Горько-сладкий белый свет

1.
Ноябрь, давно несезон, но самолёт полон, свободных мест нет. Детей немного, до каникул ещё целый месяц, но есть — галдят, носятся по проходу. Ничего, будем взлетать — угомонятся.
Если нравится играть в детектива, можно пофантазировать и, конечно, потренировать свою наблюдательность. Например, вон та женщина, которая сейчас располагается в кресле у иллюминатора. Огромные солнечные очки на пол-лица, при этом бросающийся в глаза макияж. Кого-то сильно напоминает. Актриса, сто процентов, не хочет, чтобы её узнали. Но тогда зачем такая яркая помада?
А это что за экземпляр? Ещё не пристегнулся, а уже включает ноутбук, всем своим видом показывает, что летит не отдыхать, как все тут, а работать. Кому пыль в глаза пускает? В салоне наверняка его сослуживцев нет. Но это уже натура такая. Под яппи косит, а летит экономклассом…
А вот налево от меня, через проход, —
пара. На вид пара как пара, совсем не бросается в глаза. И только при внимательном рассмотрении появляется интерес. Он значительно старше её. Она совсем молодая женщина, а он уже совершенно седой. Но, как ни странно, смотрятся вместе вполне естественно. Заметно, что это не первое их совместное путешествие, скорее всего, и живут они вместе не первый год. Муж и жена? Колец не видно… Интересно будет понаблюдать.

2.
Что-то в тот раз с самого начала пошло не так. Такси опоздало на двадцать минут. В самолёте возникла путаница с кабинным экипажем. И совсем обескуражило объявление старшей бортпроводницы через полчаса после взлёта:
– Уважаемые пассажиры! Если среди вас есть врач, подойдите, пожалуйста, к кабине пилотов.
Ну что, что можно подумать после таких слов? Память сразу угодливо подсовывает испорченному воображению сюжеты виденных когда-то фильмов, в которых пилотам подсыпают снотворное, отраву, выводят их из строя, и всё это ради одного: не дать самолёту долететь до конечной цели…
Всё же до конца полёт прошёл без новых «вызовов». Постепенно напряжение отпускало, даже подремал. Кормёжка сейчас всё равно в самолётах отвратительная, так что можно ради такой сном не жертвовать.
Заинтересовавшая меня парочка вела себя спокойно, о чём время от времени коротко переговаривались, до меня не долетало, держались за руки и тоже, кажется, дремали.
После посадки, готовясь к выходу, в проходе самолёта я оказался прямо за мужчиной и невольно слышал, о чём они говорили, хотя делали они это очень негромко:
– А дома у нас бутылочка шабли, — заговорщицки подмигнул он.
– Ты разожжёшь камин? — принимая игру, спросила она.
Выйдя из самолёта, ещё на трапе я заметил, что и он, и она как будто ощутили знакомый сладкий вкус возвращения, они не просто дышали воздухом, а пили лёгкий солнечный коктейль, уже не такой густой и обжигающий, как летом, с осенней грустинкой.
Мне это было несложно понять, я и сам чувствовал то же самое.
В очереди на паспортный контроль я их потерял, но, выйдя на привокзальную площадь, успел увидеть, как они садились в такси…

3.
Оба успокаивали себя, пытаясь поверить, что все неприятности путешествия уже позади.
Однако свет не включился.
– Ты же придумаешь что-нибудь? — устало спросила она и, закутавшись в тёплый плед, устроилась на диване.
С приближением сумерек становилось заметно холоднее.
Стало совсем темно. В темноте у него ничего не получалось с камином, тот чихал и дымил, ни в какую не желая греть помещение. Конечно, до утра можно было уехать в гостиницу. Если позаботиться об этом раньше. Теперь в кромешной темноте рыться в чемоданах в поисках сменной одежды, зубных щёток и прочих необходимых в быту предметов было поздно. Как объявляют на вокзалах: поезд ушёл. Или, как говорят в некоторых районах нашей в прошлом необъятной, поздняк метаться. Они и не метались.
Разговаривали в темноте. Она вздыхала:
– Мы так редко стали сюда приезжать. А ведь любили этот дом больше других. Вот и без электричества сидим, и машина не заводится… Помнишь, как ты меня привёз сюда в первый раз? Тогда было Рождество, мы нарядили ёлку, и я сидела у камина. Не поверишь, я до этого никогда у настоящего камина не сидела…
И тут вспыхнул свет! От неожиданности они замерли, не веря в то, что это действительно свершилось. Прошла минута, свет не гас. Он принялся щёлкать выключателями: зажёг торшер, свет над кухней, включил обогреватели, кондиционеры на тепло. Разобрался с камином: открыл нужные заслонки, задвижки, шиберы, или как это — поддувало, — в зольной дверце. Затрещали в топке дрова. Через полчаса в доме воцарились тепло и уют. А спустя ещё минут двадцать был сервирован стол, в бокалах золотилось шабли, а по польскому телеканалу StarsTV гоняли хиты 90-х.
Показалось, что все недавние сомнения ушли прочь, нахлынула сладкая истома предвкушения того радостного существования в любимом доме, к которому они привыкли…

4.
Дни полетели и в целом были похожи один на другой. Немудрено: большую часть дня они проводили за своими ноутбуками.
На участке появились садовник и рабочие. Всё какое-то разнообразие. Пришли обрезать инжир и очистить задний двор от листьев, которыми тот был усыпан. Обрезать инжир он договаривался ещё прошлым летом. Два маленьких прутика, когда-то воткнутых в землю, вымахали в огромное дерево.
А в этот год и туи порыжели. Он спросил, можно ли их отлить водой, на что садовник покачал головой, расковырял ножом ствол: дерево умирало. К чему-то приплёл изменение климата, глобальное потепление и что-то ещё. Приговор неутешительный: надо выкорчёвывать.
И всё-таки каждый день, несмотря на обязательства перед издательством, они старались раньше разобраться с делами и куда-нибудь умчаться, пока не село солнце. Удавалось отвоевать, таким образом, час-полтора.
Они спешили. Гнали к опустевшим пляжам, где бродили вдоль моря, наблюдая за немногочисленными рыбаками, или поднимались в гору и оттуда смотрели на море и красно-рыжие крыши. Низкое солнце напоследок разливало свой удивительный свет. Все фотографии в тот раз у них получились в перламутрово-розовой дымке.
Проезжая озеро, снова вспоминали, что хорошо бы приобрести бинокль, так как с берега нет никакой возможности рассмотреть птиц, которые стоят в воде и издалека, как считала она, так похожи на розовых фламинго.
– Фламинго сюда не долетают, — всякий раз возражал он. — Может быть, это пеликаны?
Предзакатное светило окрашивало розовым белые перья стоящих в воде птиц, и те действительно издалека были похожи на фламинго. Хотя бы полчаса в день.
Солнце стремительно убегало. Должно быть, им не хватало солнечного дня, и поэтому не покидало чувство горькой потери, ускользающего равновесия.
Однажды температура подскочила до тридцати градусов! Они отправились гулять по старому городу, стянули с себя куртки и ловили последнее в уходящем году тепло. Да, тридцать градусов по Цельсию — это летом прямо очень жаркие объятия.
А поздней осенью — это больше похоже на ласковый поцелуй в щёчку. При расставании. Но такой нежный, такой добрый, что прерывать не хочется.
Только солнце начнёт садиться, сразу холодом потянет, как от совершенно незнакомого человека. Оно надо, до такого доводить? Нет. Уж лучше так: чмок-чмок — и разбежались. С надеждой на будущую встречу.

5.
А похоже, кроме надежды, скоро и не останется ничего. Всё так изменилось, и даже детали быта, ставшие за несколько лет до того привычными, что при любом отступлении от этих деталей опускаются руки. Молл, в котором из года в год они привыкли делать покупки, стоял полупустой. Закрылся даже «Макдоналдс».
Вот и любимый музыкальный магазинчик доживает последние дни. Но пока ещё можно рыться на его полках, на время отогнав прочь мрачные мысли.
В тот раз он откопал альбом Шер «Горько-сладкий белый свет».
– Смотри, — показал надпись на конверте, — Сонни Боно для Шер Боно. Последний его альбом в качестве продюсера жены.
– А кто это, Сонни Боно?
– Муж Шер, — растерянно пояснил он.
– Кто? Мушер? Что это? — не унималась она.
– Вот ты задачки задаёшь! Как это членораздельно сказать?
– Не злись, я пошутила…
Вечер самого тёплого дня поздней осени ничем не отличался от других вечеров: такой же прохладный и тёмный. А всё, что случилось днём, стало похоже на фокус. Будто взявшийся ниоткуда ярмарочный шарлатан предложил доверчивой публике отправить всех в лето. И показалось ведь, что действительно отправил и что можно вот так взять и вернуться. А на самом деле — обман. Лучше забыть.

6.
Несколько дней с моря наползал густой туман. Не видно было ничего, какая-то беспросветная жуть.
В один из таких дней все туи выкорчевали и увезли сжигать.
Они сидели на балконе и смотрели, как уносят деревья. В прутьях кованой решётки, будто вставленный в раму шедевр, красовался узор паутины. Красиво! Он не стал её трогать, сказал, что паукам тоже должно быть место на белом свете.
Сад стал похож на беззубый рот.
– Может быть, продать всё? Столько нервов! Дадут визу — не дадут визу, откроют авиасообщение — не откроют… Да и русский понимать — тут уже непопулярно…
– Жалко. Такой лучик света в нашей жизни… — возражала она.
Они всё чаще грустили. Вечерами включали проигрыватель, ставили пластинку Шер и усаживались в широкое кресло у камина.
– Я ничего не понимаю, — признавалась она, вслушиваясь в текст песни. Он обнимал её и, пытаясь попасть в такт музыке, переводил:
– Ночь горька, звёзды потеряли свой блеск, ветры всё холоднее…
– Вот доцветут последние розы, и будем собираться, — тихо говорила она.
Он кивал, соглашаясь.
– Хорошо бы в следующий раз купить бинокль, — продолжала она.
– Лучше подзорную трубу…

7.
Того мужчину спустя полгода я неожиданно встретил — где бы вы думали?! — в Палеонтологическом музее. Он был не так импозантен, каким мне запомнился, но старался держаться молодцом. Мы не были знакомы, просто когда-то летели одним рейсом, но я не стал церемониться, подошёл, и мне удалось его разговорить:
– Как вам музей?
– Хороший музей, я часто сюда заезжаю.
– Нравится чувствовать себя венцом природы?
– Скорее, случайностью.
Потом мы пили кофе в местном буфете, там я и узнал, вернее, понял и уже сам домыслил их историю. В то место, в свой любимый дом они больше не возвращались. Следующего раза не было. Она ушла.
– О чём тут говорить? Такая разница в возрасте… Старого пса никто не боится, в лучшем случае просто терпят. Но ведь у человека есть память, и он ещё кажется себе способным подняться над немощью.
При расставании, уже произнеся положенные случаю слова, он вдруг неожиданно, как будто продолжая рассказ, добавил:
– А пластинку она оставила себе, — и, грузно опираясь на трость, пошёл прочь.
Я заехал, как и договаривались, за женой, и мы отправились на дачу. К пятничным пробкам были готовы, знали, что впереди ремонт моста и реверсивное по этому поводу движение, однако темы для разговора очень скоро иссякли, музыка начала действовать на нервы, и мы пытались переключить внимание на что-то ещё.
Вот справа — незасеянное, заросшее травой поле, с десяток подростков обоего пола соревнуются в запуске воздушного змея. Очередь дошла до одной девочки, и у той ну ничего не получалось.
Мальчишки терпеливо объясняли ей, что и как нужно делать. Наконец, змей поймал воздушный поток и начал уверенно подниматься. Девочка побежала за ним, споткнулась, упала, поднялась, снова побежала, опять споткнулась, и… бросила нить. Воздушный змей, показалось, замер, потом развернулся, подхваченный ветром, и умчался в небеса.
– Духу не хватило, — подытожила наблюдавшая за этой сценой жена. — Поехали.
Машина впереди тронулась, мы за ней.