По ту сторону рампы

 Константин Сонголов
 ПО ТУСТОРОНУ РАМПЫ______________________
Эссе о театре 

1.Как я попал в театр.
2.Истоки моего театрального мышления.
3. Странствия по театрам.
4. История театра.
5.Театральные предрассудки.
6.Тайны закулисья.
7.Театральные байки.
8.Будущее театра.

                1.

 Многие люди, связавшие свою жизнь с театром, с прошествием времени, когда ревность уже прошла, страсти ос¬тыли, а эмоции превратились в воспоминания, пытаются осмыслить, как и почему именно так сло¬жилась их творческая жизнь. Ради чего они оказались в театре, и посвятили ему свою жизнь. Вот и автор данных строк попытается рассказать собственную занимательную историю. Итак, моё попадание в театр, думаю было не случайно, как говорится, предопределено свыше. Иногда это называется судьба, рок, фатум или если хотите причинно-следственные связи. Связи, каковые длинными, путанными, замысловатыми путями привели меня к написанию этих строк. Иногда я изумляюсь происходящему и со стороны, выгляжу так, что у людей с чувством юмора улучшается настроение. Впервые в театр я попал зимой 1977года. Мне было семь лет, я был первоклассником, было время новогодних каникул. Театр, в который я попал, оказался театром русской драмы в Улан-Удэ. Запомнились красные мягкие кресла, вращающийся круг сцены, зеркала, мрамор и, конечно, буфет. Буфет в театре, он, пожалуй, важней, чем гардероб, во всяком случае, в детстве. Газировка, вроде бы та же самая, но в театральных стаканах почему-то гораздо вкуснее. Пирожные, песочные, бисквит¬ные, кремовые цветы, большая добрая тётя, в чём-то белом и кружевном. А запахи, кулинарные, парфюмерные и ещё какие-то, присущие только театру. Той его части, которая предназначена для зрителей. Спектакль, кстати назывался «Кот в сапогах». О театре немало написано, и ещё достаточно чёр¬ной краски будет потрачено, на то, чтобы поведать всем страждущим о таинствах Мельпомены, с точки зрения автора. Я буду излагать свою историю.
  Спустя примерно десятилетие, в том же театре русской драмы имени Н. А. Бестужева, мне дове¬лось ощутить другие запахи. Как говорится вдохнуть пыль закулисья. Это были времена Пере¬стройки, но, Советский Союз, чувствовал себя вполне уверенно и был полон сил. Так же как и мы, участники конкурса художественной самодеятельности ПТУ. Я тогда учился на ювелира,  впослед¬ствии я избрал несколько иные сферы деятельности, но также связаннее с искусством. Нас примерно с пол¬сотни оболтусов, организованно доставили в театр, к служебному входу. Вели мы себя, наверное, так же как ведут себя подростки во всём мире. Повели нас длинными коридорами, то тёмными, то светлыми, естественно, по странным,  замысловатым лестницам. Театр не театр, если в нём нет, хотя бы с полдюжины лестниц, ведущих неведомо куда. В этом нечто есть мистическое, так же как и старинные театральные трюмо. Они, как я понимаю, представляют собой, нечто вроде порталов в потусторонний мир. И некоторые из театралов после смерти попадают именно туда. Но, это несколько иная история…
 Наконец, мы достигли цели – оказались в стране закулисья. Со своим ни с чем несравнимым запахом. С таинственными людьми, бесшумно передвигающимися в разных направлениях. Запомнился поясной портрет не-известной дамы, вернее, её внушительный, обнажённый бюст. Длинные, пыльные полотнища ткани, свисающие, откуда-то из тёмной бездны над головой. Собственно это и были кулисы, и вот именно этой пылью я тогда и отравился. Хотя, некое закулисье мне было уже знакомо. Мне тогда было лет восемь, мы жили в Иволгинске, мама работала преподавателем в техникуме, а мой старший брат учился в нём. Мало того, записался в самодеятельность, и, там, совместно с соратниками, пластически изображал красных кавалеристов. А я, на правах важного маленького человечка, обладающего большими правами, был вхож всюду, кроме кабинета директора. Вероятно, вид скачущих кавалеристов так меня впечатлил, что навсегда отпечатался в моей зрительной памяти. Разумеется, все студен¬ческие праздники и развлечения проходили у меня на глазах.  В одном из них я дебютировал, это был Новый год, скорее всего тот же 1977. Были в новогоднем мероприятии разные конкурсы, в одном из них я принял участие и заработал свой первый гонорар. Я прочёл двустишье: села муха на варенье, вот и всё стихотворение. ; Был некий шум, не сказать что прямо фурор, но приз я получил – Царь колокол. Он, был, правда не большой, поместился на моей детской ла¬дошке, но память о нём, как о первом литературном гонораре навсегда останется в моём, теперь уже не молодом сердце, и будет его согревать долгими зимними ночами.
  Что до большой сцены, то нам довелось открывать вышеупомянутый конкурс. Взгромоздившись в несколько ярусов, на уже смонтированные подмостки мы разом грянули: Союз нерушимый, а за ним Бухенвальдский набат. Аккомпанировал нам на аккордеоне училищный сантехник с татуировками на всех пальцах рук. Дирижировал нами отставной боцман подводного флота. Наш хор взял второе место.
                2.

  В детстве, примерно, в том возрасте, когда я дебютировал, у меня по каким-то причинам резко ухудшилось здоро¬вье. Из-за этого, довольно часто и  подолгу приходилось пребывать в постели, либо на приёме у врачей. Встречаться с врачами никто не любит, а поваляться под одеялом, вме¬сто школы это просто шик. Все завидуют, как могут, правда цифра два, как-то сама собой прописы¬вается в дневнике, за что приходится иметь грустный вид. Лежать целый день в кровати занятие классное, но скучное. Дабы чем-то развлечься я рисовал, либо потихоньку осваивал непростое умение читать печатные буквы. Ближе к концу первого класса я научился читать быстрее всех, чем поверг в уныние всех записных отличниц. Семья наша, на моё счастье оказалась читающей, выписывали две газеты, и несколько журналов, да и мы с братом были записаны в библиотеку. Мама книги в библиотеке не брала, она их просто покупала, вернее доставала. В те времена тотального дефи¬цита, книги были не только просто товаром. Иметь в застеклённой мебели собрание сочине¬ний, желательно иностранного писателя, было вопросом престижа. Брат любил фантастику, и вся  классика жанра оказалась в моём распоряжении. Сам же я с самого раннего детства был склонен к милитаристской тематике. Выписываемые журналы «Техника молодёжи» и «Моделист конструктор», и позднее «Зарубежное военное обозрение» давали богатую пищу для ума. Рисо¬вал я всегда войну, а это дело такого рода, что не всякий справится. Пейзаж пейзажем, машинки машинками, домики домиками, даже портреты, всё это, как правило, статика. Батальная сцена подразумевает ди¬намику действия, фактически драматургию и сценографию, опять же вопросы реквизита. Буйная фантазия американских писателей также способствовала расширению сознания. За пытливый ум в любом возрасте приходится расплачиваться. Лет в девять один мой одноклассник заявил: скорей бы коммунизм. Я как-то искоса на него поглядел и поинтересовался: а тебе зачем? В ответ он вы¬пучил на меня глаза и заявил: как зачем? Тупой что ли? Пошёл в магазин, набрал себе игрушек, мороженого, пирожного, газировки, ну и ещё чего-нибудь. И встал с таким важным видом, как будто всё это уже произошло. Я тогда продолжил любопытствовать: а кто-то же должен всё это произво¬дить, привозить, раскладывать. Он опять выпучил глаза и ничего не смог сказать, с тех пор, отно¬шение окружающих к моей персоне изменилось. Стал чем-то наподобие священного безумца, и по моим скромным наблюдениям продолжаю им оставаться. Да и действительно, умение про¬фессионально рисовать, и при этом ухитряться сочинять стихи, это выход за рамки приличий. Да ещё иметь безрассудство замахнуться на святое, на прозу и драматургию, это уже ни в какие во¬рота не влезает. Так не бывает и не должно быть. Профессионалы в узких областях рассуждают именно так. Вероятно в контексте творческой ревности.
  Если не считать каких-то постановок в пионерских лагерях, то с театром и вообще со сценой, дол¬гое время у меня отношений не было. Конечно, приходилось постольку поскольку заниматься на¬глядной агитацией, вплоть до того что снимали с уроков. Майские праздники, ноябрьские, новый год, какие-то годовщины, стенгазеты, позже боевые листки, поздравления, афиши всего не перечесть. Уже, будучи подростком, увлёкся брутальной культурой тяжёлого металла. Со всей соответствующей атрибутикой: черепами, цепями, шипами, культом смерти, идеей сатанизма, и рассуждениями о всякой всячине. Разу¬меется, вся эта с позволения сказать культура, носит подчёркнуто коммерческий характер, в контексте шоу-бизнеса. Вся эта эстетика, основанная на мастерстве иллюстраторов, плакатистов и сценографов, неким образом поспособствовала сближению со сценой, вернее с тыльной её сто¬роной. Как говорится по ту сторону рампы. В начале девяностых, мне довелось познакомиться с музыкантами, исполнявшими тяжёлые мелодии. Я им был интересен как художник, понимающий их творчество, можно сказать собрат. Вот собственно с ними я и начал освоение сценографии, хотя на тот момент такое слово в моём лексиконе отсутствовало. О том, что я буду серьёзно писать, как-то не задумывался. Хотя когда в возрасте десяти лет меня спросили: кем я хочу стать, я отве¬тил: писателем. Вероятно подтвердив тезис о священном безумии. Я тогда начал писать роман о Великой Отечественной войне, написал целых полторы страницы. Стоить добавить, с учительни¬цей русского языка и литературы, мне несколько не повезло. Иногда, в дневнике в разделе литература, кра¬совалась гвардейского роста цифра один, а в скобочках надпись: единица. Учительница очень гор¬дилась тем, что знает, что слово: свиное пишется с одной эн. Английское слово спортсмен, она пе¬реводила по-русски: спортивная смена. Однажды, после написания изложения на тему: золотая осень, она выставила меня на всеобщее посмешище, злорадно комментируя моё творчество. Весь класс ржал.
 Спустя четверть века,  в упоении влюблённости я начал писать стихи. На тот момент я работал ночным сторожем, что оказалось, кстати, в плане творчества, ; сидишь всю ночь, делать нечего, самое дело для поэта. Влюблённость продолжалась ровно один год. Познакомились в новый год, и ровно через год, в следующий новый год мы расстались. Это было весьма болезненно. Впрочем, как семейная пара мы вряд ли продержались бы дольше. К счастью, уда¬лось сохранить дружеские отношения. Но стихи писать не бросил, хуже, замахнулся на поэму и несколько лет её писал и переделывал. Поэма, конечно, была о наших с ней взаимоотношениях, и последую¬щем разрыве и расставании. В какой-то момент, связанный с гибелью подлодки «Курск», потрясённый этим событием, попробо¬вал писать песни, и осваивать батальную лирику. Смею признать, занятие тяжелейшее, если отно¬ситься к нему честно. В целом удалось. Пора было пробовать себя в прозе. Но проза так просто не даётся, впрочем, как и многое другое. Те, робкие попытки написать что-то связное, превращались в такую графоманию, что я не решался её никому показывать. В этот период я совсем забросил изобразительное искусство, переключившись на литературную деятельность. Хорошо писать и хорошо рисовать это не одно и то же, даже если не слишком хорошо писать и рисовать. Это два разных способа мышления, од-новременно они не могут работать, вернее могут, но для этого нужны серьёзные навыки. И от этих навыков серьёзно портится и без того не сахарный характер, особенно если кто-то брякнет какую-нибудь глупость или гадость, в момент когда переключаешься с одного типа мышления на другой. С точки зрения академической науки, такое умение, называют расщеплением сознания. Явление неоднозначное, но если уж научился, то количество поклонников и завистников ощутимо прибавится. Такова универсальная плата за достижения, в любой сфере деятельности. Тем более в искусстве.
                3.

  В 2012 году у меня начался, а вернее достиг своего апогея кризис среднего возраста. Рисовать я уже не мог, по причинам скорее иррациональным, научно это называется: синдром эмоционального выгорания. Большинство мужчин, да и не только, через это проходят. Темы для стихов исчерпались, проза не писалась, да и одновременно писать стихи и прозу занятие рискованное, из-за этого, протрезветь, никак не удавалось. Надо было что-то делать. И тут я почув¬ствовал, то, что можно охарактеризовать как зов театра. В своё время, один наш видный театро¬вед, видимо разглядев во мне зерно, попытался приобщить меня к театру. Я вежливо отклонил его предложение, под тем предлогом, что если уж идти в театр, то идти, а в тот момент я ещё не был готов нырнуть в омут. И наконец, почувствовал зов театра. Собрав, резюме и портфолио, отправился в театр оперы и балета. Там был вполне благосклонно принят худруком, но не нашёл отклика от других лиц. По причинам сугубо субъективным, мне было отказано. Жизнь дала тре¬щину, и эшелон рассудка начал катиться под откос. Спустя месяц или полтора, когда удалось вы¬нырнуть на поверхность, я привёл себя в относительный порядок, положил во внутренний карман военный билет и отправился в военкомат. Там имел продолжительную беседу с отзывчивым во¬енным, облачённым в тесный для него пиджак. Он отнёсся ко мне с пониманием, но на тот момент мне оказался сорок один год, а это значило, что контрактная служба, пускай даже в самом гиблом месте, сказала мне туту. Надо было придти на год раньше. Поэтому пришлось пожать на прощание руку военкому и идти дальше. Выйдя из военкомата, я с досадой плюнул под ноги: даже помереть, по-человечески не получается. На тот момент война на Кавказе была уже потушена, а Донбасс ещё даже и не собирался полыхнуть. Посмотрев на небо, я направил свои стопы в центр занято¬сти. И там, в перечне вакансий, попалась заявка на монтировщика сцены, в бурятскую драму. Это пахло уже мистикой – не попасть на войну, чтобы, оказаться в театре? Ну, раз так, пойдём в театр, сказано, сделано, и примерно через неделю я начал знакомиться с той частью театра, которая скрыта от глаз большинства простых смертных. На самом деле всё  оказалось далеко не так пафосно, как ожидалось. Выяснилось, что люди служащие в театре далеко не такие одухотворённые, как это думается многим. На самом деле, большинство представителей художественно-постановочной части оказались уроженцами сельской местности, с соответст-вующими манерами. Не взирая на это было безумно интересно, театр только-только открылся после реконструкции, и было много интересных новинок. Правда, не все из них должным образом функционировали, в первую очередь это относилось к вращающемуся кругу сцены. С ним получилась це¬лая история, но об этом чуть позже. А пока, мне пришлось изучать новые для меня термины, не¬смотря на то, что, каким-никаким профессиональным опытом я уже обладал. И даже довелось поработать в кино. Попал я туда тоже как-то спонтанно. Шёл по одной из улиц, настроение было так себе, скажем прямо, на душе кошки скребли. Вообще-то настроение у меня не всегда минорное. Просто рассказывать о том, как я вёл себя иногда в прекрасном расположении духа и тела, иногда неудобно, а порой просто стыдно. Шёл я значит, себе да шёл, и тут встретился с од¬ним давнишним знакомым, скорее даже с хорошим знакомым, художником. Говорить: случайно, внезапно, спонтанно, совершенно неожиданно, велением небес, как будто самой судьбой назна¬ченное, довольно скучно, все эти фразы настолько избиты, что от прочтения их хочется зевать. Сам по себе, знако¬мый тот, художник, оригинал такой, что даже среди художников поискать. А день был осенний, пасмурный, скучный, как пыльная марля на форточке, куда меня несло? Сейчас уже и не вспом¬нишь, смею полагать, какие-то инфернальные силы оторвали меня от дивана, и послали туда, где я оказался. Это был центр народного творчества, нарочно не придумаешь. Встретились, поздоро¬вались, закурили, завели диалог: что делаешь? Ответ был: ничего, разбогатеть хочу. – Ты кино лю¬бишь? ; Допустим, и вообще я с детства мечтал побывать на съёмочной площадке. Не как актёр, а именно в съёмочной группе.– Короче, твоя мечта сбылась, завтра подходи в кукольный театр, бу¬дешь декоратором. ; Завтра, конечно, наступило, и я познакомился с разными интересными людьми, за что судьбе очень благодарен. В кино я был сначала не очень опытным, но старатель¬ным и добросовестным работником. С удовольствием слушал кинематографические байки, изу¬чал технические подходы, вникал в тонкости специфического искусства. В итоге в определённый момент оказался уже не декоратором, а постановщиком. Случилось это после того, как я доста¬точно успешно справился с раскадровкой. И в меня поверил оператор-постановщик, человек опытный, мудрый и внешне похожий на чеширского кота. Кино мы сняли, деньги, правда, удалось получить года через два. О кино, можно говорить бесконечно, сейчас о театре. В театре, помимо чисто технических вопросов, в принципе не сложных, имеют место быть вопросы взаимоотноше¬ний, а это уже сложнее. В кино, группа собралась, поработали, и расстались. В театре люди сотрудничают годами и даже десятилетиями. Театр, это средоточие человеческих эмоций, амби¬ций, зависти, ревности, любви, ненависти, сладострастия и прочих человеческих пороков, и с тру¬дом сохраняемых достоинств. Такая ситуация имеет место быть в любом театре, даже если театр состоит из одного человека.
 Монтировщик, или по старому, рабочий сцены, это та ступень, с которой некоторые отечественные театралы поднялись и вошли в историю. Нет особой причины перечислять всех, тем более что большинство из них относятся к дореволюционному периоду. В какой-то мере это относится к В. Гиляровскому, удивительному персонажу отечественной истории. Неудобство профессии монтировщика знают те, кто испытал это на собственной шкуре. Писать на эту тему особого смысла нет, профессия не такая уж великая. Гораздо интереснее актёрское поприще впрочем, оно подробно описано в различных монографиях, биографиях и мемуарах. А что до театра, то каждый театр отличается один от другого, примерно, как одна тюрьма от другой. Вроде то же самое, только физиономии разные, а суть одна: нервы, мандраж, сплетни, интриги, и какое-то неописуемое счастье, когда премьера удалась. В этот час все братья и сёстры, и можно простить все старые обиды, хотя бы пока не наступило похмелье. И однажды оно наступило. Был юбилей театра бурятской драмы. А юбилейный сезон, поверьте, это нелёгкое испытание. Все театры собираются на территории виновника события, делается капустник, в смысле произвольные, хорошо отрепетированные импровизации. Говорится много полезных и не очень речей. В этом плане театральный юбилей, это классное событие – талантливые люди реали¬зуют свои спонтанные задумки. Если бы это видели зрители из числа простых смертных, то они были бы просто счастливы. И, наверное, попросились бы в театр, ну хотя бы монтировщиком. Юбилей в тот памятный год удался на славу. Все театры подготовили свои интересные программы, разные вкусные шедевры на предмет конкурса. Пели песни, говорили речи, пили разные напитки и об-щались, расслабив галстуки. Собственно, в этот момент я подошёл к главному художнику русской драмы и немного посетовал. Как то: вот я такой-сякой, весь из себя художник, а занимаюсь мон¬тировкой. На что он рёк: приходи ко мне, что-нибудь подумаем. На том и расстались. Музыки, общения, разных напитков и закусок было море разливанное. Если бы не одно проклятое но, а именно, на следующий день нужно было монтировать декорации. Всё бы ничего, но декорации оказались на редкость замысловатые, а паспорта спектакля, как и следовало ожидать, в наличие не было. Спектакль должен был быть показан зрителям в контексте юбилея, перенести невоз¬можно. Лучше сразу увольняться, и поэтому, прихватив литр водки и пакет закуски я, что называ¬ется, сделал ноги. Из тех соображений, что стоит, как следует выспаться, дабы с утра быть во все¬оружии. Мои коллеги сделали выбор в пользу того, что следует остаться в театре на ночь. Мол, мы тут сразу на месте будем, а ты неизвестно приедешь ли завтра, и вообще, ты кто такой? На этом разговор был закончен. С утра, приняв сто пятьдесят, я был на рабочем месте, открывшаяся кар¬тина меня не слишком впечатлила, много всякого в жизни довелось повидать. В сознании,  был только заведующий постановочной частью. Все остальные либо не подавали признаков жизни, если не считать сопе¬ния, храпения, бормотания и ещё каких-то звуков. Либо затруднялись пройти в дверной проём. К назначенному времени нам всё же удалось смонтировать декорации. Да и актёры к тому времени увидели свет в глазах. После юбилея все ещё несколько дней ходили аккуратно, дабы не потерять равновесие, и не расплескать драгоценный сосуд.  А я здорово задумался, что делать, вот так вот взять, запросто уволиться и уйти в другой коллектив?  Это непростое решение, в театральной среде так не принято. По традиционной логике, если ты пришёл в театр, и он тебя принял, то выйти из него ты можешь, либо ногами вперёд, либо если ты такая уж редиска, кубарем, после ус¬корения в пятую точку. Жизнь, конечно, вносит свои коррективы, и, пытаясь их понять, я погру¬зился в некоторую прострацию. Выйти из неё удалось, примерно через неделю. Всё могло бы обойтись, если бы не моя объяснительная, от коей весь театр умирал со смеху целую неделю. Она, видимо, вошла во внутритеатральные байки, и живёт теперь самостоятельной жизнью. К тому времени трудовая книжка была уже у меня на руках, я снова был свободен. Через некоторое время вместо того чтобы сразу пойти в русскую драму меня занесло в кукольный театр. Зачем? Там у меня были давнишние знакомые, в том числе человек с редчайшей в мире профессией – конструктор кукол. Это не объяснить словами. В кукольном театре работают люди, которым не дано стать взрослыми, в этом их счастье. Это своего рода горький шоколад. Мне стало интересно увидеть своими глазами, как задумываются, рождаются и оживают куклы. Это поистине магия, одна из самых древнейших. Я думаю, некоторые куклы меня помнят, и если удастся встретиться, узнают меня, не сразу, конечно. Я их почему-то помню.
 В театре кукол я поработал недолго. Правда, этот период совпал с новогодними мероприятиями. Это значит, что приходилось с раннего утра совершать несколько выездов, то в детсады, то в школы, то в воинские части, то в дома престарелых, на худой конец в дома умалишённых. Иногда упомянутые учреждения находились за сто, за двести, а порой и более вёрст от здания ТЮЗа. Ра¬ботать приходилось, что называется, засучив рукава. Порою домой добирался уже за полночь. Это время я буду вспоминать с особой теплотой. Тогда же я приобрёл богемную привычку принимать коньяк и закусывать его шоколадом. Друзья и подружки по этому поводу много хихикали, в том плане, что я отби¬раю шоколадки у юных зрителей. Ответить, было  нечего, поэтому, приходилось надувать щёки и делать важный вид. Когда зимние каникулы кончились, и я написал заявление об увольнении, кукловоды расстроились. И поначалу просто не хотели отпускать. Потом, при встрече они назы¬вали меня предателем. Оправдываться, не было смысла, приходилось терпеть. Теперь, они, на¬верное, меня понимают, но тогда, было большое чувство досады, у всех. Это примерно как обма¬нуть ребёнка.
  В театре русской драмы, поначалу меня встретили настороженно, да и не мудрено. За менее чем один календарный год, попытаться попасть на войну, а потом поменять несколько театров, да ещё таких разноплановых, такого не бывает, здесь что-то не то. К тому же надо понимать, что нацио¬нальный театр есть национальный, со всеми вытекающими. Постепенно, меня изучили, привыкли, и смею надеяться, полюбили, пускай не все, но кое-кто.
  Театр русской драмы сыграл в моей жизни настолько значимую роль, что не рассказать о ней бу¬дет преступлением перед собственным прошлым. Как было сказано чуть выше, сей театр был первым профессиональным, в котором мне довелось побывать. И даже выступить на его сцене. Тут стоит отметить, раньше ГРДТ находился в здании института культуры, ныне там КТЦ «Фе-никс». А на месте нынешнего Театра русской драмы находился кинотеатр «Дружба». Перед са¬мым его закрытием в 1998году, мне довелось в нём поработать, художником-оформителем. Я был последним из могикан. Позже коллектив распустили, двери захлопнулись, щёлкнул замок, а ключ был выброшен. Потом, кинотеатр снесли, и на его месте возник пряничный домик. Дворец, замок, крепость, как только его не называют. Внутри всё аристократично: вестибюль, фойе, зим¬ний сад, музей, и три буфета. А ещё гранит, мрамор, огромные зеркала, бархатные портьеры, ко¬нечно же, галерея фотопортретов. Всё весьма шикарно, роскошно, импозантно, откровенно па-фосно. По количеству лестниц русская драма всех переплюнула, так же как и по количеству кори¬доров. Их видимо проектировал не архитектор, а скорее всего инженер-строитель, помешавшийся на лабиринтах, казематах и фортификационных зигзагах. Иначе трудно объяснить эти бесконечные лабиринты, на¬поминающие каменный кишечник. Каменное чрево, изучить которое более или менее удалось только двум людям. Главному инженеру, коему положено знать все коммуникации, и автору сих строк, по причине неугомонного характера. Большинство работников театра знают только те мар¬шруты, которые им необходимы, остальные закоулки им неведомы. Без крайней необходимости никто никуда не суётся, можно заблудиться и потеряться, а потом иди свищи. Был человек, нет человека. Действительно, то, как решено внутреннее пространство дворца зрелищ, наводит не размышление о том, что у автора проекта было помутнение рассудка. Других причин не нахожу, равно как и многие из гостей и обитателей пряничного домика.
  Жизнь в театре всегда непроста, это скопище неординарных личностей, наделенных, как правило, скверным характером, что в труппе, что в цехах, у всех мозги слегка набекрень, даже уборщицы какие-то чокнутые. Имеют место быть всевозможные склоки, перерастающие иногда в грандиоз¬ные скандалы с трудно предсказуемыми последствиями. Написать докладную, в смысле ябеду или даже донос, дабы подложить свинью, это само собой разумеющееся, как карамельку разже¬вать. Одну из докладных  мне даже дали почитать, писала обо мне всякую всячину, дамочка, об¬ладательница шикарного оскала и холодных глаз. Как было уже сказано раньше, в русской драме меня встретили прохладно. Когда в театре появляется новый персонаж, да ещё и из другого те¬атра, это отличный повод для сплетен. Что про меня говорили? Не суть важно, вероятно: поклонник Бахуса, скандалист, жуир, лежебока, человек далёкий от театра, и еще какую-нибудь подобную ересь. По большому счёту всё это досадные мелочи, с которыми можно как-то мириться. Главное самому не испохабиться и не стать интриганом, доносчиком, подхалимом или кем-то похуже.  Постепенно я влился в коллектив и стал не особо заметен, а спустя некоторое время, ко мне стали относиться дружелюбно. В театре была организована художественная выставка, как то: эскизы, макеты, кос¬тюмы и т.п. Прошла она успешно, и отправилась в Иркутск, так сказать на гастроли. И мне как про¬фессионалу было поручено оформление выставки, подготовка к поездке в соседний регион, и как апофеоз, свернуть и доставить в целости и сохранности в Улан-Удэ. С поставленной задачей я справился можно сказать мастерски. Отношение театралов изменилось от скепсиса до дружелю¬бия. Жизнь пошла своим чередом, со всеми прелестями совместного существования. Находясь, до этого в других театрах, я испытывал постоянный творческий голод. Рисовать уж совсем не ри¬совалось, не было нужного настроя, а писать стихи или тексты на тот момент у меня получалось только в одиночестве. Из-за этого возникало чувство досады, и творческой неудовлетворённости. Однажды я показал свои стихи моему напарнику, результат меня ошеломил. Он долго хмурил брови, беззвучно шевелил губами, читал изо всех сил и, наконец, рёк: да ты гонишь. Я выразил недоумение, в ответ он добавил: это не ты написал, ты по ходу это дёрнул из интернета. Откуда ты можешь знать такие слова?  ; Слова были: абсент, адюльтер, кокаин. Что можно на это ответить? От злости я чуть не лопнул. Успокоившись, я предложил ему выбрать любую тему, а я, сидя напро¬тив и глядя ему в глаза, буду сочинять, при этом, никуда не буду подглядывать. Ни в словарь, ни в интернет, вообще никуда-ниприкуда. Ударили по рукам, не помню теперь, какую тему он выбрал, а может я сам чего предложил. Что-то я всё-таки написал, возможно, оду заведующей музеем. Напарнику пришлось признать свою неправоту, и мы, пожав друг другу руки, выпили коньяку, и занюхали его шоколадом. Этот казус позволил мне раскрепоститься, препоны, скрепы, не позволявшие писать легко,  разлетелись вдребезги. Теперь я действительно мог писать на любые темы, а это дорогого стоит.
  Примерно в это же время я начал осваивать непростое мастерство драматургии. Почему люди пишут пьесы, честно никто не признается. Причин много могут привести, одна из них ; жажда твор¬ческого бессмертия, кто бы что ни говорил. Поэтов на свете, как грязи, да и кто их читает, романи¬стов тоже пруд пруди, вот Шекспир, тот да. Кто не знает Шекспира, понимаешь, нашего Вильяма? Вот и замахиваются все кто как может. Коэффициент полезного действия, однако, ближе к нуле¬вым значениям. Писать все пишут, иногда что-нибудь ставится, но обычно не запоминается. Од¬ному Шекспиру, как с гуся вода. Зачем я сам полез, коли такой умный? Ситуация уходит ещё в 1996год. По ТВ показали трёхсерийный документальный фильм об Александре Вертинском. У меня как раз было увлечение модерном, в плане изобразительного искусства. Поэзией я интере¬совался очень мало, а тут вдруг Вертинский. Я загорелся, и поспешил в разные места. Начал с биб¬лиотек, потом студии звукозаписи, музыканты, букинисты – ничего. Чего ничего? Нигде ничего не нашёл, книг нет, ни стихов, ни биографий, ни мемуаров, даже аудиозаписей не нашлось. Полней¬шая чертовщина, все о нём знают, пару куплетов могут пробормотать, и всё. Никаких других све¬дений найти не удалось. Пришлось отложить в долгий ящик. Ящик получился сверхдлинным, как альпийский серпантин. Растянулся лет примерно на пятнадцать, в ходе которых я написал немало стихов, несколько поэм и десятка три песен. Начал потихоньку осваивать прозу, этот период при¬шёлся на кукольный театр. Обычно, во время репетиции я сидел, где-нибудь в уголке и буквально на коленке записывал пришедшие на ум истории. После прихода в русский театр заниматься сло¬весностью стало намного проще. В моём распоряжении оказался огромный письменный стол в стиле сталинский ампир. И сидя за ним я начал творить. Попытки рисовать, ни к чему путному не привели, хуже того я понял, что сорвал руку. Это, неприятный недуг, лечить который официальная медицина, не то чтобы не умеет, скорее, может поставить несколько взаимоисключающих диаг¬нозов. Да обычно никто и не обращается к формальным эскулапам. Скорее к знахарям и массажи¬стам. Суть в том, что при попытке проводить уверенную линию, рука начинала судорожно подёр-гиваться. Что оставалось делать, если не считать, приобретённой привычки лечиться пятизвёздоч¬ным напитком? Приобрёл её от досады и  тоски, связанной ещё и с тем, что все ушли в отпуск, а меня оставили куковать в театре на всё лето. Ругаться было не с кем, весь коньяк не выпьешь, на¬чал писать. Вернее сначала я отгадал толстенную книгу сканвордов, потом прочитал всё, что ока¬залось под рукой. Делать нечего стал писать. Какие-то рассказы, юморески, редактировать то, что раньше написал. Потом как то сама собой, начала складываться музыкальная пьеса. Я нанял соседа, дабы он про¬шерстил весь интернет, и нашёл всё, что сможет о А. Вертинском. Он добросовестно отнёсся к этому, и я стал обладать всей доступной информацией о жизни и творчестве выдающегося чело¬века.  Пьесу я назвал: «Кафе Кокаин». Один день из жизни белой эмиграции. Произведение соз¬дано под влиянием М. Булгакова, и по мотивам творчества А. Вертинского, а также И. Бунина. И вашего покорного слуги. Пролог и эпилог пьесы, заключены в одной песне:

Старый гаер поёт,
О тоске, по родной стороне;
Необъятный, заснеженный край,
Петербуржская белая ночь,
И московский пасхальный кулич.

Зачарованный голос шарманки,
Фейерверк Мулен Руж.
Небожители Гранд-Опера,
Абсент, адюльтер, кокаин.
Бутафорские страсти цыган,
Романса надрывный мотив;
Державный терновый венец.

Кресты галицийских равнин,
Безрассудство гражданской войны.
Ярость красных полков.
Вкус Клико и бардо
Снизошёл на пинар.
Гул чадящих такси,
Утомлённая бледность гарсона.

Кирасиры, гвардейцы, генштаб,
Казаки, пехотинцы, бомонд;
Блеск богемы обеих столиц.
Брызги крови дворян,
Нищета обедневших князей.
Свет отечества меркнет
В сигаретном тумане «житан».

Старый гаер поёт,
О тоске, по родной стороне;
Необъятный, заснеженный край,
Петербуржская белая ночь,
И московский пасхальный кулич.

 Попутно под влиянием Франсуа Рабле, я стал писать абсурдистскую пьесу, все кто серьёзно инте¬ресовался абсурдом как мировоззрением, знают, что абсурд, это попытка тихого бунта. Во всяком случае, если принимать философию Камю. Но, написать мало, особенно если ты делаешь это в первый раз. Труднее осмыслить, чего там намарал. А поставить пьесу, если тебя никто не знает, это казнь египетская. Попытки прыгнуть выше потолка заканчиваются большими шишками на ма¬кушке. Опыт, сын ошибок трудных. На тот момент попытки поставить пьесу, да даже не поставить, а чтобы кто-нибудь прочитал, хоть просто пролистал, ни к чему не привели. Единственный резуль¬тат, ехидные шуточки, злорадные добрые советы, правда, у женщин глаза делались глубже. Жен¬щины ведь воспринимают мир иначе, найти логику их поступков можно, даже не сложно, только, обычно пост¬фактум. Впоследствии, когда с русской драмой пришлось распрощаться, я со своими сочинениями атаковал все остальные театры. Они показали чрезвычайную стойкость и высочайшее мастерство обороны, пришлось ретироваться и залечь на дне окопа, зализывать душевные раны. Писать пьесы, конечно, не бросил, а пока суть да дело, стал совершенствовать искусство изложения своих мыслей. Но это произошло несколько позже, а я пока добросовестно, ну чуть ли не самоотверженно тянул теат¬ральную лямку. К этому времени суммировав весь предыдущий опыт, и усвоив новые знания, стал неплохо разбираться в сценографии. И порой когда ставился новый спектакль, главный художник и заведующий постановочной частью или проще завпост приходили ко мне в цех на предмет по¬советоваться как лучше и проще сделать постановку. Помимо чисто художественного опыта я в своё время поработал в рекламной индустрии. А там, как известно, действуют свои правила и специальные материалы. Так что на заданный вопрос я выдавал как минимум два способа реше¬ния задачи. Чем иногда приводил людей в лёгкое замешательство. И приходилось в свой адрес выслушивать возгласы, дескать, нужен один совет, а не полдюжины  и далее следовали непечат¬ные словосочетания. По всей видимости, это был театральный аналог похвалы, а подчёркнуто грубый, видимо, чтоб не сглазить. Посте¬пенно процесс наладился так, что у нас всегда были в запасе как минимум сутки, на предмет вне¬запных вводных. Так что жили, не тужили. Да и на личном фронте что-то стало намечаться. Как че¬ловеку творческому, впечатлительному, и сумасброду мне, видимо, не дано стать моногамным. Большое ли это счастье или напротив большое неудобство, рассуждать, считаю нецелесообраз¬ным. Все прелести треугольника и других более сложных фигур довелось испытать на собственной шкуре. Сожалеть о том, что было, почему произошло, как надо было на самом деле поступить, и если бы вернуть всё назад, то это инфантильные рассуждения. Ничего уже не вернёшь, можешь сделать выводы, и постараться сохранить то доброе, что осталось. И в дальнейшем особо не без¬образничать, если удастся. На тот период у меня сложилась настолько сложная ситуация в личной жизни, что двумя фразами не отделаешься. Оказаться в классическом треугольнике удаётся мно¬гим представителям обоих полов, да даже у сторонников однополых отношений происходят сцены несчастной любви, вплоть до суицида, но разговор сейчас не о них. Я оказался между двумя оригиналками, по образу жизни они были куртизанки, скорее даже профурсетки, по мировоз¬зрению коллекционерки-нимфоманки. При этом у них хватало наглости закатывать мне сцены ревности, на почве неприязненных отношений друг к другу. Не обошлось без восьмиугольника, в контексте боёв без правил. Помимо того, что они являлись специалистками древнейшего жен¬ского хобби, они представляли разные расы. А ещё у меня была рыжая кошка, которая считала меня своей собственностью. Это надо было видеть, как две вышеупомянутые особы по очереди ругаются с моей кошкой. И даже пытались с ней драться, в тот момент у меня, наверное, был очень глупый вид. Впрочем, меня самого три раза увозила «скорая помощь». Каждый раз в крови, а в последний раз я получил ножом между лопаток и долго объяснял оперативникам, как это я ухитрился себя зарезать таким замысловатым способом. Их ужасно смешили мои рассказы о том, что я показывал одной незнакомой даме цирковые трюки с ножами и по неосторожности, под¬бросив нож, принял его спиной. Это вызвало взрыв хохота. Я тоже рассмеялся и объяснил им си¬туацию, и они, вытирая слёзы, записали в протоколе всё то, что я нафантазировал. Представляю, как весь отдел катался по полу. Кстати где то по дороге они поймали пьяную амазонку, к счастью она пробормотала, что-то про трюки с ножами. Опера ещё раз расхохотались и отпустили её с ми¬ром. Кошка моя, потом родила мёртвого котёнка, совсем свихнулась и куда-то пропала. Та особа, которая едва не прикончила меня, решила уж сама расставаться от греха подальше. И в странной обстановке, которую можно обозначить как мрачная торжественность, она меня передала своей сопернице, дескать на, пользуйся, береги его. Ну, что, немая сцена. Вроде бы и всё, всё да не всё, расставаться с человеком, с которым какое-то время пожил вместе, не так-то просто.
 И тут в театре у меня начались отношения личного характера. Изначально это было связано с вышеупомянутой художественной выставкой, примерно тогда всё и началось. Начала склады¬ваться замысловатая, многообещающая интрига. Ну, вроде бы всё хорошо, но жизнь подкиды¬вает такие сюжеты, что остаётся их только пережить, а потом всё описать. На горизонте вдруг почти одновременно замаячили две особы из моей прошлой жизни. Не призраки, конечно, и не привидения, вполне телесные особы с бойкими характерами и цепкими коготками. Условия пред¬лагались, лучше не придумаешь, живи, как хочешь, в своё удовольствие, заведи себе хоть целый сераль, главное рисуй, а как продать не беспокойся. Многие художники о таком даже мечтать не смеют, причём насчёт свободы в личной жизни они не шутили. Но как-то не сложилось, в итоге одна заделалась светской львицей, и думаю, вполне собой довольна. Другая же, поняв, что меня вот так, с кондачка не возьмёшь, рванула в Америку и вышла там замуж, как говорится без коммента¬риев. В такой ситуации строить матримониальные отношения, да хоть просто пофлиртовать, нужно быть таким Фигаро, что просто слов не хватает. И я решил, вернее ничего не решил, и ни¬чего не стал делать, на этом отношения как-то зависли. А там суть да дело, к нам собрался с гаст¬ролями театр имени Вахтангова. Третий в России, и один из лучших в мире. Не до личной жизни стало. Суета началась невообразимая, все забегали, защебетали, затрепыхались, количество вы¬куренных сигарет увеличилось вдвое, алкоголя тоже стало не хватать.
  Вахтанговцев Бурятия поразила можно сказать до глубины души. Помимо красот природных, коих немало, разнообразных артефактов коих тоже хватает, да и нетленное тело, опять же. Госте¬приимство, местная кухня, симпатичная архитектура, да и количество театров на душу населения вызывают неподдельное изумление. В плане театров, да и не только, Улан-Удэ может по праву считаться культурной столицей Восточной Сибири, да и Дальнего Востока тоже. И неподдельное же изумление у столичных гастролёров  вызвали нравы местных театралов. Ещё бы! Театр имени Вахтангова расположился на двух площадках: Бурятская драма, и Русская драма. Вот это была драма! Они там у себя в Москве все из себя вежливые, ну просто какие-то гламурно-сахарные. Два театра, две драмы, а между ними москвичи, вот это сюжет. Актёры, они во всём мире ак¬тёры, более или менее ведут себя примерно одинаково. Хотя некоторые личности ухитряются так задрать нос, что порой видят собственный затылок. А вот монтировщики, эти тоже ничего себе существа, они в каждом театре имеются, со своими, довольно дурацкими привычками. Зависит это от региона, насе¬лённого пункта,  от театра как такового, от руководства театра, и ещё от целой кучи всевозможных факторов. На эту тему можно написать целую диссертацию.  Дело в том, что в бурятской драме в монтировке собрались жители сель¬ских районов, скотоводы, трактористы и лесорубы-плотники. За глаза их называют головарами. В русской драме сгруппировались, те, кого именуют чавами. Обитатели рабочих городских окраин, пролетарии, дети пролетариев, через одного бывшие гопники. У тех и у других, манеры, довольно далёкие от куртуазности, специфический лексикон, и некоторая развязность поведения. Ещё их объединяют тюремные жарго¬низмы, да ещё, кого по матери, виртуозы те ещё. В Сибири это как-то само  собой, никому ухо не режет. Москвичей же надо было видеть, даже водители фургонов уж, казалось бы,  на что брутальные мужики, так и те как-то растерялись. А что уж говорить о молоденьких рафиниро¬ванных актрисах и столь же молодых и не менее утончённых актёрах. Да даже цеховики, уж, каза¬лось бы, люди простые, непритязательные так и те, имели вид людей посетивших не то ГУЛАГ, не то вообще царскую каторгу.
 Описывать  или пересказывать спектакль, это такое же глупое занятие как пересказывать сны, или пытаться словами описать женскую красоту. Это надо видеть. Играют Вахтанговцы, безус¬ловно, мастерски, одно удовольствие за ними наблюдать. Мне было вдвойне интересно, по¬скольку я имею серьёзный опыт монтировщика, посмотреть, как работают москвичи. А они рабо¬тают нормально, и даже позавидовали нам в плане оснащённости планшета сцены. Не стоит за¬бывать, что наши театры были после реконструкции. Было интересно понаблюдать за репети¬циями. Актёры, наверное, во всём мире, если была бы возможность, играли в полсилы. Вот для этого и нужны режиссёры, помрежи и хореографы, чтобы актёры не лени¬лись. У Вахтанговцев помреж была женщина, москвичка, у неё оказался такой противный, гугнивый прононс, что слов нет. По всей видимости, она коренная москвичка. Уж профессиональные то театралы могли бы по-русски говорить пра¬вильно. Это было самое странное впечатление от прославленного коллектива, впрочем, это оста¬лось за кулисами. А встреча с ними была всё же праздником.
  Праздник рано или поздно заканчивается, как и всё в этой жизни. Гастроли московских мэтров  подходили к логическому завершению. Эмоциональное напряжение дало плоды. Плоды оказались со вкусом  сгнившей вишни. Качество блюда может запросто испортить привкус под¬лива. Это всё к тому, что театр явление мистическое, и категориями рациональными измерять его немыслимо. В общем, получился небольшой казус, вылившийся в довольно глупую перебранку, переросшую в грандиозный скандал, из-за чего кое-кто здорово пострадал. Наш завпост, ви¬димо решил, что дело сделано, и дорогие гости доиграют последний спектакль, и как говорится скатертью дорога. Гастроли, занятие крайне нервное, что для хозяев, что для странствующих арти¬стов. Получилось так, что, прощальный спектакль пришлось задержать на сорок минут. Задержка на четыре минуты много, четырнадцать недопустимо, а сорок? Скандал был на всю театральную Россию, ТВ вещало, радио верещало,  интернет гудел, это было нечто. Завпост, узнал о себе много интересного и, получив на руки трудовую книжку, ни с кем не прощаясь, исчез из театральной жизни. От позиции и мировоззрения завпоста зависит самочувствие театра. На какое-то время возникла непонятная пауза. В ходе, которой все слегка нервничали, и не напрасно. Были некото¬рые перипетии, а потом возник новый завпост, вернее не он, а она. По истечении времени сво-дить с ней счёты, как-то не то, но,  опять же из-за её характера и личной позиции уволилось несколько человек. Я достаточно быстро понял, что наступили мои последние театральные дни. Я не ошибся, за неделю до премьеры мне было предложено написать заявление по собственному желанию, в противном случае меня уволят по статье. Я предложил: скоро премьера, я доделываю и сдаю декорации, и на следующий день после премьеры увольняюсь. Ответ был: нет, сейчас. Ну, сейчас, так сейчас, и через час я держал в руках трудовую книжку. За неделю до этого, я написал эпиграмму «железная дева», посвящённую госпоже завпосту, и поместил её на всеобщее обозре¬ние. По этому поводу случился жуткий скандал, и последствия не заставили себя долго ждать. Хотя любой человек сколь либо понимающий театр, согласится с тем, что за неделю до премьеры увольнять декоратора нельзя. Отомстить можно позже. Произошло то, что произошло. Собственно вот это произведение, из-за которого в моей жизни началась новая глава.
        Железная дева

По плитам бетонным плаца
Кованным грохоча каблуком
Шагает железная дева
Зорко в округу глядя.

Неутомимо блюдя, дабы никто
Не шатался без дела
По планшету сцены,
Театра военных действий.

Пощады виновным не будет:
На дыбу, на кол и во чрево
Утыканной изнутри шипами
Грозной железной девы.

Свирепо вращает глазами
Тяжёлым грозит кулаком,
Всех несогласных ждёт
Дисциплинарно-штрафной батальон.

Лишь только подлизы обласканы будут
И те, кто навытяжку стоя
Преданно будет, есть глазами
Её высокопревосходительство
Госпожу железную деву.

  4.
  Уйти из театра можно, но, уйдёт ли театр из тебя, это вопрос. Ибо, как было сказано выше, театр явление иррациональное и инструкциями его не измеришь. Когда кто-то рассуждает, что театр это храм искусства он заблуждается. Храм искусства это художественный музей, где в гулкой тиши живописных полотен можно осмыслить свою жизнь, совершить катарсис, самоочищение. Театр это вертеп, ярмарка, зрелище, жестокое развлечение. Театральные истоки уходят в пляски дои¬сторических охотников, в жертвоприношения кровью, в экстаз вожделения. Какая святость? Гла-диаторские бои это тоже театр, публичные казни, это тоже зрелище, с позволения сказать, куль¬турно-зрелищное мероприятие. До двадцатого века менестрелей, скоморохов, кукловодов и циркачей за¬прещалось хоронить на кладбищах, дескать, они слуги Сатаны. В театре нет святых, только греш¬ники, либо безумцы, а зачастую сочетание одного с другим. Все семь смертных грехов представлены в ассортименте, выбирай на вкус. Театр в России был изначально крепостным, со всеми вытекаю¬щими. Лишь после отмены крепостного права, и далее в двадцатом веке артисты стали людьми, и даже кумирами. А с приходом Советской власти театр пошёл в массы.
                5.
  Мой уход из театра ознаменовал новую ступень развития. Всё-таки в душе, в сути своей я не ис¬полнитель, а постановщик. Сочинитель, придумщик, фантазёр, это моя сущность, а исполнять чью-то волю, могу, но не долго.  К тому времени я перерос тот уровень развития, с которым я отворил двери служебного входа.  Кстати некоторые театральные функционеры полагают, что театр начи¬нается со служебного входа. И потворствуя  самолюбованию некоторых актёров, оглашают, что главный человек в театре это именно актёр. Это неверно. Главная дверь в театре не служебный вход, и театр начинается не с неё, а с центрального портала. За исключением театра оперы и ба¬лета, но к этому вернёмся позже. И главный человек в театре это не актёр, и даже не главный ре¬жиссёр, и уж тем более не директор. Главный человек в театре это господин зритель, и именно он определяет, хорош ли спектакль, или так, ни о чём. А все кто находятся по ту сторону рампы, слу¬жители, слуги Мельпомены. Нравится кому это или нет, но все театралы однажды уйдут в мир иной, театр останется. В него придут новые, честолюбивые личности, и весьма возможно привне¬сут что-то новое.
 После моего ухода из театра для многих оказавшимся громом среди ясного неба, ибо мне про¬рочили быть главным художником, наступило время осмысления. Оно не бывает лёгким или при¬ятным, нужно суметь пережить это. Пока я этим занимался, мне удалось поставить один спектакль в качестве художника-постановщика, написать три пьесы и отредактировать кучу текстов. Стихи количественно не считаю, написал да написал.
                6.
  Находясь по ту сторону рампы в сумерках закулисья, начинаешь по-другому воспринимать про¬исходящее. Этот волшебный, чарующий, мир доступный далеко не каждому, налагает свои пра¬вила игры. Да и сама жизнь, это игра, каждому дано своё амплуа, и партитура, которой прихо¬дится следовать, вне зависимости от желания. Иногда игра получается настолько затейливой, что не знаешь, что будет дальше, тем более что сценарий никому не ведом.  Да и кто автор, творец, постановщик? Кто режиссёр всего этого действа? В реалии земной жизни, режиссёр это человек обладающий дипломом того или иного профиль¬ного ВУЗа. Правда, вместе с дипломом талант не выдадут, да и купон на удачу тоже. Это уже что-то из области шарлатанства. Как говорится: что делать, когда не знаешь, что делать? Можно сделать многозна¬чительный вид, насупить брови и время от времени изрекать непререкаемые истины. Главное не увлекаться разными жидкостями, и прочими снадобьями.  И если удастся соблюсти баланс, между понятиями хочу и могу, но, тут уж как карта ляжет. Судьба, правда, обладает таким чувством юмора, что порой становится не до смеха. Помимо режиссёра, существуют ещё авторы, художники и композиторы. Все эти существа настолько противные, напыщенные и самодовольные, что слов нет. Порой нафантазируют такое, что как говорится, хоть всех святых выноси. Автор сих слов, сам не сильно-то лучше, как говорится:
За полёт высокий вдохновенья,
Я плачу своим отвратным поведеньем.
 И других сен¬тенций нет.
; Это как у Булгакова, ; а взгляд то, какой, ух, а сам фырк-фырк.
 Потешно наблюдать взаимоотношения литераторов и художников. Они де-факто почти не пере¬секаются, не говоря уж о театралах. Вы вряд ли увидите на вернисаже хореографа либо кон¬цертмейстера. Поэты и прозаики туда тоже не ходят, – делать нам, что ли нечего, на всякую мазню пялиться. Художники тоже, не будь дураками, с презрением относятся ко всяким плясунам и пи-сакам, как к людям далёким от искусства. Хотя если спросить у художника, какую книгу он не¬давно прочёл, в ответ можно увидеть вытаращенные глаза. Это будет означать, что последняя книга была прочитана примерно лет тридцать назад, и называлась она скорее всего «Золотой ключик». Помимо вышеупомяну¬тых деятелей имеет место быть огромная когорта профессиональных актёров. Актёрская среда, наверное, самая сложная, когда ты автор или постановщик, ты как бы условно независим.  Актёры, априори существа подчинённые, и им приходится постоянно себя ломать. Вернее этим занима¬ются режиссёры, помощники режиссёров, хореографы, и собственно коллеги. От которых стоит ожидать какую-нибудь нелепую выходку, или чего похуже. Зато актёрам, когда постановка уда¬лась, достаются самые жаркие аплодисменты, и вся пламенная, жгучая энергетика зрительного зала достаётся именно им. Режиссёр, художник и автор в этот момент стоят в сторонке, вежливо так улыбаясь. Именно ради этих сладких мгновений, невзирая на всю тяжесть театральной, коче¬вой жизни, избранные восходят на театральный помост, как на эшафот. В этом их сладкое, отрав¬ленное счастье.
  У цеховиков, жизнь тоже не скучная, и у них таки тоже происходят постоянные трения. Все вза¬имно друг от друга зависимы, а с учётом того что сама театральная среда губительно влияет на психику, происходят занимательные истории. Как то, создаётся новая постановка, о-го-го какое это будоражащее событие. Все ходят слегка возбуждённые, глаза горят, гланды тоже, ноздри раз¬дуваются, сердца бьются. Мозги тоже, шарики заходят за ролики, начинают скрипеть, сыплются опилки, нужна смазка. Вот с ней-то все справляются по-разному, автор сих строк ухитрился разра¬ботать, то, что можно обозначить как теорию научного алкоголизма. И преуспел в ней, на свою голову. Незадачливые неофиты не могли простить теоретику, то, что все пьют одно и то же, в ко¬личествах одинаковых, а он сволочь, с утра бодрячком. Да ещё ходит, ухмыляется, и ласково так смотрит на театральных женщин, а те понимаешь, радуются, улыбаются, хихикают. Ну не сволочь ли?
  Для цеховиков постановка начинается со знакомства с художником-постановщиком. Вернее с его эскизом, и если он мужчина, то возможно и с макетом. Если это женщина, то всё здорово ослож¬няется, не потому что женщины хуже или лучше, просто биохимия мозга разная. И пространствен-ное мышление у женщин очень часто не справляется с трёхмерной проекцией. Если конечно это не кукольный театр. Допустим эскиз, и даже макет в наличии, из чего городить декорации, рекви¬зит и костюмы? Для завпоста наступают чёрные дни, впрочем, они у него всегда чёрно-белые, праздник это для людей праздник, а для работников культуры, это работа. Монотонная рутина, расцвечиваемая нелепыми выходками работников закулисья. Женщины, никогда не знают, из какого материала будет изготовлена декорация. Их, глупые в этот момент лица, нужно видеть, описать это, не хватает букв. Зато, хорошо знают, из какой ткани будут костюмы, женщины есть женщины.
  Завпост собирает консилиум из декораторов, бутафоров и столяров, отдельно из портных, по¬стижеров, и реквизиторов. Совместными усилиями приходят к выводу, что делать стоит так-то и так-то, и из того-то и того-то, процесс пошёл. Сначала засучивают рукава сварщики, если конечно они нужны, если нет, то столяра, потом декораторы с бутафорами. Пошивка тоже без дела не си¬дит, появляются хмурые электрики, они же осветители, ну и главный художник может заглянуть, на огонёк, на предмет глубокомысленно порассуждать. Да и все кому не лень, вернее те, кому не¬чем заняться, особенно это относится к монтировщикам. Им интересно, что будет за декорация, как её монтировать и где ее, потом хранить. Вот в этот момент, особенно важно чтобы ни с кем ничего не случилось. Если раньше времени потеряют сознание столяра, то сразу несколько цехов подвиснут. Если конструкция не готова, то её никто ничем не обтянет, и никто ничем не раскрасит. Если пропали бутафоры, то реквизитор хватается за голову, а завпост начинает рвать на себе во¬лосы. Если ушли в нирвану декораторы, это ещё хуже. Сам режиссёр-постановщик начнет нервни¬чать, хотя нервничать, это его профессия, кто бы, что ни говорил. Со скрипом, как старая арба, процесс начинает двигаться, если сразу, сначала, всё прекрасно, хорошо так, что лучше не бывает, жди беды. Она придёт, и все будут изумлены, какое-то время, потом арба снова заскрипит. На моей памяти не было, чтобы премьера была сорвана. Бывали неудачные постановки, когда после двух-трёх показов спектакль снимался с проката, несчастливые постановки, когда всё идёт куба-рем, люди ломают руки, ноги, кто-то уходит в запой раньше времени, и кому-то приходится де¬лать чужую работу, и благодарности за это не стоит ждать. Но всё же, как правило, к премьере все костюмы и декорации готовы, актёры успевают заучить роли, и арба скрипит не так заунывно. На¬ступают самые жаркие дни: прогон и генеральная репетиция. А потом премьера!
  День премьеры проходит обычно как в тумане. Это как день воинской присяги, или как день свадьбы. Никто ничего путём не помнит, восстановить ход событий не удаётся. Да особо нечего восстанавливать, достаточно сказать: день премьеры. Всем всё понятно, а если не понятно, то с таким человеком на эту тему нечего и разговаривать. День премьеры наступил. Все волнуются, зрители, вся администрация театра, все пре все службы театра, кассиры, костюмеры, даже отдел кадров и бухгалтерия, уборщицы подтянуты, техотдел тоже, даже дворники как-то странно под¬метают, водители автотранспорта нервно курят, про состояние актёров говорить не стоит. Буфет¬чицы, охранники, главный инженер и заведующая музеем нервно перемещаются по траекториям не связанным с их прямой обязанностью, что уж говорить про тех, кто принимал непосредствен¬ное отношение к постановке, завпост близок к обмороку. Итак, зрители усажены, все звонки про¬звенели, занавес качнулся и поехал в стороны, в так называемые порталы. Наступила та самая ти¬шина, которой боятся все. Действо началось. Сначала всё натянуто, актёры, зрители, завсветом и завзвуком и даже пожарные.  Помрежи и монтировщики не дышат, актёры, кто крестится, кто, что, кто во что горазд. Минут через десять у актёров проходит мандраж, зрители расслабляются, мон¬тировщики переглядываются с помрежами. Завпост начинает вникать в происходящее, узнавать окружающих и как-то нервно крутить головой. Действо идёт. А потом антракт. Все бегут со всех ног курить, а кто-то уже принял, и счастливо улыбается. Премьера идёт. У актёров кровь разбежалась, дрожь в пальцах прошла, щёки зарумянились, они уже не боятся, они распахнулись, открылись, они заиграли, игра пошла. Произнесена ключевая фраза, зрители ревут и бьют в ладоши, электро¬магнитное поле над театром сгущается, сейчас разразится молния. Да! Она разразилась, молния вспыхнула, грянул гром оваций – премьера состоялась!
  После этого Занавес. Поклоны, несколько выходов к самым дорогим, самым прекрасным зрите¬лям, цветы, крики браво и опьянение без вина. А когда занавес сомкнулся, и взволнованные зри¬тели с отбитыми ладошками покидают зал и гурьбятся у гардероба, наступает то, ни с чем, ни сравнимое чувство счастья, единения, собратства, и ещё чего-то что не описывается словами. Уда¬лось, получилось, шампанское шипит и пенится, пластиковые стаканчики здесь же на сцене, хру¬стально звенят. Премьера состоялась. Потом будет завтра, тугая голова, опустошённость внутри, как у женщины, которая удачно разродилась. Потом будут будни, рутина, работа. Но это потом, пусть оно будет потом, а сейчас пусть частица счастья продлится. Пусть завтра не наступает нико¬гда.
                7.

  Завтра конечно наступит. И превратится в сомнамбулическое сегодня. Пусть сегодня будет сего¬дня, а завтра начнётся новая жизнь, пусть она начнётся завтра. А сегодня кто-то отколол номер, что хоть стой, хоть падай, в театре это запросто. Театральные байки это что-то. Как-то раз в рус¬ской драме произошёл смешной случай, виноватым, правда, оказался не тот, кто виноват на са¬мом деле. Был спектакль «Вечерний звон», зрители в нём располагаются на сцене, посадочные места расставлены в виде каре, образуя собой квадрат.  Речь в спектакле идёт об истории одной династии из простых людей. В какой-то момент на сцене появляется актриса с детской коляской и, перемещаясь по сцене, произносит заунывный монолог, своего рода плач. Всё бы ничего, если бы актриса не оказалась слишком хитрой. Реквизитор, некто Паша, хохмы ради, положил в коляску куклу, и видимо, остался очень доволен собой. Актриса ничего умнее не придумала, как написать на кукле текст роли, дабы не напрягать нежную девичью память. Всё было хорошо несколько спектаклей подряд. В начале нового театрального сезона спектакль был вновь на сцене, но слу¬чился казус. Паша не положил в коляску куклу, поскольку в паспорте спектакля она не фигуриро¬вала. А хитрая актриса благополучно забыла текст, выучить же его наизусть, видимо, посчитала излишним. В момент кульминационной фразы возникла необъяснимая пауза, и висела, пока кто-то из более опытных актёров не перевёл внимание зрителей на себя. После занавеса состоялся разбор полё¬тов, было много гневных тирад, ехидных комментариев и заумных речей. Падшая актриса зала¬мывала руки, закатывала глаза, размазывала макияж, и завывала на высоких тонах. В общем, ис¬полнила свою роль блестяще. Как результат, Паша получил выговор, труппа была удовлетворена, служители цехов едва не порвали себе животы от хохота. Паша повесил нос и опустил уголки рта. Попытки объяснить, что кукла не была заявлена, ни к чему не привели, если не считать панибрат¬ского похлопывания по плечу. У Паши, кстати, была напарница Маша, с которой они были в посто¬янной конфронтации, впоследствии, они  оба уволились, не выдержав нескончаемых  придирок госпожи завпоста. К автору сих строк подошла Маша по поводу всё того же злополучного «Вечер-него звона». В ходе действия одна из героинь зачитывает праздничную открытку. Выдержав це¬лый сезон, открытка пришла в плачевное состояние, требовалось обновить или сделать её заново. Поскольку всё действо происходит на глазах зрителей  буквально дышащих в ухо, то и текст обра-щения должен быть заметным. Собственно из-за текста всё и получилось, на мой вопрос: что пи¬сать, последовало: что хотите. Ну, раз так, то почесав пером за ухом, я выдал: дорогие такие-то поздравляем вас тем-то и тем-то, желаем того-то и того-то, а именно: счастья, удачи, большого сибирского здоровья, отличного настроения, много денег и кучу детей; и подпись:  Маша плюс Паша. Когда актриса во время прогона добралась до этих строк, выдержав  долгую паузу, закати¬лась диким смехом и сложилась пополам. Через несколько минут то же самое произошло со всей труппой. Ржали неприлично долго, особенно когда позвали Машу и прочитали ей текст. Красная как синьора Помидора, она влетела в декорационный цех и устроила действо в духе театра Ка¬буки. Я не то чтобы перепугался, но на всякий случай постарался  соблюдать дистанцию. Потом мы долго смеялись.
  А был ещё такой случай, один артист бурятской драмы, один из лучших, по имени Баста, отколол номер. Было это, ещё во времена дорогого Леонида Ильича, и был спектакль «Катастрофа». Там что-то было связано с личной жизнью Мао Цзэдуна. Тогда были натянутые отношения с Китаем и пьеса была весьма актуальна. Потом её, конечно, сняли с проката и, сейчас её никто не помнит, если бы, не эта история. В двух словах, по¬везли «Катастрофу»  по городам и весям необъятной РСФСР, делать сборы. В одном из областных городов, театр сделал привал. Дело, было летом, все устали. Гастроли всё-таки, как не устать. Играть, сил нет, да ещё и утро. Утро оно хоть где утро, всегда внезапно настаёт. И видимо на тот момент, иссякли силы или что-то ещё в этом роде. Баста был тогда помрежем.  Он подался на почтамт, дать телеграмму в родные пенаты. Текст был таков. ; Катаст¬рофа отменяется. Баста. ; Происходило это, как было сказано чуть выше, в те ещё времена, и Басту, едва не забрали  в по¬кои принудительного отдыха. Спасло только признание, что он актёр, и сочинил остроумную ре¬призу от лица целого театра, а также, вмешательство неких высших сил. Это, пожалуй, его и спасло. Все потом долго улыбались, хихикали, хохотали, громко смеялись, ухмылялись и пры¬скали в кулачок. А он сам, не помнит эту историю. Лучше и не спрашивать.
 Театр бурятской драмы, весьма весёлый творческий коллектив из многих обитающих на территории солнечной Бурятии. В сравнении допустим с той же русской драмой, там все из себя такие важные, чуть ли не чопорные. Да и не мудрено, ведь тамошние обитатели полагают на полном серьёзе, что они служат в храме. И иногда, под подходящий повод приглашают к себе ре-лигиозного функционера, дабы он всех обрызгал так называемой святой водой. Выходка в духе позднего средневековья, особенно когда примерно с полстакана воды выплёскивается в лицо женщине. Тушь, тени, помада и пудра разноцветными пятнами стекают на бюст. Но как говорится: чем бы дитя, ни тешилось. В театр на самом деле люди приходят не для духовного очищения, а сугубо с целью развлечения. Да и себя показать, людей посмотреть, вопрос престижа тоже не последний. Если ты ни разу не был в театре, какой на хрен из тебя космонавт? У театралов  с чувством юмора иногда бывает трудно, а порой, просто никак. Но, вообще в театре происходит много смешного и нелепого. Однажды, мне довелось написать объяснительную, из-за этого пришлось, много чего выслушать. Весь коллектив бу¬рятской драмы, тогда сотрясся от хохота. А мне пришлось уволиться. Вот её текст:
 Я, Сонголов К. Э.  монтировщик сцены отсутствовал на рабочем месте с 10.10.12 по 17.10.12 т.к. рано утром 10.10 ко мне обратились  соседи по поводу ремонта стояка парового отопления и по¬просили побыть  некоторое время. Это время растянулось на двое суток. Во время, которых я за¬нимался литературным творчеством, этот процесс увлек меня еще на два дня. В ночь с 13.10 на 14.10 мне позвонил сосед, ветеран Чеченской войны и так как у него наступил день рождения, а с женой они расстались, то он попросил меня выручить его от одиночества и тоски. Закончилось это распитием коньяка неизвестного происхождения. Который, вызвал у меня отравление и аритмию сердца. В таком состоянии на работу не пошел, звонить,  тоже не стал.
  Рассуждая о разных театральных несуразностях, стоит отметить театр оперы и балета. Он один из самых красивых, вернее мог быть им. Если бы не бурятские чиновники. Один из них, в пору, когда театр ещё строился, проявил нелепую инициативу. То место где сейчас главный вход, по идее архитектора должно было быть служебным входом. А главный вход, с противоположной стороны, с высокими арками, с внутренним двориком, каскадом ниспадающих фонтанов, вероятно, градо¬образующим архитектурным памятником. В общем, чиновник, заявил ; как же так? Театр задним местом будет смотреть на площадь Советов, на са¬мую большую в мире отрубленную голову товарища Ленина? На нас, на народных избранников, на ум, честь и совесть? Это же вредительство! ; И вот, из-за одного типа, постановили поменять зад и перед местами. Каким местом они мыслили, кто теперь скажет? И вот теперь, то место что в народе именуется Санта Барбара, вместо памятника архитектуры пре¬вратилось в непонятно что. Глупость оказалась выше красоты.
 Примерно в 17-18 веках в Японии в театре Кабуки придумали вращающуюся сцену. Несколько позже крутящаяся сцена триумфально закочевала по всему миру. И теперь каждый хоть чего ни¬будь стоящий театр старается обзавестись оной. Исключение составляют либо уж совсем люби¬тельские, либо  странствующие коллективы. Особняком стоят кукольные театры, в них лица актёров показываются только после окончания спектакля. Внутреннее строение ку¬кольного театра сразу не опишешь, планшет сцены устроен немного по-другому. Да и не о нём сейчас речь. В театре бурятской драмы произошла реконструкция. Отремон¬тировали многое, в том числе деревянное покрытие сцены, так называемый планшет. Разумеется, вместе с кругом, с ним и произошла целая история. После сдачи, как это часто бывает, обнаружились недоделки. Это коснулось и круга сцены. Была новая постановка, в которой была задействована вся машинерия, включая зло¬получный круг. Выяснилось, что круг сцены во время движения сначала поскрипывал, приторма¬живал, а потом и вовсе  замер. Попытки сдвинуть вручную привели к тому, что от сцены начали отлетать сначала занозы, а позже целые щепки. Все были в шоке, поползли слухи, дескать, во время реконструкции кто-то здорово нагрел себе руки. Запахло скандалом. Срочно были вызваны бракоделы-строители и с ними была проведена суровая беседа, с угрозой обратиться в прокура¬туру. Так что, тем пришлось вооружиться бензопилой, и под присмотром пожарного расширять зазоры.  С кругом, действительно, пришлось помучиться. Удалённый пульт не срабатывал, по¬этому кому-то во время представления сидеть в трюме, и по сигналу свыше замыкать цепь. В тот раз оказался Ринчин. Слушая нескончаемый топот над головой, наш герой удобно расположился на стуле и погрузился в пучину сна. Подкрался и наступил ключевой момент. Вызов по рации Ринчин естественно проигнориро¬вал. Тогда старший машинист Очир, приняв коленно-локтевую позицию, прижал губы к щели ме¬жду кругом и собственно сценой и начал зловеще шептать: Ринчи-ы-ы-н-нн. И, дабы, был услышан глас свыше, забарабанил кулаками вокруг своей головой. Ага. Актёры скачут, актрисы каблуками топочут, а музыка гремит. А круг на месте: тревога, паника, аларм, сос, ну и т.д. Очир, подобно шаолиньскому монаху из позиции крадущегося тигра взмыл подобно журавлю. В воздухе развер¬нулся на сто восемьдесят градусов и ещё не приземлившись, начал быстро-быстро перебирать ногами. Едва коснувшись поверхности сцены, он исчез, оставив после себя маленькое, пыльное облачко. Материализовался он уже в трюме. Первым делом замкнул цепь, и круг сердито загро¬хотал. Спектакль был спасён. Можно было заняться Ринчином. А он, вытянул ноги, опустил руки, свесил голову и слюнку пустил – устал театрал. Внезапное пробуждение, всегда пугающий акт. Что делает бурятский провинившийся монтировщик? Подобно истому буддисту, округляя глаза, воз¬девает руками, словно поднимая священный сосуд, и произносит сакраментальную фразу: ум-ма-не-при-ложу. После этого ему приходится кое-что выслушивать, в контексте тункинского кулинар¬ного фольклора. Автору этих строк, в своё время, также пришлось поторчать в трюме, слушая ка¬кофонию каблуков над головой. Поспать, правда, не удалось.
 Потом, наконец-то было принято решение, починить злосчастный круг. Вызвали электронщиков аж из самой Москвы. Спустя неделю круг стал работать нормально, и монтировщикам больше не приходилось торчать в трюме весь спектакль. Постановка же оказалась провальной. Никто из зри-телей ничего не понял, и после третьего проката её сняли с репертуара.
  В русской драме, строители наученные горьким опытом пропилили такие зазоры, что в них можно было засунуть палец.. Это надо было видеть: актриса в комедии «Сновидения Бальзаминова», играет взбалмошную особу много говорящую, беспричинно смеющуюся, и бегающую взад-вперёд. Всё хорошо, но тут каблук попадает в щель, рывок, нога босая, туфля в полу. Актриса дико смотрит на ногу, на туфлю, быстро её выдёргивает и надевает на ногу. Попробуйте проделать такое, когда на вас смотрит сотни глаз. Актриса справилась, не зря она носит высокое звание Народной артистки. В театре оперы и балета, понятное дело круга нет, но местные обитатели ухитрились учудить. Было что-то новогоднее, и видимо, поэтому решили скреативить, дабы сборы были, да и самим интересно. Решили устроить что-то вроде застолья прямо на сцене. Удовольствие подразумевалось для людей небедных, а они, как известно люди не всегда хорошо воспитанные. Перебрав лишнего, начинают позволять себе лиш¬нее. Когда напился и набезобразничал простолюдин, это никому не интересно. А вот когда это устроил толстосум или депутат, то всем интересно, все подробности хочется знать. Распитие прямо на сцене, уст¬роить-то устроили, но, как следует прикрыть, оркестровую яму не удосужились. Кто-то в неё, конечно, свалился, был некоторый шум по этому поводу, но видимо ничего страшного не случилось. А за давностью лет уже никто и не помнит имя пострадавшего.
 После этого, произошёл совсем нелепый казус. Балетные подрались с оркестром, богема погудела на славу. Возможно, это выглядело так, оркестранты фехтуют, используя смычки, тарелки, флейты, а то и пюпитры с табуретами. А балероны, как Джеки Чаны мастерски пинаются и крутят голово¬кружительные вертушки. Должно быть, устрашающе выглядит разъярённый контрабасист. Не¬трудно догадаться за кого болели хор и кордебалет. А потом, возможно пришёл бас-геликон весь обмотанный как Лаокоон медным змеем, втянул в себя несколько кубометров воздуху, и  надув щёки издал крик рассерженного слона, со сцены надо полагать, всех сдуло. Кулисы приняли гори¬зонтальное положение, некоторое время потрепыхались, а потом беспомощно повисли как разо¬рванные в клочья паруса, наголову разгромленного пиратского флота. После этого, праздник, по всей видимости, закончился, и все разбрелись по домам. В театре оперы и балета, не любят вспоминать эту историю.
                8

 Рассуждая о будущем театра, наверное, имеет смысл оглянуться в далёкое прошлое. Во времена первобытнообщинного строя танцы и песни были для далёких предков важнейшим мероприя¬тием. Они пели и плясали для своих духов и богов. Они просили об удачной охоте, о дожде и за¬щите от злых сил. Нечто подобное сохранилось в той или иной форме и по сей день. Со времён ритуальная составляющая трансформировалась в развлечение. Древнейший документ посвящён ритуальным действиям относится к 2300 году до нашей эры. На протяжении многих ве¬ков театр трансформировался. Правители многих стран внесли ощутимый вклад в развитие массо¬вых зрелищ. Сами амфитеатры, а позже и театры становились крупнее и помпезнее. В 19 веке появился вращающийся круг сцены. Это дало новые возможности для сценографии. Машинерия стала совершеннее, и пространство под сценой стало называться трюмом. Современное разви¬тие науки и техники  даёт новые возможности доселе невиданые для сценографии. Лазерные проекторы и 3Д принтеры приведут к тому, что некоторые профессии уйдут в прошлое, но вза¬мен появятся новые. Театр никуда не денется. Рассуждения о том, что театр слишком архаичен, не более чем рассуждения. На свете существует много способов разнообразить свободное время. Перечислять все, не имеет смысла, тем более что говорили мы о театре.
  И пока, маленькие красавицы будут грохо¬тать в маминых туфлях на каблуках, размазывая помаду по всему лицу и пока, мама не пришла и не устроила а-та-та, надо успеть посмотреть на себя в зеркало, попробовать новый мамин лак, и много чего ещё.  А в этот момент, ну очень молодой человек, в ванной комнате, перед зеркалом, будет насупливаться, ощупывая свои скромные бицепсы и крутить в руках папину бритву, подкручивая невыросшие ещё усы, театр не пропадёт. Ибо театр, – это игра!
27.12.18.