Азбука жизни Глава 5 Часть 122 Сколько удовольстви

Глава 5.122. Сколько удовольствия!

Тишина после музыки всегда особенная. Она не пустая, она гудит отзвуками и чувствами. Диана, отложив ноутбук, разбила эту тишину вздохом.

— Виктория, я только что прошлась по некоторым текстам в интернете...
— И тебе стало грустно? — угадала я.
— Нет! — она резко встряхнула головой, и её глаза вспыхнули. — Хотя, если учитывать твой абсолютный, здоровый пофигизм на фоне всего этого шума… то становится всё понятно. Девочка родилась не просто в любви. В золотой колыбели души. Поэтому и хороша — и в словах, и в музыке. У тебя врождённое чувство меры. Ты знаешь, где заканчивается искусство и начинается крик.
— Диана, она и в музыке мудра, — мягко вступил Эдуард Петрович.
— Это заметно, — кивнула она, и её взгляд смягчился, обращаясь к нему. — Как вы сейчас играли… Это было замечательно. Сколько чистого, ничем не испорченного удовольствия!

Пока Диана объясняла Соколову причину своего восторга, я бегло провела пальцем по тачпаду, просматривая историю. Какие же тексты она читала перед нашим приходом? Эдик, заметив мой взгляд, тихо рассмеялся.
— Я, кажется, поняла, почему Диана объясняла тебе это с таким жаром, — шепнула я ему.
— Но тебя, Викуля, и зрители иначе не воспринимают, — также тихо ответил он. — Для них ты — само это удовольствие. Цельное. Без разъяснений.

В дверь осторожно заглянул Николенька, неся на руках нашу спящую кровиночку. Он привёз его покормить, прекрасно зная и принимая, что в последнее время я часто отхожу от младенца к роялю. Я иначе не могу. Впереди весенние концерты, и нужно готовиться. Я абсолютно уверена: вся эта мировая лихорадка, эта суета злобы, скоро исчезнет так же внезапно, как и появилась. Сколько же можно осваивать чьи-то бюджетные миллиарды на этом бесконечном карнавале гнева?

Когда молодые музыканты, наши ребята, смолкли, в гостиной повисла та самая, чистая пауза. И в ней Диана неожиданно сказала:
— Знаете, Николай, когда они перестали играть… я впервые не почувствовала раздражения. Мне вдруг стало искренне жаль всей той бестолковщины, которую сейчас в мире называют громким словом. Виктория, почему ты улыбаешься?
— Обрусела наша американочка! — не выдержал Ден.
— Верно, Ден! — рассмеялась я. — Поэтому и улыбка. Сегодняшний интернет — это же кладезь для здоровой психики! Сквозь бредовину некоторых текстов и комментариев, как сквозь грязное стекло, вдруг становится видна истинная картина мира. И вся всемирная история встаёт на свои места, как бы её ни пытались переписать.

— Эдуард, а я вот всё вспоминаю нашу последнюю поездку, — задумчиво сказала мама. — Ту самую, в Сен-Тропе. Помнишь? Ни её подруга, ни врач не могли её удержать, когда она вышла на сцену. Мы все были в шоке. И весь зал встал.
— Им ничего не оставалось! — пожала я плечами. — Какой бы прекрасный балахон мне ни сшила Диана, моё положение было очевидно всем. Они боялись не за искусство — они боялись, что я рожу прямо под роялем. А я пела тогда в первую очередь для него. Поэтому оно и прозвучало так… нежно и непреложно одновременно. Я пела, защищая его. Защищая тишину и красоту от всего чужеродного, что пытается их разъесть.

Я сделала паузу, глядя на огонь в камине.
— Хотя я согласна с Дианой. Это не идеология. Это — бестолковщина. Полное, абсолютное отсутствие смысла и таланта. Они ненавидят целый мир, сводя его к карикатурным символам, не понимая ни нот, ни красок, ни простой человеческой доброты. В этой ненависти нет души, поэтому они и превращаются в духовных шизофреников, устраивая словесные войны. Их нельзя пожалеть. На них даже не стоит тратить слова. Их можно только не замечать.
— Проще игнорировать? — уточнил Ден.
— Не проще. Мудрее, — поправила я.

Я встала и взяла на руки проснувшееся дитя. Время уходить в кабинет, в тишину, где нас ждут только его доверчивые глаза и тихая песня. А Эдик, как будто почувствовав мой уход, снова подошёл к роялю. Его пальцы коснулись клавиш, и поплыли первые аккорды новых мелодий — тех, на которые я уже написала стихи.

Я ушла, прикрыв дверь. И в кабинете, качая малыша, я тихо напевала ему под ту музыку, что доносилась из гостиной. Он засыпает только под неё. Возможно, поэтому он и родился так легко — он шёл на этот свет на звуки нашей любви и нашего творения. Он был счастлив, входя в мир, который мы для него старались сделать мудрым и прекрасным.

Тот давний концерт в Сен-Тропе навсегда останется в памяти тех, кто его видел. Не думаю, что я спою ту вещь лучше. Хотя… кто знает, что преподнесёт нам следующий день? Я уверена лишь в одном: сколько бы мелкой, суетливой гадости ни плодилось на свете, всё зависит только от нас. От нашей способности творить, любить и не замечать тех, кто, не сумев реализовать себя, навсегда остаётся жалким щелевым заполнением — без света, без выхода, без будущего.

А из гостиной лилась музыка. И это был единственный, самый правильный и абсолютный ответ на все вопросы мира.