Грибы

Набиты кузовки,
Наполнены корзины.
Одни боровики
У доброй половины.
Уходим. За спиной —
Стеною лес недвижный,
Где день в красе земной
Сгорел скоропостижно.
                (Б.Л.Пастернак)

«Эй, мужик, чего несёшь?
Грибы. Где собрал-то?
Грэбы, грэбы отсэда!»
                (Из народного юмора)

          Живу в Западной Германии уже почти четверть века и, в силу преклонного возраста, вдаль от дома пешком не хожу, а если даже и хожу, то с роллатором — тележка такая о четырёх колёсах, созданная специально для облегчения ходьбы людям преклонного возраста. Очень, откровенно говоря, удобная штука, если без ступенек.
          На днях получил E-mail от старшего сына — несколько фотографий и небольшой текст о том, как они с компанией в выходной наведывались в близлежащий лес по грибы. Первые три часа ничего найти не смогли, но потом вдруг неожиданно натолкнулись на огромную грибницу, щедро одарившую терпеливых старателей. Соответствующие фотоматериалы убедительно подтверждали успешность “грибной охоты”. Я, честно признаюсь, позавидовал: когда-то, даже частенько, грешный, и “по грибы” хаживать тоже был не дурак.
          Россия — страна лесная, леса грибами да ягодами богаты зело, не исключая даже “вытоптанного” Подмосковья, правда там людей всё-таки намного больше. Разгар грибного сезона приходится на осень: сентябрь-октябрь, когда ещё не полностью уходит летнее тепло, но и осенние дожди поливают чаще. Вот в эту пору и нарождается “лесная братва” весело и дружно.
          Год 1952-ой был для меня сакраментальным. Весной вполне успешно завершил учёбу в средней школе-десятилетке, получив за особые успехи серебряную медаль (одна “четвёрка” по русскому языку и литературе). Пишу по-русски я и сейчас вполне грамотно, но в том году давать еврею золотую медаль “дурных было нема”. Однако и серебро дало возможность поступить без экзаменов в МЭИ (Московский Энергетический Институт), один из лучших ВУЗов страны, пройдя только собеседование. Всю подноготную этой процедуры излагать не стану — слишком нудно. Скажу только, что и там национальный вопрос свою роль сыграл. Откровенно говоря, антисемитизм в моей собственной судьбе на второй план отошёл только сейчас, когда я поселился в Германии, и дожил до девятого десятка. Однако, нет-нет да напомнит кто-нибудь, особо доброжелательный, о существовании пятого пункта.
          В вышеупомянутом 1952-ом году окружение ещё живого в ту пору Сталина “на полную катушку раскрутило” антисемитскую кампанию. В издаваемой ранее в Берлине “Еврейской газете” была как-то опубликована аналитическая статья, где кампания эта объяснялась стремлением Сталина отделить “коммунизм” от “интернационализма”. Последний при этом отождествлялся с сионизмом. Надо признать, что генералиссимусу с его окружением удалось это без особых усилий. Градус антисемитских настроений в России всегда был достаточно высок.
          О моём отце я писал и рассказывал неоднократно. Университетское образование, полученное в Европе, совершенное владение двумя иностранными языками, высочайший культурный уровень с одной стороны и, с другой — две мировые войны, пройденные в качестве военного врача на командных должностях, бои, ранения, контузии. И, как результат всего этого, в преклонном возрасте — жёсткая травля на национальной почве. Сердце не выдержало: два инфаркта и уход из жизни в разгаре развернувшегося в самом отвратительном виде “дела врачей”.
          Я помню как моего отца провожали в последний путь простые жители нашего двора в Москве. Сколько искреннего почтения и уважения исходило от них. Не помню почему, меня не было в тот траурный момент на кладбище, но впоследствии могила отца стала для меня самым посещаемым местом. Я учился в МЭИ неподалёку от этого кладбища, позже работал поблизости, и свою первую ведомственную квартиру тоже получил в тех краях. Это место для меня и сейчас — “родное пепелище”, с которым связано великое множество событий.
          А тогда, осенью 52-го, осталась мама с двумя детьми с непростой вдовьей судьбой один на один. По моему твёрдому убеждению, люди в те годы, были добрее сердечнее, обладая гораздо меньшим уровнем эгоизма. Маме помогали многие, особенно родственники из Ленинграда. Об этом я буду помнить всю мою жизнь. Осталось в людях, переживших страшную войну, это стремление к взаимопомощи, терпимость и снисходительность друг к другу. После смерти отца почувствовали мы это особенно остро.
          Когда отца не стало до начала моей учёбы в институте оставалось чуть больше месяца. Особенную помощь тогда оказала мне семья моего школьного приятеля Саши Мальцына. Главу той семьи звали Вениамином Ефимовичем. Несмотря на еврейское происхождение, возглавлял он крупный подмосковный совхоз неподалеку от города Подольска. Его авторитет по многим вопросам сомнений не вызывал и кое-какие возможности он имел.
          Мама Саши (русская женщина) обладала характером мягким, абсолютно уравновешенным, спокойным и бесконечно добросердечным. Была у Саши старшая сестра Неля, дева вполне миловидной наружности, но почему-то моё сердце оставалось к ней совершенно индифферентным, может быть, потому что в её облике в большей степени проявились семитские черты, а меня, чистопородного еврея, парадоксально сильно волновали голубоглазые славянские блондинки. А ещё жила с ними бабушка, мама сашиной мамы — маленькая, тихая, спокойная старушка. На лето её отправляли на дачу за Подольском, где коротала она это прекрасное время года. Дача эта представляла собой отнюдь не дворец, как нынешние, однако являлась по тем временам вполне благоустроенной и уютной.
          Всю неделю жила бабушка (к сожалению, имени её не могу вспомнить) одна. По выходным съезжалась вся семья — становилось шумно и весело.
          Именно туда, на эту дачу к бабушке любезно пригласили Мальцыны меня, подавленного внезапной потерей отца, для того, чтобы душа моя смогла преодолеть эту невыносимую боль невосполнимой утраты. Я приехал, поселился и пробыл там, помнится, две недели. Встречались мне в жизни такие старушки, общение с которыми напоминало поток свежей прозрачной студёной родниковой воды — давало необыкновенный заряд жизнелюбия. Одной из таких бабулек была наша соседка — горьковчанка Вера Ивановна (см. рассказ “Плёс”). А ещё бабушка моей первой жены Людмилы — Марина Алексеевна. Кубанская казачка характер имела твёрдый, с черкесскими вкраплениями, поэтому слушался я её беспрекословно, авторитет в хозяйстве признавал абсолютно; и в общем-то сосуществовали мы с ней (тоже на даче) дружно во взаимопонимании ещё и потому, что любила она Людмилу и наших детей беззаветно. А вот мальцынская бабушка, хотя и хуже её помню, была для меня в эти короткие две недели как добрая фея. Или, может быть, было это связано с моим особым положением и той целью, ради которой пригласили они меня к себе в гости.
          Осеннее солнце ещё достаточно согревало землю и вставало не так уж поздно, бабушка была на ногах спозаранку и стряпала нехитрый завтрак. Вскакивал и я. А уже часам к девяти отправлялся с лукошком в руке в лес на “грибную охоту”. Лес в тех местах был не густой, лиственный, солнечный и очень гостеприимный. Ориентиром для меня служили возвышавшиеся над кронами деревьев мачты воздушной линии электропередачи Кашира-Москва. Была эта ЛЭП не совсем обычная. В ней не три фазы, а всего лишь две, потому что ток по ней передавался не переменный, а постоянный. Тогда я об этом ничего не знал, а узнал позже, когда начал учиться в институте. Буквально на днях, мой старинный приятель, известный “высоковольтник” Михаил Давыдович Столяров поведал мне, что линию эту со всеми причиндалами вывезли после войны из Германии. Отечественная же электропередача постоянного тока Волгоград-Донбасс в СССР была построена значительно позже. Каково теперь состояние Каширской линии я не знаю, но тогда, в 1952-ом я очень успешно собирал в её окрестностях грибы.
          Оказавшись в лесу, я сразу решил, что на всякие там опята, лисички да сыроежки обращать внимания не стану. Мои амбиции сфокусировались на излучающих благородство подберёзовиках и подосиновиках, ну, и безусловно на белых. Кстати, здесь в Германии они называются “ШТАЙНПИЛЬЦ” — каменный гриб (по-моему, название вполне удачное). Не хотелось мне перед бабушкой в этом смысле “ударить в грязь лицом”. В будние дни грибников по лесу шлялось не много и, как правило, за три часа лукошко моё наполнялось до краёв. Но главное, израненная моя душа наполнялась покоем и каким-то светлым умиротворением, а печаль и тоску этот чудный подмосковный лес уносил прочь.
          Бабушка ждала меня дома в полной поварской готовности, и не успевал я вымыть руки, как она уже высыпала мою добычу, вымытую, очищенную и нарезанную, на жарко раскалённую сковородку. Аромат и вкус готового лакомства описывать не берусь — это выше моих скромных эпистолярных возможностей. Остальным членам семьи Мальциных о наших гурманских изысках мы особо не распространялись. Это был наш и только наш с бабушкой секрет. 
          Вот, собственно, и весь рассказ. Подумаешь, какая невидаль, — грибы! Но возвращался я в Москву обновлённый и вполне готовый продолжать жить дальше.
          Не прошло и года, как сашина бабушка из жизни тихо ушла. Отпевали её в одной из московских церквушек по православному обряду. Я стоял невдалеке от гроба, и хорошо запомнил ленточку на лбу усопшей. После похорон собрались у Мальцыных в их знаменитой комнате с огромным “венецианским” окном, которое хорошо видно с Яузского бульвара. Людей собралось много. Выпили “за упокой”, поговорили о бабушке, потом запели что-то старинное и не очень. Вскоре народ разгорячился выпитым и съеденным — и пошло бурное, безудержное веселье с песнями да плясками. Меня это несколько смутило и удивило. Я вспоминал о нашем с ней недолгом знакомстве и глубоком сближении душ. Очень хотелось, чтобы там во внеземном существовании, её душе было также хорошо, как было хорошо мне на даче с ней и подмосковными грибами.