Азбука жизни Глава 4 Часть 122 Беспочвенно!

Глава 4.122. Беспочвенно!

Я вошла в гостиную как раз в середине их разговора. Вересов что-то горячо доказывал Диане, но при моём появлении оба замолчали, будто пойманные за руку школьники.

— И что притихли? — спросила я, примерив на себя лёгкую, холодноватую улыбку. — Хотя могу и без вас догадаться.

— Виктория, тебя загнали в угол? — не выдержала Диана. Её взгляд был одновременно и сочувственным, и любопытствующим. — Я успела прочитать твою переписку в сети два дня назад. Правда, ты всё тут же удалила.

— Тонкое замечание, Дина! — кивнула я. — Именно поэтому мне и не нужно спрашивать, о чём тут мой Николенька тебя убеждал.

— Я вспомнила события того дня, — тихо сказала Диана, опуская глаза. — Возле «Гостинки».

— Могла бы и не напоминать, — отрезала я, но в голосе не было злости. Была усталость.

— Николенька изучил мой детский дневник, Дина. Тот, что я сама напрочь забыла, — пояснила я, бросая взгляд на Вересова. Он молчал, но в его позе читалось напряжённое внимание. — Да, мой недавний эксперимент в интернете… он не даёт покоя. И не только вам.

— Ты ищешь свой «Кинжал» или «Посейдон»? — снова вступил Вересов, и в его вопросе прозвучала та самая, почти отцовская, тревога.

— Николенька, здесь это не поможет, — вздохнула я. — Есть категория людей, которых я для себя обозначаю как «нищебродов». И кроме испепеляющей, слепой ненависти — к тем, кто выше, успешнее, чище, — они ничего не знают. Как и те самые «бабки», в прямом и переносном смысле. Они могут только ненавидеть. И от этой ядовитой плесени надо освобождаться. Себе же дороже.

— Каким образом? — Диана смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Дина, помнишь наши студенческие годы? — спросила я, и в углу рта дрогнула усмешка. — Тот случай в центре, у «Гостинки»?

— Ты провела тот эксперимент там? — Диана ахнула, обращаясь уже ко всем. — Надо было видеть её кошелёк, который она развернула перед теми лохотронщиками, после того как «проиграла» им девятьсот рублей! Набитый до отказа и рублями, и долларами!

— Я всегда могла вовремя остановиться, — парировала я, но без привычной резкости.

— Что-то, тётушка, незаметно, — с усмешкой встрял Виталий, мой вечно голодный племянник. — Когда ты одариваешь нас в праздники, остановиться не получается.

— Виталий, это совсем другое! — отбрила я его. — Мне тогда надо было понять. Понять, почему молодые, вроде бы умные ребята, затеяли этот цирк прямо в центре города, да ещё, как я подозреваю, с молчаливого согласия тогдашней милиции.

Я замолчала, глядя в окно, где за стеклом клубился петербургский туман. Память вытащила на свет тот день, запах морозного асфальта и горячих каштанов.

— Дина, я только два дня назад окончательно поняла, — заговорила я снова, тише. — Почему мне тогда стало жаль не себя, а того парня, одного из них. Он с каким-то неотмирным равнодушием заглянул в мой разверстый кошелёк, увидел эти пачки, и… знаешь, что сказал? Сказал, переживая за мою жизнь: «Закройте кошелёк, барышня». А стоявшая рядом с ним красивая девушка, его подруга, вдруг фыркнула с таким презрением: «Пошли отсюда!» И утащила его. Для меня всё открылось именно сейчас. Там, на той площади, я увидела настоящую Россию в миниатюре. Ту, которую ничем не сломить. Ту, где есть вот это странное, непрактичное сочувствие к чужой беде, даже если ты сам — часть аферы. И сейчас, глядя на наших ребят на Олимпиаде, я вспоминаю тех, у «Гостинки». Чистых. Свободных в своём выборе — быть подлецом или на секунду остаться человеком. Даже тот парень, что заманил меня в игру, и тот молодой милиционер по стойке «смирно»… они сейчас вызывают у меня больше уважения, чем все эти напыщенные олигархи. Они не медалей ждут. Они, пусть подсознательно, ждут, что наконец-то придут за ними. За теми миллиардами, которые сволота у мира уже отобрала — не у наших детей даже, а у будущих внуков. Их уже не деньги интересуют. Их интересует власть. И одна жгучая жажда — уничтожить этот красивый мир, который они не успели сжечь в печах сороковых. Среди пепла были и их дети, и их матери. Но как можно поставить на колени страну, что веками шла впереди планеты всей, просто не замечая всей этой озлобленной нечисти под ногами?

В комнате повисла тишина.

— Сильна, — наконец произнёс Вересов. Его голос звучал приглушённо. — Ты и в своём детском дневнике была беспощадна. Но только к себе.

— Да, Николай, — согласилась я. — Поэтому при всём моём, как ты говоришь, «красивом» взгляде на жизнь, при всём сочувствии к беззащитным… наша Виктория…

— …оправдывает своё имя, — закончила за меня Диана. В её глазах стояли слёзы. — И не подводит своего первого редактора из Союза писателей, которого все считали гением. И не подводит отца. Георгий перед уходом сказал мне без тени жалости, что оставляет тебя. Любя бесконечно. И твой редактор всё понимал. Кем ты будешь — неважно. А вот то, что не дашь в обиду ни себя, ни других… в этом твой отец не сомневался ни секунды.

Она посмотрела на Вересова: — И твоё сочувствие, Андрей, когда ты сказал, что Виктория не знает, как озвучить правду после своего эксперимента…

— Беспочвенно, Андрей, — тихо, но очень чётко сказала я.

Наша «американочка» произнесла это с таким неподдельным уважением к моему дядюшке, что у меня ёкнуло сердце. Он вовремя вспомнил папино напутствие. Папа… Он красиво и достойно жил. Так же красиво и достойно ушёл. Как и его дед, принявший смерть от уродов, которые и сегодня, обобрав весь мир, пытаются через лабораторные болезни сократить население Земли, оставив только послушных себе зомби.

Я отвернулась к окну. Туман начинал рассеиваться.