Про кота Бублика, Найдёныша и хорошую девочку Лиду

Рассказ победивший в литературном конкурсе сайта /Четвероногий юмор/ и продержавшийся в ТОПе сайта /Мир тесен/ больше двух недель.
                *          *         *

Про кота Бублика, Найдёныша и хорошую девочку Лиду
«Вдоль маленьких домиков белых 
акация душно цветёт. 
Хорошая девочка Лида 
на улице Южной живёт…» 
Ярослав Смеляков
* * *
Однажды — а именно в один из тех дней, когда мир, кажется, не занят ничем существенным, кроме как тихо шелестеть травой, пылить дворами и изображать вечность между двумя мусорными баками, — я вышел прогуляться со своим юным котом Бубликом.

Бублик был тогда ещё не кот в полном державном смысле этого слова, а так — котообразный подросток месяцев восьми от роду: рыжий, важный, с выражением морды, на которой уже читалось: «Я многое понял в этой жизни и почти всё осуждаю». Порода у него, надо сказать, не из простых — курильский бобтейл. То есть не кот, а домашняя рысь в миниатюре, только с претензией на диван, миску и право смотреть на хозяина как на обслуживающий персонал, временно допущенный к святыне.
И вот идём мы с ним по дворику недалеко от дома. Бублик вышагивает — точнее, я его выгуливаю, а он делает вид, что сопровождает меня из милости. И вдруг видим: сидит в траве котёнок.

Маленький. Месяца два, ну от силы три. Сидит себе спокойно, на своей крошечной пятой точке, в состоянии глубокого философского созерцания, будто не во дворе между подъездом и детской площадкой оказался, а на склоне священной горы, где постиг тщету мира, бренность сосисок и иллюзорность человеческих планов. Прямо-таки кошачий Будда: усы — как лучи просветления, глаза — две печати мироздания, лапки — собраны, душа — где-то в Нирване, но нос, разумеется, настороже.
Таких котят, если говорить без лирического придыхания, в каждом микрорайоне — пруд пруди. У каждого подъезда, под каждым крыльцом, у каждого подвала — свой маленький сиротский эпос. Они рождаются в тени наших домов, в щелях нашего благополучия, в промозглых подвальных царствах, куда человек заглядывает разве что за вентилем, трубой или собственной совестью, потерянной ещё в прошлом отопительном сезоне.

Люди проходят мимо. Идут с пакетами, телефонами, серьёзными лицами, с великими заботами — кто за хлебом, кто на работу, кто спасать человечество посредством скидки на куриные бёдра. И не видят. Не то чтобы злые — нет. Просто не видят. Глаз скользит: трава, бордюр, котёнок, окурок, чья-то жизнь — всё в один ряд.
А ведь иногда достаточно остановиться. Всего на минуту. Снять с лица эту выраженную занятость вселенского масштаба, отложить в сторону свои мелкие катастрофы, очистить разум от квитанций, чатов, расписаний и вечного «некогда» — и посмотреть.

Посмотреть, например, как у детской площадки в траве распустился осенний цветок — маленький, робкий, будто природа, уходя на сезонный покой, забыла на земле крошечную открытку. Поднеси его к лицу — и окажется, что это не сорняк, а целый собор в миниатюре: колонны тычинок, витражи лепестков, архитектура такая тонкая, что человеку с его бетонными коробками остаётся только смущённо кашлянуть. Но мы топчем их сотнями. Мы раскатываем их шинами. Мы называем это «благоустройством территории».

Так и с ними — с котятами, щенками, всеми этими мокроносыми посланниками нежности, которых жизнь, не церемонясь, выбрасывает на холодный асфальт. Каждый из них мог бы стать чьим-то другом. Не декоративным аксессуаром, не пушистой игрушкой, не «ой, какой миленький», а настоящим существом рядом — искренним, преданным, благодарным до невозможности.
Он делил бы с вами ваши небольшие метры жилья, вашу постную кашу, ваше горе, вашу радость, ваш затяжной вечер, вашу простуду, ваше молчание. Он лежал бы рядом, когда весь мир ведёт себя как плохо воспитанный гость. Он смотрел бы на вас так, будто вы — не человек с долгами, усталостью и сомнительной биографией, а почти божество, сошедшее с небес с миской корма.

Но нам часто этого не надо.

Нам, признаться, вообще мало что надо, кроме своих шкурных забот, кредитов, обид, суеты, мелкого тщеславия и права не замечать чужую беду. И эти маленькие существа, так и не раскрыв перед человеком своего предназначения — того самого, может быть, заложенного ещё в Эдеме, чтобы радовать нас, смягчать наши каменные сердца и учить милосердию без лекций и морализаторства, — уходят в никуда.
Одни умирают от холода. Другие — от голода. Третьи — от болезней. Четвёртые — под колёсами машин. Пятые — от рук тех, кого и людьми-то назвать язык не поворачивается, хотя паспорт, возможно, у них имеется.

Кому есть дело до этих глазёнок? До ушей на макушке? До крошечного урчания, когда котёнок от счастья включает внутри себя «трактор» — древний, священный, вибрирующий механизм примирения с миром? Кому есть дело до щенячьего восторга, до радостного визга, до той нелепой веры, с которой любое бездомное существо бежит к человеку, будто человек — это всё ещё звучит гордо?

Да, природа щедра. Но в своей щедрости она порой жестока, как купчиха на ярмарке: навалит добра — бери, сколько хочешь, — а потом равнодушно смотрит, как половину затаптывают. Каждое такое существо — маленький шедевр эволюции, тонкая работа высших творческих сил, меховой апокриф любви. И миллионы этих созданий появляются на свет с одним простым талантом: быть рядом. Любить. Верить. Дарить тепло. А значительная часть их погибает — от нашей руки или от нашего равнодушия, что, если вдуматься, иногда одно и то же, только второе ещё и с приличным выражением лица.

Но вернёмся, как говорится, с небесных высот во двор, где всякая философия немедленно проверяется практикой, а практикой в тот день был котёнок.
Бездомыш оказался отменной наружности. По окрасу, по мордочке и особенно по своей шубке он напоминал сибирскую породу, «сибиряка» — этакого будущего богатыря в меховом тулупчике. Красавец, каких поискать: не котёнок, а пушистый аргумент против человеческого равнодушия. Как он оказался один? Где его мать? Где остальной выводок? Потерялся ли, был ли выброшен, родился ли уже на улице под аккомпанемент дворницкой метлы и подъездных сквозняков — этого я никогда не узнаю.

Впрочем, в тот момент биография его была не главным. Главным было то, что он сидел перед нами — маленький, настороженный, но полный странного достоинства, — и внимательно поглядывал на моего рыжего Бублика.

А Бублик, надо сказать, по сравнению с ним выглядел существом почти монументальным. Хотя сам ещё подросток, но порода у него такая: массивность, мускулы, взгляд тайного хищника и хвост, точнее его благородное отсутствие, придающее всей фигуре вид слегка обрубленной, но очень уверенной в себе рыси. Такой зверь, если захочет, может одним взглядом поставить на место табуретку.

И вот этот мохнатый подхалузник — котёнок, а не Бублик, хотя и тот был не без греха, — так мне запал в душу, что я, не составив ни плана, ни сметы, ни предварительного согласования с домочадцами, ни даже внятного объяснения самому себе, вдруг схватил его, прижал к груди и, с двумя кошаками под мышками, понёсся домой.

Картина, подозреваю, была величественная: человек с лицом спасителя мира и видом похитителя меховых изделий, один кот в одной руке, другой кот в другой, оба недовольны по разным причинам, но судьба уже решена.

Дома выяснилось, что мой добрейшей души Бубль-гумм, мой рыжий амбассаадор благородства, мой пушистый товарищ и почти сын полка — на деле господин эгоистичный, высокомерный и, не побоюсь этого слова, социально незрелый. Вот что значит голубая кровь! В беспризорном котёнке брата по хвосту — точнее, по отсутствию или наличию оного — он не признал.

Пару раз Бублик на него пшикнул. Не сильно, скорее формально, как дипломатическая нота: «Королевский двор выражает обеспокоенность появлением сомнительного субъекта в пределах суверенной территории ковра». Потом стал отодвигать малыша лапой — не грубо, но с таким выражением морды, будто перед ним не котёнок, а несвежая идея.

Это было невозможно смотреть без смеха. Бублик стоял над ним — рыжий, крупный, великолепный, как памятник самому себе. А малыш, этот крохотный меховой странник, одновременно и побаивался, и тянулся, и мурлыкал своим внутренним трактором, словно говорил:
— Брат, я пришёл с миром. У меня ничего нет, кроме усов, надежды и потрясающей способности быть милым.

Но Бублик был непреклонен. Он явно считал, что милота — ресурс ограниченный и делиться им с уличными выскочками не входит в его должностную инструкцию.
Я тем временем занялся котёнком. Отмыл, отчистил, причесал. Вода из него, кажется, сошла цвета городской истории. Он терпел всё с тем мученическим видом, какой бывает у существ, уже повидавших жизнь, но ещё не утративших веру в финальную миску еды. Накормил. Он ел так, будто хотел не просто насытиться, а восстановить справедливость мироздания.

И тут настал великий момент человеческой ответственности: надо было решить, кому пристроить это чудо. Потому что взять второго кота я, конечно, мог только теоретически — а практически в доме уже находился Бублик, который своим видом давал понять: «Попробуй. Только попробуй».

Я взял телефон и начал обзванивать знакомых по порядку — как они располагались в записной книжке. Всем рассказывал историю почти сказочную: найден великолепный котёнок, по виду — считай сибиряк, характер — золото, возраст — младенческий, стоимость — даром, доставка — обсуждается, счастье — включено в комплект.
Но народец у нас, как известно, осторожный. Счастье бесплатно их настораживало. Один не мог, у другого аллергия, третий любит животных, но издалека, четвёртый «надо посоветоваться», что на языке взрослых людей обычно означает: «Никогда больше не подниму трубку». И так мой маленький меховой подарок судьбы никак не находил адресата.

Наконец я добрался до буквы «Л». На экране высветилось: «Лида».
Я вспомнил её сразу. Девушка лет двадцати пяти. Когда-то я помог ей в какой-то житейской мелочи — настолько мелкой, что и вспоминать неловко, но добрые люди почему-то хранят в сердце даже такие пустяки, будто это не пустяки, а золотые монеты. Лидочка была удивительный человек: светлая, симпатичная, мягкая, с той особенной внутренней тишиной, которая бывает у людей, много перенёсших и не озлобившихся.

Она инвалид с детства и почти не ходит самостоятельно. И вот именно поэтому мне было даже неловко предлагать ей котёнка. Я понимал: у неё своих забот — выше головы. Ей бы самой, как говорится, кто помог. А я тут с котом, как купец с самоваром на пожаре.

Но я всё же позвонил. Рассказал. Осторожно, издалека, почти виновато.
Лида согласилась сразу. Не после совещаний, не после «я подумаю», не после семейного референдума, а мгновенно — радостно, просто, будто ей не проблему предложили, а кусочек солнца в серой шерстяной упаковке.

И я в который раз подумал: настоящее духовное богатство часто живёт не там, где шкафы ломятся от достатка, а там, где сам человек настрадался и потому научился узнавать чужую боль не по учебнику, а по голосу. Есть люди, которых страдание ожесточает: они, получив от жизни удар, начинают мстить всем подряд — прохожим, соседям, миру, погоде, Богу и кассиру в магазине.

Но есть другие. Их страдание очищает, как горькая вода, как тот самый иссоп из покаянного псалма: «Окропиши мя иссопом, и очищуся; омыеши мя, и паче снега убелюся». Эти слова, звучащие красной нитью и в фильме Павла Лунгина «Остров», не про красивую церковную архаику, а про страшную и простую вещь: душа иногда становится мягче только пройдя через боль.

Не всегда, конечно. Человек — существо сложное, как коммунальная квитанция. Одни после испытаний открываются миру, другие захлопываются, как ржавая калитка. Но слава Небесам, бывает и так, что перенесённая беда не превращает сердце в камень, а делает его живым, чутким, способным вместить ещё и чужую беду.
Ведь не так страшно, когда человек в нищете. Куда страшнее, когда нищета — в человеке.

Я отвёз котёнка Лиде. По дороге, признаюсь, совершил ещё одно нравственное преступление: взял одну из Бубликовых игрушек и отдал серому бродяге в приданое. Да простит меня Бубля. Хотя, судя по его характеру, он не простил, а просто временно отложил месть до удобного случая.

Лида встретила малыша так, как встречают не случайное животное, а маленькую судьбу, постучавшуюся в дом. И уже потом оказалось, что это для неё дело привычное: она постоянно кого-нибудь выхаживает — то котёнка, то щенка, то ещё какого-нибудь бедолагу, выброшенного жизнью на обочину. Подлечит, откормит, отогреет, даст имя, вернёт веру в человека — а потом через знакомых или объявления пристраивает в хорошие руки.

Про моего найдёныша она сказала тогда:
— Месяц-другой повыхаживаю, а там посмотрим. Может, себе оставим, а может, пристроим.

Прошло два месяца. Я позвонил.

Лидочка засмеялась — тем самым смехом, в котором уже всё понятно без объяснений, — и сказала, что разлучиться они с Найдёнышем не смогли. Остался. Четвёртым питомцем в доме.

Вот такие дела.

А Бублик, конечно, с тех пор живёт в полной уверенности, что однажды в наш дом вторгся серый пришелец, был по ошибке спасён, накормлен, укомплектован его личной игрушкой и отправлен строить своё счастье в другой семье.
И, возможно, Бублик по-своему прав.

Но мне кажется иначе: в тот день во дворе сидел не просто котёнок. Там сидела маленькая проверка на человечность — пушистая, грязная, голодная, с ушами на макушке и трактором в груди.

И, к счастью, хорошая девочка Лида эту проверку прошла так легко, будто всю жизнь только этим и занималась.