию он поселял в клубе, удобно, подальше от лишних глаз и непосредственно в очаге культуры. Тогда только-только появились видеомагнитофоны, гнусавые фильмы, эротика и порно. А от таких вещей, как известно, пересыхает в горле. И тут доставались из самых разных мест пузырьки, фунфырики, баллоны, банки, канистры, бидоны и фляги. Проверка шла как на параде, так же отработанно. Звёзды, благодарности, карьерная лестница с перилами…
    Вот про эту идиллию, я и пообещал разболтать в прокуратуре, как только туда буду доставлен. Тем более что нас с ним, меня и моего начальника связывало, то, что легко можно было классифицировать как служебное преступление. Нет, не халатность, мы с ним вернее я, по его распоряжению перебивал серийные номера на аппаратуре, уходящей в основном на списание, в том числе пульты секретной связи. Комментарии как говорится излишни. На трое суток меня оставили в покое, если бетонное помещение без окон, размером 1,5 метра на 3, с бетонным же полом и без мебели можно так обозначить.
   В итоге, меня выгнали из связи и перевели в ремроту, неизвестно кем. Ремонтная рота была чем-то вроде штрафной. И народ там был самый разнообразный, отъявленные весельчаки. К ним-то меня и определили, справедливо предположив, что в коллективе таких сослуживцев я не буду особо выделяться. Хотя приключений и там хватало.
   Летним душным днём, кажется после обеда, мы собрались у телевизора, там Горбачёв с Рейганом подписывали памятный договор. И хотя окружавшие меня однополчане были малограмотными, огрубевшими мужланами, но и до них дошло, — нам, воевать не придётся. Пыльные, потные лица, поношенная, помятая, у многих замасленная, засаленная форма. Тяжёлые, вымазанные глиной кирзовые сапоги, и сложная гамма эмоций в глазах моих однополчан. Это был светлый момент в нашей жизни, и я думаю, он остался в их памяти, наряду с другими армейскими воспоминаниями. Ведь это был день окончания «холодной» войны, и третья мировая тогда нас миновала.