Агнцы

               

     пьеса для театра и кино               



                Действующие лица:

Антонина Соснович, немолодая, с возрастом располневшая, женщина

Николай Соснович, её муж

Егор Гаврилов, их сосед, «работяга»

Старуха Нинель, сталинистка в коричневой водолазке, с грозным и решительным  взором

Томас, расклейщик афиш. Стареющий юноша неимоверных размеров. Говорит с прибалтийским акцентом

Аркадий Шизин, сосед Томаса по коммунальной квартире, с выпученными глазами. Всегда одет в кепку-жокейку, френч, короткие брюки. Никогда не выпускает из рук дипломат

Царёв, бывший дрессировщик свирепых хищников


     Действие происходит бабьим летом 1998 года.
 


Картина 1.

    Во дворе дома. Бетонные плиты, поросшие полынью и лопухами, ржавые «ракушки», качели. Тишина.               
      На табуретке, у подъезда пятиэтажки, сидит женщина в полинявшем халате, плачет. Вокруг неё собрались сочувствующие соседи. Еле слышны их голоса: «Ничего, Тоня…ты надейся…авось обойдётся…» и т. д.

Антонина (в платок). За что?.. Коленька, ну почему нам такое?..
Гаврилов (гладя Антонину по голове). Знаете, я, буквально, за минуту до этого бегал в аптеку посмотреть йода или ваты… Вернулся, стали считать у кого сколько выходит долларов…Вдруг – порыв ветра! Всё закружилось вокруг!.. Прямо вихрь!..
Антонина (запричитала). Ой, соседушки вы мои…Ой, что же это деется?!.. Да когда же это кончится?..
Гаврилов (быстро подсунув ей стакан с водой). И ведь ни с кого ж не спросишь! А сколько теперь всего покупать придётся!.. Ой Тоня, Тоня… (прижал её к груди)

     Антонина подавилась водой, закашляла. Егор заботливо постучал ей по спине.

Гаврилов. Ну вот, слышу, над головой как завизжит что-то, страшно так!.. Я в сторону, не раздумывая!.. Глядь вверх… Ба! Буква «А» от рекламы валится вниз! Здоровенная махина! Я ору: «Коля!..» А Колька так глянул на меня, потом руки раскинул, как крылья: «Хана нам, Гаврила…» Только и успел крикнуть.
Нинель. Вот, сволота! Расстреливать их надо! Промедление смерти подобно.
Шизин. Но это же несчастный случай, так сказать - судьба.
Нинель. Слушай ты… замолчи! Или я тебе сейчас всю твою рожу протокольную расквашу! У людей горе, а ты дискутируешь тут… Надо было им лучше буквы свои поганые крепить! А то сделают кое-как, на скорую руку, лишь бы быстрее начать спекулировать направо и налево… Ничего, скоро доспекулируются!..
Антонина (всхлипывая). Гаврила, что ж ты кошелёк у него не забрал? А?
Гаврилов. Да разве я знал, что так произойдёт?.. А после и не до этого стало… Хорошо, что хоть немного было, если…
Антонина (встав). Да как немного?! Как немного?!! Его-о-оор!.. (заревела) Все наши денежки, последние… наши с Коленькой…

                Пауза.

Гаврилов. Что-то Томас молчит. Пойду сам попробую до них дозвониться. (уходит)
Шизин. Простите, а что же милиция?
Нинель. Что «милиция»?!! Не смешите меня, господин Шизин! Тут каждый день сотнями живьём в землю закапывают и никакая милиция следов найти не может! Да и не ищет! Не искала и не будет искать! Конченая страна!!!
Шизин (тайком от старухи). Антонина, правда, что милиция-то сказала?
Антонина. Ничего не сказала. Постояла, посмотрела, как Коленьку моего санитары за ноги из-под буквы вытащили и уехала.

        В открытом окне второго этажа появилась фигура Царёва.

Царёв (во всё горло). Тонь! Антонина! По ящику, в «Новостях» сегодняшнюю трагедию показывают! Слушайте!

        Царёв делает звук телевизора на всю мощь. Все встают, смотрят на Царёва, слушают голос диктора: «… по счастью, кроме женщины без определённого места жительства, никто не пострадал. Сейчас возле пункта обмена валюты на бульваре Фабрициуса ведутся восстановительные работы».

Царёв (в окне). Ничего не понимаю? Какая женщина?! Это же Николай наш был!..

         Антонина садится, начинает тихонько подвывать.

Нинель (Царёву). Дезинформация, мать вашу! Подтасовка фактов!.. Вот она – свобода слова! Ложь, чистой воды! (окружающим) Вы этого хотели? Вот и добились! Теперь радуйтесь! (Шизину) Что вылупился как баран на новые ворота? (кулаком в нос) Вот тебе! (уходит, маршируя) «Пусть ярость благородная вскипает как волна…»

          Шизин поднимает выпавший из рук дипломат и поправляет очки.

Царёв. Нечего её звать сюда больше! Она здесь всех поубивает.

          Появляется Егор Гаврилов.

Гаврилов. Ну вот, дозвонился… Состояние тяжёлое, но есть надежда. Я, правда, не с самим доктором говорил, а с уборщицей из приёмного отделения… Значит, завтра надо будет позвонить вот по этому номеру (протянул Антонине клочок газеты) и узнать, когда можно будет переговорить с его доктором.

         Вдали появляется старуха Нинель.

Нинель. Что? (кричит) Жив бедолага? Ну в больнице его уж точно угробят! Сто процентов! Зарежут и на органы продадут. Попомните моё слово! (исчезает)

         Все расходятся по своим квартирам. Из окна циркача продолжают доноситься звуки «последних новостей».


Картина 2.

   Квартира Сосновичей. Входит Гаврилов, он ведёт под руку Антонину.

Антонина. Ой, не знаю, что и думать… В стране такое творится, а тут ещё Николая моего угораздило.
Гаврилов. Да, приплыли! Хорошо хоть я свои гроши поменял. Чем смогу, Тоня, тем и помогу.
Антонина. На тебя одна надежда, Егор. Ты уж не оставляй нас. У маня у самой всё здоровье подорвано в этом овощном, ноги еле ходят…
Гаврилов. Да как же я смогу? Вы мне, Тоня, как родные. Пятый год вместе, через стеночку живём. А тем более теперь, когда в стране хаос, зима грядёт, того и гляди жрать нечего будет…
Антонина (заплакала). Что ни говори, а не могу я спокойно об этой больнице думать. Не могу! А вдруг и вправду зарежут Кольку?
Гаврилов (обнимая её). Да брось ты, Тоня! Она же сумасшедшая. Начиталась своих листовок…Старая карга!
Антонина. А как же дед Герасим, муж почтальонши покойной? Говорили в больнице лежит с воспалением, а в апреле мальчишки нашли его в пруду без рук, без ног. И из трёхкомнатной его сделали офис с решётками на окнах! Коммерсанты чёртовы! Они там, говорят, притон устроили с наркотиками и проститутками – вот и вся коммерция!
Гаврилов. Ничего, ничего, Тонечка, успокойся. Всё хорошо будет, вот увидишь. А вообще, повезло твоему Коляну. Если б не «А», а «Б» на него грохнулась, лежал бы он сейчас не в реанимации, а в морге.
Антонина. Ой, типун тебе на язык!..
Гаврилов. Так и есть. Я посмотрел, там профиль на конструкции в два раза толще.
Антонина. Эх, жизнь наша… Мечешься, мечешься как белка в колесе, а тут тебе – хрясь по черепу и привет!..
Гаврилов. Да уж, судьба…
Антонина. Тебе тоже, Егор не особо везёт. Седой уже, а всё никак не женишься. И квартира есть и работа…
Гаврилов (хмыкнув). Такую, как ты ищу.

         Антонина долго смотрит в глаза Егору, потом решительно подходит к выключателю и гасит свет. В темноте слышны шорохи, удары, что-то бьётся и падает.
                Пауза.

     Включается ночник. Одна штора с окна сорвана, на полу валяются газеты, какие-то тряпки. На кровати лежат Гаврилов и Антонина (вся растрёпана), Егор курит.

Гаврилов. Тоня… (молчит, курит) Тонь, ты что опять плачешь что ли?
Антонина. Ты же у меня четвёртый, Егор, понимаешь?..
Гаврилов. В смысле, ну… этого самого...? «Ля мур»?
Антонина. Нет, Егор, тут скорее в смысле «тужур» … Была у меня семья: муж - лейтенант, ребёнок - сынишка… Мы тогда в Киеве жили. Мне - двадцать один, муж немного постарше. Любил он меня сильно, даже чересчур, ко всем ревновал, каждый день скандалы устраивал, истерики. Знаешь, как бывает: «Зачем этому улыбалась? Почему такую юбку надела короткую?! Почему на работе задержалась?..» Когда уезжал в командировки или на сборы, просил кого-нибудь присматривать за мной и сам звонил по пять раз на дню, проверял. Когда возвращался, допросы устраивал… В общем измучил меня своей ревностью. А я тогда на мясокомбинате работала, приёмщицей, хорошенькая такая была, тоненькая, ножки стройные… И познакомилась там с одним парнем, он из Москвы вагоны рефрижераторные сопровождал, почти каждую неделю виделись с ним. Такой весёлый был, дурашливый, на артиста Бюль-Бюля Оглы чем-то похож. Тоже песни мне пел разные. Я прям радовалась, когда его видела… Вот и завертелась у нас эта самая «ля мур». Он приезжает - я сразу к нему, в рефрижератор, вечером – домой, к мужу да к сыну бегу. Так полгода бегала туда-сюда. А однажды, напоил меня мой артист портвейном, там у них у кого-то день рождения был… В общем проснулась я под стук колёс, когда уже Брянск проехали…
                Пауза.

Гаврилов. У меня под Брянском тётка живёт, в Дядьково…
Антонина. Вернулась я в Киев через неделю. Муж сразу на развод подал, лишили меня родительских прав. Сына муж себе забрал, строго-настрого запретил мне с ним видеться. Сказал: «Узнаю, тварь, уничтожу». Я уехала с Украины. Сначала писала сыну, телеграммы посылала на день рождения, открытки на новый год - всё без ответа. Потом перестала.
Гаврилов. А с этим Бюль -Бюлем чего?
Антонина. Ничего, он обычным придурком оказался, смылся куда-то, когда я в Москву приехала… Хорошо, что Николая вот повстречала, худо – бедно, а уже пятнадцать годочков живём…
Гаврилов. А сын?
Антонина. Не знаю…
                Пауза.

Видишь, какая я…

        Гаврилов глубоко вздохнул, затушил папиросу, встал с кровати, ушёл на кухню, вернулся обратно.

Гаврилов. У тебя там кран течёт, надо починить... Я вчера при всех не хотел говорить… Этот Томас, он ненормальный, по-моему. Какие-то резиновые сапоги, фартук, сумка, афиши, ведро с клеем, кисти, борода… Тфу! Зря мы его послали сопровождать Николая в реанимацию. Знаешь, что он там учинил? Мне уборщица сказала… Он в туалете закрылся со всеми своими причиндалами и не выходил час целый. Она его выгонять, ей толчок мыть надо после смены, а он ни в какую. «Не выйду» говорит и всё тут! Шизик… Ну, уборщица пошла, санитарам нажаловалась, так они его на улицу выволокли и морду набили.
Антонина. Ужас! Может у него понос был?
Гаврилов. Ага, знаем мы этот понос… Тридцать лет, а всё с маменькой живёт…

                Пауза.

Ладно, пойду я.
Антонина. Подожди. (медленно, шёпотом) Знаешь, хороший ты мужик, Егор, надёжный…
 
      Антонина выключает ночник. Снова - шорохи, вздохи, удары, что-то бьётся, падает и т.д.


 Картина 3.

      Бульвар, недалеко от их дома. Раннее утро. Томас расклеивает афиши на стенды, на афишах изображены полуголые певицы.
      Егор Гаврилов тащит пятидесятикилограммовый мешок с сахаром, пыхтит, увидев Томаса, направляется к нему.

Гаврилов. Как спалось, работничек?
Томас (продолжая работать). Хорошо.
Гаврилов. А вот нам… всем не хорошо, херово нам спалось! Куда же ты пропал? Мы ждём, ждём все, когда же Томас позвонит? Всю ноченьку не смыкаем очиньки, а ему, видите ли, «хорошо спалось»!
Томас. Меня не пустили туда, сказали, что не родственникам не положено. Только родственники могут и то…
Гаврилов. Да тебя не только в больницу, тебя даже из преисподней вышвырнут! Ты же посмотри на себя! На кого ты похож?! Мамонт!.. Ничего тебе доверить нельзя! И не надо мне тут трындеть, что тебя мол не пустили!.. Не надо! Я звонил, тебя выгнали оттуда с позором!.. Это что же подумают о бедном Николае?!! Кто приехал его сопровождать?! Какой-то…
Томас (перебив). Неправда! Они все были пьяные! И врач, и врачиха!.. Они «гудели», когда мы примчались на скорой! А санитары сразу стали требовать с меня баксы, иначе не будут его реанимировать.
Гаврилов (твёрдо). Я разговаривал с сестрой милосердия, она всё про тебя рассказала!
Томас. Заткни свой рот!
Гаврилов. Ещё чего! Что ты там, в туалете делал? А? Со своими картинками? С этими шлюхами?!! (плюёт на афишу)
Томас (отпрянув). Ma tapan su!!! («убью» по-эстонски)

    Томас ударяет своим ведром Егора по голове. Клей заливает ему всё лицо. Томас снова бьёт кулаком в зубы, Егор валится на мешок.

Томас (плача). Я отомщу тебе, сволочь! Я всё знаю! Знаю где ты ночевал и с кем!.. Что, совсем «обезумели от горя»?

    Гаврилов ничего не видит, пытается оттереть глаза от клея, но только размазывает кровь по лицу и волосам. Из кустов показалась старуха Нинель с красным бантом на груди.

Нинель (ликуя). Вот оно! Начинается! Давай! Отпусти ему грехи, мой лесной брат! Будет знать за кого голосовать ходить, падла!.. Окрась его багрянцем! (Томас продолжает лупить Гаврилова) Да здравствует интернационал!!! Да здравствует великая Эстония!!!

    Томас останавливается, замечает старуху, хватает свои вещи и скрывается в кустах. Нинель встаёт возле поверженного Егора.

Нинель (прохожим). Вот, граждане, посмотрите сюда! Видите этого человека? Видите, как он жалок, отвратителен, какая у него рожа! Он хочет всего: сахару, долларов, власти, райских кущ!.. Но он не получит ничего, никогда!.. А почему? А потому, что он никто! Он жадный, корыстолюбивый раб!!! Плебей!!!Такой же, как и все вы! Вы все мрази! Черви навозные!.. Конченая страна! Даже чудо!.. Даже чудо не спасёт Россию от рабства! (уходя) Америка! Америка!!!
Гаврилов (хрипит). Удавить тебя мало, старая ведьма…


Картина 4.

Квартира Сосновичей. Антонина стоит, разговаривает по телефону.

Антонина. Скажите, пожалуйста, с доктором Славновым я могу поговорить? По поводу вчерашнего пострадавшего? Соснович Николай…Нет, Соснович! Что? Соснович!!! Николай…(пауза) Как «не поступал»? Николай Соснович, бульвар Фабрициуса… У вас он, в реанимации. (садится) Хорошо, я подожду.

                Пауза.

     Антонина сидит, ждёт кого-то на другом конце провода. Вдруг, увидела на стене, то ли муху, то ли таракана, хлопнула с размаху ладонью, тапком отшвырнула в сторону.

Антонина. Алё, здравствуйте, я жена Николая Сосновича, он к вам поступил вчера, неотложкой… Его должен был оперировать доктор Славнов…

                Пауза. Антонина медленно встаёт.
 
Не оперировали? Кто это говорит? Мне нужен доктор Славнов!.. А когда он будет? Через два дня?.. (в отчаянии) Ну хоть кто-нибудь может мне сказать, что с моим мужем? (в сторону) Херня какая! (кричит в трубку) Николаем Сосновичем! Чёрт бы вас подрал! Я не ору, женщина… (заплакала) Переведён? В девятое отделение? А подъехать я могу сегодня? Нет? Да. (пауза) Хорошо… Спасибо. До свидания.
 
 Тихо плачет, утирая слёзы подолом халата. Незаметно входит Аркадий Шизин.

Шизин. У вас там дверь не заперта…

           Антонина продолжает плакать, жестом приглашая присесть гостя. Шизин, как всегда, с дипломатом.

Шизин. Плохие новости?
Антонина. Перелом ключицы и небольшая травма черепа. Его спасло чудо.
Шизин. Ну, хорошо… Состояние вне опасности? (глаза его бегают по всей комнате)
Антонина. Да, уже завтра его выпишут домой, только… (умоляюще взглянув на Шизина) Только сказали заплатить четыреста долларов за всё про всё… Вот так. (кладёт трубку на телефон)
Шизин (ещё больше выпучив глаза). Четыреста?
Антонина. Четыреста долларов! Больница на самофинансировании, у государства больше денег нет… Да разве ж я знала? Стала бы с ними связываться! После них ещё две неотложки приезжали… и одна из морга… Ну что нам теперь делать? Это не скорая помощь, это рэкет! Настоящая мафия!
Шизин (тяжело вздохнул). Да-а… Что-нибудь придумаем. (затарабанил пальцами по дипломату)
Антонина. Сейчас по всем знакомым идти занимать… (закачала головой) Вот ты, ты всегда такой спокойный, скрытный… Никогда ни с кем не поделишься как ты выживаешь, как справляешься с этой каторгой? На что ты живёшь? Ведь ты же не торгуешь, не воруешь…Или воруешь?
Шизин. Я работаю, как и все.
Антонина. Ну и сколько получаешь?
Шизин. Оклад – триста тридцать четыре рубля, правда уже давно на платили, задерживают…
Антонина. Когда последний раз выдавали-то?
Шизин (опустив глаза). Два года назад.
Антонина. Два года???
Шизин. Плюс ещё пенсия по инвалидности, у меня же Базетка и ещё… там кое-что… Но пенсию нам платят исправно, пока.
Антонина (вставая). Ох…Давай хоть чаю попьём.

       Антонина приносит с кухни электрочайник, ставит на стол, включает. Пока она ходила, Шизин украдкой залез рукой в сахарницу и спрятал за щеку один кусочек.

Антонина. Аркадий, может одолжишь, сколько можешь, по-соседски, для Коли моего? А как у нас всё наладится – сразу же тебе первому… Хоть в рублях, хоть в долларах…
Шизин. Да я, конечно, дал бы, так сказать…но у меня нет ни одного доллара. Вот… (достал из кармана своего френча бумажку) Вот, видите, сегодня утром получил повестку из военкомата. Работу пришлось пропустить, чтобы пройти медкомиссию… Посылают на сборы.
Антонина. Какие сборы, ты же инвалид?
Шизин. А я сам напросился. У них всё равно недобор… И, потом, там еда, режим, свежий воздух. Месяца три хоть не буду думать о том, что покушать и как согреться.
Антонина. Ой, не спроста всё это: кризис, инфляция, военные сборы…Вчера вот опять дом взорвался, в центре уже…

                Пауза.

Шизин (убрал повестку). Мне терять нечего.
Антонина. Ну ты заходи завтра проститься и Колю привезём из больницы.
            Из коридора доносится шум. Это вошёл Гаврилов.
Гаврилов (из прихожей). Тонь, ты одна?
Антонина. Шизин Аркадий у меня.
Гаврилов. Я вам песку сахарного принёс.

    Антонина пошла в коридор, Шизин стал заваривать чай, быстро запихивая в рот всё, что было не столе: баранки, сахар, сухари…

Антонина (в коридоре). Ой, батюшки! Да как же ты дотащил?!
Гаврилов. Как, как… На горбу, вспотел негр.
Антонина. А в чём это всё? Никак кровь, Егор?! Что произошло-то?
Гаврилов. Да ничего…

       Входит Егор весь перепачканный кровью, клеем, с синяками и опухшей нижней губой.

Антонина. Это кто тебя так?
Гаврилов. Аа… На оптовом рынке подрался, пенсионера-ветерана защищал. Там за яйцами очередь была… Торговали, торговали, потом – бац! Стоп машина! Меняют ценники, мол доллар подскочил… И как раз перед папашей! Он скандалить, а его охранники взяли за руки, за ноги и в кучу, куда пустые коробки и всякое дерьмо сваливают. Тут я не выдержал и на них полетел: «Что ж вы, сволочи, делаете?!..» А охрана – баркашовцы! Чёрные рубахи, кованые сапоги, ремни, свастики!.. Отмудохали меня…Ну ты сама видишь.

   Шизин, с полным ртом, вытаращил на него глаза, тот проходит к раковине, умывается.

Гаврилов. Что, Шизин, «хорошее начало рабочего дня»?

         Шизин задёргался, завертел глазами по сторонам.

Гаврилов. Сливайте, как говорится, воду, тушите свет. Подкатились мы к самому краешку… Как там Николай?
Антонина. С Николаем-то всё в порядке, а вот мне нужно будет заплатить за реанимацию и операцию четыре сотни.
Гаврилов. Рублей?
Антонина. Долларов!
Гаврилов (посмотрев на Шизина). Сколько???
Антонина. Четыреста американских долларов! А у нас их нету!
Гаврилов. Да это же разбой!  Тоня, ты понимаешь, что это противозаконно! Это вымогательство!!! (засопел как бык) Зла не хватает!.. Так, а если не платить, что будет? Они сказали? Что они сделают?!
Антонина. Нет, не сказали, но это официально, Егор. Государство теперь, их не финансирует и они вынуждены сами выкручиваться. Кризис… Это всё официально, законно… Против закона не пойдёшь.
Гаврилов. Ну… уж! Я не знаю… (замотал головой)
Шизин. Да, мы теперь тоже на самоокупаемости, а какая самоокупаемость у НИИ? Ноль целых, ноль десятых!  Вот и приходится всем бегать, объявления по столбам да по заборам расклевать.
Гаврилов. Какие объявления?
Шизин. Да, всякие. «Продам участок» или «Купим волосы»…  Что дадут, то и клеим.

                Пауза.
               
Антонина. Егор.
Гаврилов. Что?
Антонина. Ты не поможешь?
Гаврилов. Тоня! Я уже три месяца не получаю зарплаты! Хожу как идиот на эту фабрику чулочную, а зарплаты – хренушки! Если бы не рынок, я бы давно подох с голоду!.. А ведь ещё надо матери в деревню чего-то отослать в Челябинскую область… (Шизин незаметно исчезает) Нет, да, у меня есть какая-то сумма, но… четыреста долларов!!!  Это уму не постижимо!
Антонина. Егор, помоги мне! Я для тебя всё сделаю! Всё, что захочешь! Прошу тебя! Будь милосерден, Егорушка! Я тебя умаляю!!! Я всё для тебя!.. (и т.д. и т.п.)


Картина 5.

    Снова квартира Сосновичей. Антонина - в лучшем своём наряде, Шизин - с здоровенным рюкзаком и дипломатом, Царёв - в брюках от цирковой униформы. Они сидят за накрытым столом.

Антонина. Что бы я без вас делала? Спасибо, друзья! Спасибо за поддержку, низкий поклон вам. (встаёт и кланяется, как в кино)
Шизин (жадно вгрызаясь в яблоко). Пожалуйста.
Царёв (Шизину). Тебе к какому часу на призывной?
Шизин. Через полтора часа примерно… К восьми.
Царёв. Что-то они долго из больницы едут? Тут от Трикотажки рукой подать…Да… Машину даже дали! В наше-то время…
Антонина. Что вы хотите? За четыреста долларов-то!
Царёв. Похоронить и то дешевле! Ха-ха-ха! (полез за папиросами в карман)

    Звонок в дверь. Антонина побежала открывать, Царёв встал покурить к балконной двери, Шизин заёрзал на табуретке, озираясь по сторонам.

Антонина. Кто там?
Голос за дверью. Это я, Шизин у вас?
 Антонина (вернувшись в комнату). Томас пришёл. (Шизину) К тебе, а Гаврилов просил не пускать «этого шизика». (Шизин подпрыгнул на стуле)
Царёв. Ну и не пускай.
Антонина. Не хорошо как-то, он же проститься пришёл с Аркадием…
Царёв. Значит пусти, в конце концов мы его все знаем, ничего дурного он не сделает. Парень как парень, хоть и «с приветом». Ха-ха-ха!
Антонина. Нашёл над чем смеяться. (уходит отрывать дверь) Входи, здесь он, снимай свои сапожки и проходи… да прям так, без тапочек, пол чистый.

    Томас входит в комнату, медленно снимает вязаную шапку, сумку с афишами и ведро ставит на пол у стены, потом садится на диван. Входит Антонина.

Антонина (Томасу). Ты помыл бы руки.

     Томас резко встаёт, извлекая из недр дивана зловещий гром пружин. Уходит в туалет.
                Пауза.

Царёв. Ну и амбре от него.
Шизин. Это от того, что он круглый год ходит в резиновых сапогах. У меня тоже такое бывает… осенью или весной…
Царёв. Я даже в цирке своём такого не нюхал!
Антонина. В вашем цирке ещё и не так воняет.
Царёв. Чего?? Там опилками пахнет! Знаете, запах какой! Особенно когда свежие привезут… Господи, да кому я рассказываю! Вы в цирке-то никогда не были…
Антонина. У нас тут свой цирк.
Царёв. У вас не цирк, а «уголок дедушки Дурова». Фу! Прямо хоть прищепку бери с балкона и нос затыкай!.. Давай, Аркаша, прощайся со своим соседом, по-быстрому и пусть чешет своих баб по бульвару расклеивать.
Антонина (подойдя к Царёву). Вы бы балкон-то открыли. Что толку, что вы здесь стоите? Весь дым в комнату идёт…
 
     Антонина сама открывает балконную дверь, смотрит на улицу.
 
Душно сегодня… (напевает) «Клёны выкрасили город колдовским каким-то цветом: это снова, это снова бабье лето, бабье лето…»
Царёв. (улыбнувшись) А я раньше думал, что там поют: «Папилетта, Папилетта…». Думал это девушку так зовут, по-иностранному…
Антонина. (Царёву) Я всё забываю поблагодарить вас за ваши пятьдесят долларов…Вы просто спасли меня и Николая… Прям в последний момент… Как только у нас появится первая…
Царёв (великодушно). Можете на торопиться, я подожду (выбросил бычок на улицу). А вот и они подъехали! Иди, открывай.

          Антонина побежала в прихожую, поправляя причёску.

Царёв (Шизину на ухо). Какой круп у неё! Эх… Как у антилопы!

      Слышно, как открывается дверь, шум, голос Гаврилова: «Левее! Правее! Прошел. Так, так… заходи сзади…» и прочее, будто вносят новую мебель.
       Появляется Николай Соснович, похожий на мумию в пиджаке. Сквозь узкую щель бинтов на голове видны два озорных глаза.  Беззубая улыбка и гипс на правой руке.
                Пауза.

   Все стоят, молчат.

Царёв (раскрыв объятия). Ну, Николай, поздравляю! Ты теперь сто лет жить будешь!

   Из-за спины Николая выскочил Гаврилов и остановился возле балкона, за ним Антонина.

Гаврилов (шепотом и жестами). Идите все сюда! Значит, его состояние, как бы это понятнее… не совсем обычное. Последствия потрясения, которое он испытал… сотрясение мозга, физическая и моральная травма… значит, всё это оказалось таковым, что Николай теперь находится в состоянии… ээ… чёрт, как же мне доктор это назвал?.. ну…
Царёв. Да ты не нукай, говори, как есть.
Гаврилов. Короче, чокнулся он. 
Царёв. Навсегда или на время?
Гаврилов. Это никто сказать не может. Целый консилиум сегодня собирали, был профессор какой-то, армянин, самый у них главный по таким травмам и всё без толку… Вот, Антонина, мне дали таблетки, вернее продали… Скоты! Девятнадцать долларов! И сдачи у них нету!.. Доллары, доллары… Всюду доллары! Когда же эта Америка лопнет от своих долларов проклятых!!!

     Николай продолжает стоять как памятник.

Эти таблетки (показывает баночку) нужно давать ему по одной, через каждые четыре часа, а в моменты обострения, то бишь, когда начнётся у него припадок…
Антонина. Ах! (укусила кулак)
Гаврилов. Может и не начнётся, это же я пересказываю показания к применению… На всякий случай… На, держи, Тоня, не потеряй эту бумажку.
Царёв. Так тут всё по-китайски.
Гаврилов. На другой стороне этот армянин на русском всё подробно написал.
Царёв (посмотрев с другой стороны). Тут вообще - хрен знает что, какие-то каракули!
Гаврилов. Очки носить надо!
Царёв. Чего? У меня зрение – сто процентов!
Гаврилов. Слушай, чего ты свой нос суёшь, куда не надо? Ты что ли ухаживать за ним будешь?               
Царёв. Да иди ты!.. Тоже мне, «мать Тереза» …

                Пауза.

Антонина. А если кончатся таблетки?
Гаврилов. Не знаю, Тоня… Врач сказал, что он сам не знает где их можно достать и никто сейчас не знает об этом. (бросив взгляд на Николая) За ним теперь уход нужен как… как за ребёнком.
Царёв. Он что и не говорит?
Гаврилов. Не знаю, пока ехали в машине, молчал всю дорогу. Да, врачи предупредили, чтобы мы поменьше, как-бы, обращали на него внимания. Ясно?
Антонина. Ясно. Включите телевизор.

      Она принялась аккуратно усаживать мужа за стол, Шизин стал ей помогать. Что-то разбилось, что-то пролилось, Николай несколько раз чуть не упал.
      Царёв включил телевизор, хочет что-нибудь найти, «повеселей», но, как назло, по всем каналам – программа «Время – деньги», когда под спокойную музыку, в течении трёх часов показывают текущий курс обмена валют.
      В туалете зашумел унитаз, все замерли.

Гаврилов. Кто там?
Антонина. Так это Томас… Пришёл проститься…
Гаврилов. В смысле «проститься»?
Антонина. Ну, сегодня же нашего соседа (обнимает Шизина за плечи) призывают на военные сборы.

     Царёв открыл бутылку водки и стал разливать всем по рюмкам.

По этому поводу я предлагаю выпить за то, чтобы там ему, в армии, было хорошо, и чтобы он не забывал нас, своих соседей.
Царёв. Да какая там армия?.. Сборы! Ну, да ладно, «пишите письма»…
Антонина. И ещё я хочу выпить за то, чтобы у нас в стране, наконец, всё наладилось, чтобы… (заплакала и стала скорее пить водку)

    Все выпивают, закусывают молча и стараясь не обращать внимания на Николая. Гаврилов сразу наливает всем ещё по одной.

Гаврилов (вполголоса). Я хочу поднять тост за… сами понимаете за кого. В больнице мне сказали, что таким он сделался не от того, что ему на башку рухнула какая-то буква «А», и не такое падало нам на головы!!! (внезапно долбанул кулаком по столу, все аж подпрыгнули)
Антонина. Егор! Ты придурок?
Гаврилов. Простите.
Антонина. Думать же надо!
Гаврилов. Ладно… Я говорю, не от того, что что-то там свалилось… это всё - ерунда! А от того, что не выдержал Коля, друг ты мой, товарищ… (вытер слезу) не вынес ты этих «сюрпризов», которые, в очередной раз, преподнесло нам наше «любимое» правительство! Дай им всем такого же «счастья», шкурам продажным!

     Все молча пьют, закусывают.

Антонина. Ешьте, ешьте… Вот попробуйте торт печёночный.
Гаврилов. О, это из моей печёнки, что ли?
Антонина (улыбнувшись каламбуру) Ну да… режь, накладывай... Коленька, тебе положить кусочек? Печёночного торта?

         Николай сидит, молчит, куда-то вдаль уставился, будто нет никого вокруг. Царёв делает телевизор погромче. Все уставились в экран.

Голос в «Новостях». «Сегодня на базе военно-морского флота «Смолистый» Кольского полуострова матрос-срочник, проходящий службу на атомной подводной лодке «Свияга», застрелил семь сослуживцев и тяжело ранил боцмана, а затем скрылся в торпедном отсеке. Несмотря на многочасовые переговоры с участием психолога и просьб сдаться, он не только не сдался, но и пригрозил взорвать одну из торпед, находящуюся в отсеке атомной субмарины».

Царёв. Во, что творят, сволочи!..
Антонина. Ой, не дай Бог рванёт!

                Шизин шмыгает носом, вытирает слёзы.

Царёв. Ты что, воин, раскис? А? (толкнул его локтем в бок) Передумал родину идти защищать?
Шизин. Я не знаю… Это всё похоже на какой-то дурной сон… Вся моя жизнь – кошмар, сплошная череда чёрных жирных полос… то тут, то там… Будто змеи вокруг меня ползают и ждут своего часа… Годы!.. (он весь дрожит) Я не ощущаю времени, оно остановилось. Десять лет назад, двадцать лет вперёд… Куда всё исчезло? Кто нас заколдовал? Какая Баба-Яга, костяная нога?..
Цапрёв. Не Баба-Яга, а Кашпировский…
Шизин. Месяц, год, секунда, миг не имеют никакого отличия!.. Семьдесят третий год, восьмидесятый, семьдесят шестой, пятый, девяносто пятый… (встал) А я тут, я никуда не иду! Я тут, в той же одежде, с тем же дипломатом (прижал его к груди), в тех же очках… Здесь, в этом чемодане, самое большое проклятие этого мира, моя трагикомедия!.. (он вдруг закатился смехом, подавился и закашлял)
Антонина. Даете ему попить!
 
             Царёв подал Шизину стакан с водой.

Шизин. Спасибо. (выпивает) Здесь всё! (кладёт дипломат на стол) Яд, способный отравить всё живое, и противоядие! Ящик Пандоры! Окошко в ад! То, что никому невозможно осознать! Ни одному человеку во всей вселенной! Ужас Млечного пути и Альфа Центавры! Это единственное, что у меня есть! Всё!!! (открывает)

    Дипломат доверху забит ярко-красными пачками новеньких советских червонцев.
 
                Пауза.
 
Николай (взревев как раненый зверь). Ээээээ!!! (потянул руки к дипломату) Ииииии!!!
Антонина. Закрой! Закрой сейчас же!
Николай (застучал коленями по столешнице). Ээээээ! Оооооо!!!
Царёв (во всю глотку). Закрой!!!
Шизин. Это всё!.. Случилось! Простите меня, простите!..
Николай (встал). У-аааааа! У-ааааааа!!! (замахал гипсом как мечом)

    Гаврилов и Царёв набросились на дипломат, пытаясь его закрыть, но все деньги взлетели под потолок. Тысячи червонцев подхватил сквозняк! Николай прыгнул на стол, салаты полетели на стены, на мебель! Люстра рухнула с потолка, не выдержав удара гипсом…

Антонина (уворачиваясь от осколков). Помогите! Где таблетки???
Гаврилов (из-под Царёва). В серванте!
Николай. Ззз-ооооо!.. Зоррррря! (бьёт ногой по стёклам серванта) Кррррасота!!!
Шизин (размазывая червонцами слёзы и майонез) Мама! Мамочка, зачем ты меня родила на этот свет?!!
Николай. Зоря – заряница!!!
Царёв (пытаясь встать). Заканчивай, мужики!
Николай. Аааааа! (прыгает на Царёва) Загррррызу! (впивается ему в шею) Ты меня ограбил на даче! В Снегирях!!!
Царёв. В каких Снегирях???
Николай. В Апреле!
Царёв. Что ты несёшь, мразь!.. (завизжал) Мразь!.. Он укусил меня! Уберите психа!!! (пытается оттащить его от себя за бинты)
Антонина. Коля! Не трожь его! Таблетки!!!

    Антонина окровавленными руками лезет в сервант. Гаврилов опрокидывает стол.

Шизин. Кончилась жизнь! (получает от Гаврилова кувшином по зубам) Аааа!..
Гаврилов. Ага!.. Это всё вы!.. Евреи! (напрыгнув на Шизина) Христопродавцы! Сейчас я с тебя шкуру сдеру! (хочет стащить с него френч) Я понял к чему всё это!..
Николай. Красная рябина с винегретом!.. (лупит гипсам по головам) Угощайтесь! Не чурайтесь!
Антонина (тряся пустым пузырьком) Ой, батюшки! На помощь!!! Аааааа!

    У Николая из глаза брызнула кровь. С улицы на балкон лезет старуха Нинель.

Нинель (с диким гоготом). Вызывайте скорую! Вызывайте ментов! Суки драные!
Шизин (на коленях перед телевизором) Я ни в чём не виноват! Ты же знаешь меня уже тысячу лет!!! Антонина!..
Антонина. Коля, где твои таблетки? А где твой глаз?!! (пытается запихнуть ему пузырёк в глотку, Николай кусается)
Николай. Отравить меня решила!
Нинель. Катафалк - на всех!!! С музыкой!
Царёв (схватив Антонину за волосы). Где телефон? (тащит к выходу) Телефон где?!! Паскуда! ****ское отродье!!!
Шизин (цепляясь за ноги Царёва). Пощадите женщину! Мать пощадите!
Нинель. Где ты здесь видишь мать? Гнида ты недобитая!.. Всех матерей давно за валюту продали, а деньги пропили!!! (загорланила) «Вам пора и вам пора с винтиляторным заводом заключать договора!..» Сталина на вас нету!..

Гаврилов (душит Николая). Удавлю! В бараний рог сверну тварюгу!.. Ненавижу!

     Царёв, Антонина и Шизин падают на трюмо. Зеркала – в дребезги! Старуха Нинель на балконе подожгла наволочку. Гаврилов с Николаем катаются в грязи по полу. Повсюду кровь, жратва, водка, стёкла, червонцы.

Антонина. Егор!!! (визжит) Егоааааар!.. На помощь! Не трожь задницу, падла!!!
Шизин (хрипит). Мне уже нечего терять, ведь я всего лишь эмбрион! Старый зародыш, агнец…я…Я!..
Нинель. Ты…Ты родился в туалете, на обосранной газете!
Антонина. Насилуют! Милиция!!!
Царёв. Убери свои пакши!.. Чмо болотное!..
Нинель (размахивая огнём). «Мы на радость всем буржуям мировой пожар раздуем!..»

   Слышен вой воздушной тревоги. Появляется Томас с мешком сахарного песка над головой.
 
Томас. Ахтунг! Ахтунг!.. Вот она, ваша белая смерть пришла! Молись, русское быдло!!!
 
 (поёт фальцетом)

            «Gaudeamus igitur,
              Juvenes dum sumus!..

    Томас бросает мешок словно бомбу. Дикий вопль, скрежет и хруст костей, крики, взрывы, стрельба, рёв самолётов и карканье воронья.
Томас продолжает петь.
   
               … Post jucundam juventutem,
                Post molestam senectutem
                Nos habebit humus!

                Ubi sunt, qui ante nos
                In mundo fuere?
                Vadite ad superos,
                Transeas ad inferos,
                Hos si vis videre!

                Vita nostra brevis est,
                Brevi finietur.
                Venit mors velociter,
                Rapit nos atrociter,
                Nemini parcetur!» *





Картина 6.

      Во дворе дома никого из жильцов не видно, у подъезда стоит крышка гроба. Окно квартиры Царёва открыто нараспашку, там громко работает телевизор, идут «Новости».

Голос диктора. «…причиной тому послужили начавшиеся повсеместно погромы, возникшие на почве ряда непримиримых, национальных разногласий среди гражданского населения. В результате отдельных столкновений уже погибли десятки, сотни, ни в чём не повинных людей».

     Окно резко захлопывается. Тишина.



               

          * «Итак, будем веселиться
               Пока мы молоды!
               После приятной юности,
               После тягостной старости
               Нас возьмёт земля.
                Где те, которые раньше нас
                Жили в мире?
                Подите на небо,
                Перейдите в ад,
                Где они уже были.
                Жизнь наша коротка,
                Скоро она кончится.
                Смерть приходит быстро,
                Уносит нас безжалостно,
                Никому пощады не будет.»

            (Старинная студенческая песня)




               
                18.09.2020 года.