Блатари веселятся

Говорят, народ, который терпит невыносимую власть, столь же в ответе за произвол, как и сама власть. О народе, изображенном в рассказе, где главное действующее лицо – смех, не скажешь, что он терпит. В среде заключенных всегда были сильны балаганные традиции, «юмор висельников». Но протест, обусловленный гротесковой ситуацией, взятой из классического произведения, не может осуществиться  в ином виде, кроме  подвоха. «Врагам народа» не то, что говорить, но даже играть положительных героев запрещалось.               
    
Демидовский юмор как бы ориентирован на поговорку: без смеха из этой жизни живым не выберешься. Особенно заметен он в рассказах об искусстве.
   
«Струнный и хоровой кружки числились в действующих, но лишь чуть дышали. На двух домрах и трех балалайках бренчали несколько мелких воров. На трехрядной гармони пиликал простенькие вещи деревенский кооператор-растратчик. Руководил музыкальным кружком бывший эстрадник, сидевший за растление малолетней. Он неплохо играл на гитаре, но не обладал ни дирижерским, ни организаторским талантами и авторитетом в своем кружке не пользовался. Еще меньшим был авторитет руководителя хорового кружка, хотя он был настоящим хормейстером с консерваторским образованием. Но беда хормейстера заключалась в том, что свой срок он отбывал за педерастию, а его хор состоял исключительно из молодых уголовниц, блатнячек и проституток. Народ этот органически не способный к дисциплине, скандальный и насмешливый. Во время занятий кружка озорные бабы не столько пели, сколько состязались в издевательских выходках над своим руководителем. Несколько молодых парней, вступивших в него только для того, чтобы быть поближе к девкам, были того же поля ягоды, да и петь почти не умели».
    
Подтекст отзывается не  только смехом, но и знанием реального положения дел в обществе, лишенном интеллектуальной основы. Его контрастная яркость позволяет простить мелкую погрешность вроде: «на гармони пиликал», ее не сразу и замечаешь.  Демидов с удовольствием обращается к фольклорно-гротескной лексике, когда пишет о начальниках или заключенных из категории блатных. Прозвища, типичные словечки, присказки так и мелькают в тексте. Нелитературная речь характерна как для персонажей,  так и для самого автора. Конечно, пристойная оболочка слова взрывается не на пустом месте, а при отрицании абсурдной действительности, которая утверждает себя как что-то нормальное, само собой разумеющееся. То, что философ Хана Арендт назвала «банальностью зла».               

Один из броских  примеров, подходящих  к ее высказыванию, есть в книге «Сухановская тюрьма. Спецобъект 110» (М., «Возвращение», 2014) . Здесь среди биографических справок о бывших узниках напечатано свидетельство писателя С.С.Виленского.  Когда его, в ту пору студента Московского университета,  вели на допрос, какие-то девицы в проходных помещениях пудрили носы, болтали по телефону, обсуждали  профсоюзные путевки в санатории…  Запомнилось и другое: один из охранников, сопровождающих арестанта,   тайком пожимал подконвойному руку, чтобы подбодрить. Студента вели на допрос, а какой-нибудь завхоз подписывал в это время накладную на выдачу пуль, которыми застрелят его товарищей по несчастью, семь копеек за штуку. Срок, выданный в виде пули весом в семь граммов в стальной лакированной гильзе с нагановским капсюлем. Подписывал  и спокойно шел на обед. И слово «дача» - так секретно именовался сухановский объект (бывший Екатерининский монастырь близ подмосковного Расторгуево) - вызывало у него кривую усмешку, которую он запивал компотом. Запивал, мыл руки и возвращался на рабочее место дальше подписывать.  И всё это считалось правильным нужным делом и называлось «долгом перед народом».  А тайные доброжелатели, часто это были врачи, кому удавалось передать арестанта на психическое освидетельствование, чтобы болезнью объяснить его «политические заблуждения», врачи, спасшие многих (в их числе и студента С.С.Виленского), так и остались неузнанными, незамеченными в своем человеческом героизме.               

И  вспоминается прямо-таки стон Варлама Шаламова в одном из его колымских рассказов, предпосланный признанию, что через всю жизнь пронес  чувство благодарности то ли к докторше, то ли фельдшерице, ответившей на брошенный кем-то попрек, мол, что ж ты, сволочь, так грязью оброс.  «Разве ж они виноваты?» - сказала заступница.
 
Много ли их было – заступников? Тайных доброжелателей? Много ли их сейчас? Безымянные, они живут в стихах своих подопечных, в их негласных молитвах. И «в минуту жизни трудную…», и всегда.