Обратная электричка

      Рассказ         

            Я ехал в электричке.  В переполненном вагоне стоял глухой и непрекращающийся гул человеческих голосов, который возникает там и тогда, где одновременно собирается много народа, и все они разом в полголоса разговаривают.  Путь предстоял не близкий, и я устало прислонился к окну вагона и закрыл глаза.  И тут моё дремотное сознание привлёк взволнованный женский голос, резко выделявшийся в этом густом и тягуче-вязком гомоне человеческого общения.  Я с трудом разлепил свои отяжелевшие веки и заинтересованно осмотрелся вокруг.  Слева от меня в другом ряду пожилая женщина, явно бабушка, строго отчитывала белоголового мальчугана, лет не больше шести-семи.  И малец, не выдержав праведного порицания, ткнулся головой в родные коленки и залился слезами, раскаиваясь в содеянном.   Бабушка же, положив руки на плечи, тяжело вздохнула и, огладила малыша по вздрагивающей спинке.  И я вспомнил своё детство, и произошедший со мною много лет назад курьёзный, но весьма поучительный случай.
             
            Каждое лето я проводил свои каникулы в небольшом уральском, по большей части одноэтажном городке под неусыпным взглядом дедовского глаза.  Дед мой – высокий, как высохший кедр, старик был наделён природой большой физической силой.  Его густые и низко нависшие брови почти совсем скрывали неуютный, колючий взгляд.  Лишь в редкие минуты, когда он искренне, от души, как ребёнок, высоко вскинув брови, смеялся, можно было разглядеть некогда голубые, но уже выцветшие глаза.  Бабушка же, напротив, была невысокая, полноватая, благообразная, пампушка-одуванчик, которая говорила мне, даже не стесняясь, при случае о себе. 
            - Маленька собачка – до старости щенок, – что выдавало в ней не увядшее чувство юмора и весёлый, уживчивый, но самостоятельный норов. 
Мягонькая киска, которая могла в нужный момент и выпустить свои коготки, была
для меня, своего единственного внука сама доброта, теплота и уютная нежность.  Кладезь всевозможных пословиц и поговорок она всегда при удобном случае не забывала ввернуть в разговорах со мной ненавязчиво и к месту ту или иную в качестве намёка поучительную народную мудрость.  Вот в таких-то условиях и проводил я своё в прошлом у деда далёкое детское беспечное лето.  С одной стороны, в нежных тисках мало говорящего деда, но вот с другой – в любящих и потакающих мне во многом защитных объятиях обожающей меня бабули.  Однажды, когда мне было всего десять лет со мной произошло то, о чём я и хочу сейчас рассказать. 
            Лето.  Школьные каникулы в самом разгаре.  Все доступные игры уже по много раз играны и переиграны, и успели изрядно всем нам, тогдашней детворе, надоесть.  И резвая, деятельная натура заскучавшего детства в поисках применения своих неизрасходованных сил и кипучей энергии, которая била из нас ключом, требовала выхода, подталкивая таких же непосед, как и я, к новым приключениям.  Дождавшись, когда, набравшись силы, уже в округе заполонит все поляны-елани, бугорки да пригорки уральское разнотравье, весь тот городок, держащий скотину, выезжал на косьбу.  Но за день до этого по старой традиции собирались компанией старики-фронтовики у кого-нибудь посидеть в огороде.  Там они за домом ставили стол, на стол нехитрую снедь и, надо сказать, старички они были крепкие и стаканчик, другой пропустить не брезговали.  Сидят себе до самого вечера, пережёвывают за разговорами памятную для каждого из них свою войну.      
            В этот раз гостей принимал у себя на дворе дед Аким, кручёный, как комель старой берёзы, бывший артиллерист гвардейских миномётов.  Рядом за стол садился и отставной рядовой пехотного полка розвальня дед Степан.  Супротив него за столом усаживался дед Афанасий – насмешник и балагур, механик грозной тридцатьчетвёрки.  А с другого конца стола восседал мой дед полковой разведчик, прозванный среди соседей за свою недюжую силу и двухметровый рост уменьшительно ласково Панушко.
            
            Не чокаясь, они выпивали по первой, каждый вспоминая своих фронтовых друзей и товарищей, молча и неторопливо, тыкая вилкой в солёные грузди.  Посидят, покурят и нальют по второй.  Тут уж куда только всё и девалось, начинают сразу бойко вспоминать разные курьёзные случаи из своей обожжённой войною молодости.  За столом становится шумно и весело.  В этот то день я и подговорил небольшую ватажку ребят, хвастаясь тем, что я такой же хитрый разведчик, как и мой дед, забраться к деду Афоне в его огород, где мирно пристроились старики, и нарвать у них под самым носом бобов, гороха да сладкой карамки – репа такая. 
            Дождавшись, когда старики начали, смеясь и размахивая руками, вспоминать свои фронтовые байки, мы, как нам казалось, незаметно перемахнули через невысокий забор и плюхнулись животами в жирные, узкие борозды картофельных грядок.  Перешёптываясь и подзадоривая друг друга, мы, отдышавшись слегка, всем скопом, неловко так загребая локтями, поползли неуклюже вперёд, чтобы наскоро ухватить того, и другого, и поскорее с добычей улизнуть восвояси.  Но не успели мы и до бобовой грядки добраться, как окрик деда, не предвещавший ничего хорошего, заставил меня подняться из борозды.
             - Генька! – раздался строгий родственный окрик, – подь ка сюды пострел! 
Низко опустив голову, я покорно пошлёпал к нему.
- Тебе что же, своего уже мало, или мы не даём тебе? – начал хмуро допытываться дед, разрывая вопросы короткими паузами.
Но я стоял и тупо молчал, стыдливо прятав за спину выпачканные в чужом огороде руки.
- Ладно, – горько выдохнул дед, – дома разберёмся! 
Встал из-за стола, взял меня за руку, как обгадившегося телка на привязи, и вывел через весь двор на улицу.  Вся моя, окончательно перетрусившая компания, поднялась из борозды и, не скрываясь, кинулась улепётывать врассыпную под возмущённые возгласы своих же родных и озадаченных нашей проказой дедов.
- Так его, так, Панушко!
- Эдак, эдак… Наказать огольца требуется! 
Бабушка ещё издали заметила мою сгорбившуюся фигурку, уныло тащившуюся по краю пустынной улицы.  На то она и бабушка, чтоб сразу почуять беду, приключившуюся с внуком.  Когда я подошёл к ней, она, ни о чём не спрашивая, обняла меня, прижала тихо к свой груди и ласково, да ещё как-то так, отчего у меня градом хлынули слёзы раскаяния и благодарности. 
- Ничего!  Перемелется – мука будет, – зашептала мне на ухо сама доброта.
Дед сухо и недовольно махнул на это мокрое дело рукой и неторопливо направился в избу.
Не успел я стереть с зарёванного лица ещё не высохшие слёзы, как ушедший, было, в дом дед появился на улице снова.
- Балуешь, любимца, – огорчённо пробурчал он и добавил, – ты вот что, потатчица, собирай-ка нас на покос.  Нечё ему тут зря прохлаждаться.  Пусть литовкой помашет да в нужном деле себя покажет, а в худом то я его уже видел!
- Да ты чё, рехнулся ли чё ли на старости лет то?  Завтра все с утра выезжают, а он сегодня удумал.  Да и не готово у меня ещё ничего, – вступилась бабушка, увещевая деда.               
- Ты это…  Ты мне парня не балуй!  Тебе сказано собирать, ты и собирай! – хмуро прикрикнул на бабушку дед.
Сборы наши были недолги, и часа через два мы со всей нашей нехитрой поклажей тронулись со двора.
 Но-у – натянул дед поводья, и телега с шумом выкатилась за ворота.            
Ехали мы недолго, ехали молча.  Каждый думал о своём.  И за то, что не надо было оправдываться и выгораживать себя за время этого короткого, но казавшегося бесконечно долгим мне пути, я в душе благодарил деда.      
- Тпру-у!  Приехали, – сказал дед.
Я живо соскочил с телеги и с проворным старанием: дескать смотри, я исправился, дед, стал перетаскивать вещи в шалаш.  Он стоял поодаль, посреди поляны притулившись задом к стволу старой сосны.  Разобрав пожитки и отпустив стреноженного Серка пастись на вольную травку, мы с дедом развели костёр и затеяли ужин.  Костёр бойко потрескивал на ветру, разгоняя полумрак сгустившихся сумерек.
- Роса нынче будет обильная, – мечтательно протянул деде, мягко налегая на букву «И», – да и день с утра завтра будет отменный, вишь, звёзды какие чистые!
Густо высыпавшие холодными веснушками на почерневшее от ночного загара на необъятное лицо неба, они весело поблескивали в недосягаемой вышине.  Закипевший на костре чайник, пыхтя и погромыхивая крышкой, пригласил нас к столу.  Попив горячего чаю с бабушкиным пирогом, мы стали укладываться спать.  Прижавшись к деду, разомлев от тепла и тишины, уставший от пережитого стыда, поражения и слёз я незаметно уснул, положив свою отяжелевшую голову на родную дедовскую руку.             

Утром, чуть свет меня разбудил мелодичный, равномерно повторяющийся звук.  Я, сладко потянувшись, соскочил с лежанки и с шумом вывалился на божий свет.  Там было свежо и даже прохладно.  Солнце ещё не взошло, и лес в приятной дремоте чутко ожидал появление светила.  Увидев меня, дед обернулся:
- Чё, проснулся, сонная тетеря, – подтрунил он надо мной, щерясь в добродушной ухмылке.
Примостившись на пеньке в трёх шагах от полыхающего, как утреннее солнышко, костра, над которым в котелке уже что-то вкусное булькало, он, не спеша, отбивал свою косу.  Пряный запах, доносившийся от костра, приятно раздражал ноздри, вызывая острое чувство голода.  Подчиняясь инстинкту, я живо подбежал к костру, сунул к нему свой нос и с наслаждением стал жадно вдыхать клубившийся аромат. 
- Не продравши зенки-то, не суйся к миске, не суйся, сказано.  Ополоснись сперва, нехристь немытый, – строго, но дружелюбно прикрикнул дед.
Захватив полотенце, я опрометью кинулся к ручью. 
Всё началось потом.

Умывшись, я сразу поспешил назад, так как я понимал, что начинается утро, и надо успеть закоситься ещё по росе.  И хотя вся моя косьба была ни больше ни меньше как игра и пользы приносила мало, я был убеждён, что работаю как взрослый.  Гордый от сознания своей преувеличенной степени важности в предстоящей работе, я старался шагать широко и с достоинством, размахивая руками, всецело подражая походке деда.  И я сразу заметил, что он окончил отбивать свою косу и сидел за столом.  Как не крепился я, как не старался сохранить свою деловитость, разыгравшийся аппетит разом сломал всё моё достоинство, скомкал; и я что есть духу пустился бежать.
 
Дед, не глядя на меня, как будто не замечает вовсе, что я пришёл, медленно доедал своё.  Я быстро подрулил к столу, но чашки своей на нёс не увидел.  Обежав тупо глазами вокруг нашей небольшой стоянки, я наткнулся на пустой котелок, скромно висевший на запасной рогатулине возле костра.  Оставшиеся в нём поджаристые пенки убеждали меня, что там ещё недавно находилось вкусное содержимое.               
- Дед, а где моя чашка?
- Какая чашка? – удивился тот.
- Ну-у, с кашей, – заикаясь, ещё больше удивился я. 
- А, нету!  Съел я её, твою кашу, – как-то уж чересчур спокойно ответствовал дед.
- Дед, ну перестань, пожалуйста, шутить, де-ед, – взмолился я, принимая его слова за замысловатую шутку – я же тоже хочу есть.  Не могу же я голодным работать!
- Ммм-ммм… – понимающе промычал он, – проголодался, значит… – Ну, ну…  Любишь, небось, по утрам пожевать-то, – глядя себе в чашку, ехидно выспрашивал дед.
           - А то, как же!.. – сглотнул я слюну, усаживаясь за стол.
           - Не веришь, значит, что-дед-то съел твою кашу? – начал он издалека.
           - Не-а, – мотнул я головой, улыбаясь.
           Дед глубоко вздохнул и продолжил:
           - А я вот взял, да и съел, и тебя не спросил, как ты, не спросивши, хотел, укравши, и съесть у деда Акима его репу в огороде.  Помнишь?
            Такого оборота я не ожидал.   Улыбка мигом слетела с моего лица, и я шарахнулся от этого восклицательного «Помнишь», низко опустив голову, и исподлобья стал молча с опаской наблюдать за дедом.
            - А я помню!  Вот потому и съел, что помню!  Тебе можно, а мне, что нельзя?!  Так у Акима тоже есть кому, – ох как любо в охоту-то, – поточить свои зубёнки то о сладкую карамку да бобов-гороху полущить.  Помнишь? – всё больше распаляясь, налегал на слово «помнишь» он своим взволнованно-горьким голосом, – А я помню!  Или ты лучше всех, и тебе всё позволено?  Или прикрываешься тем, что ты внук мой!!! – сорвался дед на резкий крик, – запрокинув голову назад и набок, агрессивно уперев свою правую руку в бедро.
            Я молчал.  Мне хотелось провалиться сквозь землю от этого дедовского взгляда, от его нескрываемой горечи, боли, стыда и обиды.  И слёзы, удушающие слёзы солоноватым комком перехватили моё дыхание, и я готов был вот-вот разреветься, но что-то ещё меня удерживало от этого излияния слёзной влаги, наверное, тот самый подкатившийся к горлу комок.  Не дождавшись от меня какого-нибудь вразумительного звука, дед безнадёжно так махнул рукой и гортанным голосом горестно выдавил:
            - Не впрок!
            И слёзы, словно весенний паводок, прорвав плотину, хлынули из моих глаз, и я что есть голосу завопил:
            - Дед я больше никогда не возьму ничего чужого!  Деда прости меня, пожалуйста.  Де-е-ду-уш-ка-а!!! – и ещё больше залился слезами.               
            - Ладно, верю тебе, не реви, – твёрдо, но явным с облегчением глухо прогудел дед, подойдя ко мне и положив на затылок свою тяжёлую шершавую ладонь, но я продолжал реветь.
            - Ну, ладно, хватит выть то белугой, мужик ведь, небось.  На вот поешь, – ласково, с грубоватой простотой утешал он меня, поставив на стол полную чашку, – мне твоего не надо.  Мне, дай Бог, со своим бы управиться…  Но упаси тебя, Господь, – добавил он, – с этой минуты чужое взять отныне и во веки веков!  Понял? – и пошёл от стола прочь.   
            
           Я снова, всхлипывая, закачал головой, и обернулся на деда.  А тот, медленно и как-то особенно тяжело вышагивал к шалашу, припадая на правую ногу.  С войны у него это ещё осталось.  В минуты особого волнения раненая нога начинала хандрить и плохо ему, старому вояке, подчиняться.  Вот тогда он и припадал, слегка на одну ногу, осторожно так прихрамывая.  Но в этот раз хромала не нога, а душа любящего человека.  Ложка же долго ещё подрагивала у меня в руке, выбивая частую дробь о металлический край чашки, но я, жуя вперемешку со слезами слегка остывшее варево, тем не менее, поспешал, подспудно осознавая, что завтрак мой не ко времени затянулся.  Роса то – не ждёт.  И взошедшее на небе солнце – быстрая смерть для неё.  Вот и поторапливался я, наскоро проглатывая, как оголодавший щенок непрожёванную кашу с домашней тушёнкой.
            Доев, я встал и пошёл за косой.  Она висела на стремянке рядом с шалашом, где в это время стоял дед, внимательно и сосредоточенно рассматривая литовки: хорошо ли их отбил, нет ли хлопуш – брак такой при отбивке – осторожно прикасаясь большим пальцем правой руки лезвий то одной, то другой косы; ощупывал рукоятки: крепко ли насажены, нет ли заноз – словом проверял качество своей работы, и по всему было видно его явное удовлетворение.  Но когда я подошёл к нему, он как-то резко вдруг развернулся лицом ко мне, обнял, притянув одной рукой к себе, и извиняющимся тоном пробасил:
            - Ты уж не серчай на меня, на старика-то.  Я ведь эдак-ту с тобой – не потехи ради, но пользы для!..               
            От этих ласковых слов снова что-то вдруг во мне оторвалось, заклокотало, тяжкий груз, давивший мне на душу огромным, серым валуном вины, рухнул с тощих плеч моих и разбился.  Еле-еле сдерживая навернувшиеся слёзы, я молча, понимающе кивнул, неловко боднув его в бок головой, и ещё плотнее прижался к нему.  И мы пошли, старый да малый, прижавшись друг к другу, по сверкающей россыпи утра навстречу встающему солнцу.      
 
            Вот и всё.  Подходила к станции моя электричка.  Спал давно, улыбаясь чему-то во сне, мальчуган.  За вагонным окном оседали густые июльские сумерки.
             - Прощай малыш!  Прощай и ты, незабытое детство – моя обратная электричка!
            Пора выходить.