Опасные плоды просвещения

     В два года я обнаружила, что умею говорить. Не очень чисто, но достаточно вразумительно. В три года обнаружила, что умею читать. Правильно и бегло. Второе умение пришло само собой, в точности, как и первое.
 
     Когда ребёнку читает книгу взрослый человек, они вдвоём по ходу повествования разбираются во всех неизбежных закавыках: ребёнок спрашивает, взрослый отвечает. Или по собственной инициативе взрослый даёт какие-то пояснения в тех местах книги, что кажутся ему достаточно сложными для восприятия маленького слушателя. А я своих взрослых допроситься уже не могла. «Читай сама, ты же видишь, что мне некогда»  – был их обычный бессердечный ответ. И мне приходилось самой и читать и разбираться в закавыках.

     К четырём годам я перечитала все сказки из домашней библиотечки и добралась до библиотеки школьной, благо школа была через дорогу от нашего дома. Из её «разносолов» мне особенно понравились сказки северных народностей. Может быть потому, что книжка была новенькой и нарядной.

    Интересной особенностью этих сказок было то, что их герои, и мужчины и женщины, курили мох. Очень меня это обстоятельство заинтересовало. Наши мужики курят махорку и папиросы. Они вонючие. И курево и мужики. А мох, наверное, вкусный, ведь северяне не дураки, вон как лихо с разными чудищами управляются.

    И стала я размышлять над тем, как в домашних условиях отведать лесного лакомства. Мох добыть просто: в пазах родного дома его столько напихано, закурись. Кроме мха нужна трубка, ведь мох курят через трубки. С этим сложнее. Во всей деревне трубку курит только наш сосед. Если у него попросить, конечно, не даст, да ещё и маме наябедничает. Украсть? На время. Страшно. И трубка у него наверно всего одна, как же он сам-то обойдётся. А зачем обязательно трубка? Мох, ведь он всё равно как махорка, значит, его как махорку можно в газетку завернуть. Мужики, которые курят махорку, заворачивают её в самокрутки. Клочок газеты, насыпал махру, свернул трубочку (о, не зря свёрнутая газета трубочкой называется!), послюнявил и – готово дело. Всё, настоящая трубка не нужна, обойдусь газеткой.

    Где бабушка спички прячет, я знаю, когда уснёт, свисну насколько штук. Пустой коробок найти на улице – раз плюнуть. А вот где спрятаться? Если с куревом-то кто застукает, жизни не рад будешь. Объясняй потом про мох, про сказки. У взрослых ведь как: курил, всё – враг народа. Надёжнее всего на сеновале. Он стоит на отшибе. Там за сеном, в уголку и не увидят и не унюхают.

     Запасшись всем необходимым, я забралась на сеновал, угнездилась, разложила свои снасти. Долго мучилась, разминая слежавшийся мох в мелкие крошки. Аккуратный газетный клок (заранее вырезала ножницами) свернула в трубочку, давай ссыпать крошки. Мимо сыплются, паразитки! И газетка всё норовит развернуться. Стала клеить по краю слюной. У мужиков так ловко это получается: один раз лизнул и склеил намертво. А у меня слюна оказалась какой-то некачественной. Газета не склеивается, только намокает. Намокшая бумага прорывается, в дырки снова сыплется мох. Накрутила новый большой клок на палец в несколько рядов, плотно умяла трубку с одного торца, засыпала новую порцию мха, сплющила трубку с другого торца. Получилось толсто. Но зато прочно. И даже красиво.

     Теперь началась маета со спичками: у найденного пустого коробка коричневые рабочие боковинки  почти что лысые. Мои спички переламываются, крошат головки, выпадают из рук и теряются в сене. Наконец, удачно шаркнув по самому ребру, я запалила своё сооружение. Дым повалил клубами, трубка начала стрелять искрами во все стороны. Насмелившись, я набрала полный рот дыма. Горько и противно! И что теперь делать? Конечно, жалко своих стараний. Но ведь не пропадать же насовсем от этого гадостного дыма.

     Звякнувший внизу подойник положил конец моим драматическим метаниям. Это мама пришла доить корову. Вполне может унюхать, вон дыму-то сколько. Я быстренько закопала раскочегаренную  самокрутку в сено, помахала руками, разгоняя дым. Замерла, прислушиваясь. Вот скрипнула, открываясь, тяжёлая дверь хлева. Радостно мыкнула корова. Какие-то непонятные глухие звуки. Опять звякнул подойник. Дверь закрылась. Всё, можно выбираться…

     Когда через много лет я рассказала маме эту историю, она побледнела до лёгкой прозелени и прошептала: «И вот как после этого в Бога не верить? Ведь на спасение ни единого шанса не было – сама себя поджигала. Даже косточки от тебя не осталось бы: там сена-то всегда было намётано под крышу». Немного успокоившись, она рассмеялась: «Я, помню, законопачивая паклей оголённые пазы, всё ворон костерила, думала, что это они, нахалюги,  мох из пазов повыдёргивали на свои вороньи нужды. А, оказывается, единственная доченька его на курево изводила».