Пусть будет, как есть

Пусть будет, как оно есть.

Так случилось, что в один момент я потерял всё: семью, работу, диплом хорошего вуза, жизнь в Москве в генеральской семье. Сел в тюрьму — зона, химия. Генерал помог, вышел по УДО. В семью обратно не приняли: фамилию позоришь.
Уехал к матери в отчий дом в Минск, на Сельхозпосёлок. Через год мать, всю жизнь страдавшая сердцем, умерла от рака. Я остался один. По жизни я генетический алкаш. Забухал.
Тут началась их байда с перестройкой. Нас, сельхозпосёлочных алкашей, политика мало касалась, разве что в продаже появилось много всякого пойла — знаменитый спирт «Рояль». Народ, заметив слабость власти, стал гнать самогон, и Сельхозпосёлок спивался.
Спасли нас лабесы. У них были готовые связи с Западом. Открыли в Минске фирму, которая сначала собирала и вывозила на экспорт цветмет, а потом и вовсе весь металл. Запустили целую сеть. Непосредственно на местах управляли бандиты. Они устраивали и обслуживали приёмные пункты. Всем давали заработать — и приёмщикам, и ханыгам, которые собирали цветной металл по городу везде, где его только можно было найти.
Один такой приёмный пункт был у меня во дворе. Бандиты дали кредит — сотню баксов на скупку. Потом, когда всё раскрутилось, дали ещё сотню. Обо мне быстро узнали, и со всех сторон потащили цветмет наши, местные. Бывало, привозили украденный бронзовый памятник с пионером — непонятно откуда. Я не задавал лишних вопросов: взвешивал, что можно — на весах, что слишком большое — на глаз, плюс-минус допуск. Из-за килограмма никто не торговался. Расплачивался зайцами. Бандиты давали хороший процент, ещё немного я экономил на курсе. На жизнь хватало: на жратву и на бухло. Даже на кое-какие шмотки. Купил итальянский костюм, завёл собаку, в ресторане «Каменный цветок» отметил сорокалетие. Женщин особенно не искал, обходился случайными связями — никто мозги не ****. Был свободен, как птица, и готов был прожить так сто двадцать лет.
И вдруг в один прекрасный день всё рухнуло. В бизнес влезло наше, ****ь, бандитское государство.
Вышло распоряжение все приёмные пункты, как у меня, закрыть. Обосновывали это тем, что нашему, развращённому социализмом, склонному к воровству народу такие точки становятся чем-то вроде скупки краденого. И в самом деле, мне приносили куски вырубленного где-то высоковольтного кабеля, дверные ручки из подъездов, снятые с колодцев люки, украденные из домов сковородки и кастрюли, алюминиевые рамы с окон, радиаторы отопления, выкрученные из чужих квартир, бронзовые таблички с памятников, аккумуляторы с машин во дворе, железнодорожные костыли и обрезки рельсов, латунные смесители и краны из ванных, чугунные решётки с балконов, детали уличных фонарей, бронзовые подсвечники и статуэтки из квартир, самоварные трубы, гири от старых часов, корпуса швейных машинок, решётки с детских площадок, водосточные желоба и пожарные гидранты, чугунные утюги, детали газовых плит, латунные петли и замки, пружины от кроватей...
Конечно, у государства были свои интересы. Мимо, через Прибалтику, проходили большие деньги. Дали приказ ментам. Те рады стараться: в один день устроили рейд и закрыли все точки. Мне выписали предупреждение, подогнали самосвал и загрузили всё, что у меня уже было оплачено и рассортировано по кучам. Заставили помогать. Цветмета там выходило на двести долларов. В те времена за такие деньги в Минске могли убить. Мне так и сказали те, кто меня кредитовал. Поставили на счётчик. И был бы мне конец.
А спасла меня женщина еврейской национальности.
Мама, когда умирала, сказала:
— Сынок, если тебе будет плохо, иди к евреям.
Я только горько засмеялся:
— Мама, где я тебе их возьму? У меня нет ни друзей, ни знакомых евреев.
Всю жизнь избегал. Не то чтобы был антисемитом — просто по ним всё время били со всех сторон, и тем, кто оказывался рядом, тоже попадало.
Мама дала мне вырванный из старой записной книжки листок с номером телефона и сказала:
— Я должна открыть тебе тайну. Ты знаешь, кем был твой папа?
— Знаю, полковником, каким-то там военным.
— Он был полковником МГБ, сынок. Это телефон одной еврейской семьи. Они нам должны. Старики, наверное, уже умерли, но их дети знают об этом долге. Ты можешь позвонить один раз, и только в крайнем случае. Будь с ними честным, расскажи правду — и они тебе помогут.
Сейчас как раз был тот случай. Я позвонил.
Выслушали, взяли адрес, сказали ждать. Через несколько дней приехала на машине симпатичная женщина еврейской национальности, моих примерно лет. Я не ожидал, ходил по двору босиком и в трусах. Познакомились. Она посмотрела, как я живу, и сказала:
— Чего вы хотите? Помочь несложно. Двести долларов, чтобы покрыть долг, могу дать прямо сейчас.
Я говорю:
— Если можете — дайте прямо сейчас.
Она достала из сумки двести баксов двумя бумажками и сказала:
— Теперь наша семья может считаться в расчёте с вашей.
Я говорю:
— Наша семья — только я. Я с вами в расчёте. А что вообще за долг?
— Не знаю, — сказала она, — но что-то весьма значительное.
Я засмеялся:
— Так дайте мне ещё двести.
— Я дам вам тысячу, — сказала она, — но ваши проблемы это не решит. Нужно в принципе менять жизнь.
Я, как дурак, спросил:
— Как?
— Женитесь на мне.
— Мне на вас жениться?
— Да.
— Вы всё обо мне знаете и согласны выйти за меня замуж?
— Согласна.
— Вам-то зачем это нужно?
Она говорит:
— Я разведёнка. У меня ребёнок. Хочу уехать в Израиль, но родители одну меня не отпустят. Отец — богатый, влиятельный человек, его волю обойти не могу. Мне нужен мужчина, муж, который поедет со мной. Предлагаю сделку. Все расходы беру на себя.
Я спрашиваю:
— Вашим мужем я буду фиктивно или по-настоящему?
Она говорит:
— Пока в Минске будем жить — по-настоящему. Родителей обмануть не получится. А в Израиле — как захотите. Но образ жизни придётся поменять.
— В смысле, поменять образ жизни?
— Бросить пить, соблюдать гигиену тела, учить иврит и английский.
Я согласился.
А через три месяца, когда начали оформлять документы в ОВИРе, она сказала, что беременна. Но если хочу — можно всё исправить, пока позволяет срок. Я сказал, что ничего исправлять не нужно. Пусть будет, как оно есть