ПрЪльсть

       От автора.            

   Следует предупредить читателя, что все персонажи, представленные в книге, а также события, с ними происходящие, являются результатом художественного вымысла автора и поэтому  все аналогии с реальными людьми и фактами их жизни не имеют под собой оснований.  Сходства имён, пола, внешности, занимаемого положения в обществе, профессии, вероисповедания, национальности, гражданства, территории проживания и проч. — случайны и носят непреднамеренный характер. Автор также   просит  не приписывать ему взгляды героев книги и высказываемые ими суждения. Не стоит искать и хронологического соответствия описываемых событий реальным, так как романное время подчиняется своим законам. Наименования государств, государственных органов, органов власти, общественных движений, партий,  иных юридических лиц, равно как и их руководителей являются произвольными и не имеют отношения к реально существовавшим или ныне существующим. Совпадения в этом случае также случайны. 
   
 
ОГЛАВЛЕНИЕ:
Пръльсть    (роман)
1. Судьба.
2. Иван Ильич
3. Шубин
4. Явление «любимого» сынка
5. Первое дело
6. Джаз-клуб
7. Мамаев и Рук
8. Брожение в Гребешках
9. Два разговора
10. Знакомство
11. Перебежал
12. Приехала
13. Опять перебежал?
14. Второе дело
15. Болотная
16. Ты первый
17. Власть ответила
18. Двое
19. «Порадовал» родителей. Доброволец.
20. Надо чаще общаться
21. «Завтра!»
22. Президент – мой друг
23. «Пьяная баба»
24. Досадное интервью
25. Неизбежное
26. Неожиданный визит. И ещё один
27. Полезные дураки и опасные романтики
28. «Мальчик мой, не надо!»
29. Апокалипсис
30. Президент
31. Выздоровление
32. Фонарики
33. Пробуждение
             Эпилог

Рассказы

«Пускай восходит день…»

 Наши за границей

Отчего люди не летают?

Светлая печаль

Репетитор

BACK TO THE USSR


                Пръльсть



                1.    
                СУДЬБА
   Первой к Юле всегда приходила Татьяна, которая считала козье молоко полезным для здоровья. Брала внукам, но хотела, чтобы и сын Иван попил «тёпленького», потому что с детства у него остался рубец на лёгких.  Не нравился его кашель по утрам  – подозрительно сухой.
   Скрип задвижки и лай Бульки, небольшого, рыжего, с короткой, гладкой  шерстью пса, старавшегося больше по причине вредного характера, чем по надобности, возвестили о приходе гостя. Наверняка Татьяна, потому что  долго возилась у калитки. Ей тяжело: надо ногу беречь  -  не дай Господь, зацепишь за что-нибудь. 
   Так и есть - она: палочка стучит по ступеням крыльца.
   - Да что ты – я ведь спущу тебе, - выйдя, предложила Юля.
  - Здравствуй, Юля, мне и самой хочется подняться. Всё время сиднем-то сидеть тоже надоело.
   При этом она задыхается, рука с палкой дрожит от напряжения, вторая цепко держится за перила. Ну вот, взошла наконец, перевела дух.
   - Давно доила?
   Быстрым взглядом окинула банки, стоявшие на столе. Не решилась потрогать, тёплые ли, чтобы не обидеть хозяйку. В прошлый раз та «обманула»:  молоко не парное дала - из холодильника.
   - Только что поднялась. Сегодня  мало получилось. Одна коза баловать начала. Наверное, буду резать.
   Татьяна пожалела животинку, но ничего не сказала. Она и сама когда-то козу держала. Было это в те далёкие трудные, счастливые годы, когда жили «на дачах» во время военных сборов. В семейном альбоме сохранилась фотография, как они, жёны офицеров, стоят во дворе, за общим столом, на котором доходит варенье, молодые, в платьях и модных причёсках того времени.  Животное мужу начальство запретило держать - не положено по статусу: офицер -  лицо полка, а тут тебе, прости господи, коза. Не то чтобы запретило, а высказало своё мнение.
     - А как же ты понесёшь в пакете?  - обеспокоилась Юля. - Давай я тебе авоську хоть дам. Только  верни, не забудь.
   Добавила:
   - А баночку-то с того раза не принесла мою?
   - Ох, забыла, - расстроилась Татьяна, - а ведь с вечера выложила на крыльцо. Боялась греметь, чтобы не разбудить Ивана.
  - Ну, ты принеси завтра, не забудь, а то ведь не в чего будет налить.
   С банками у бабы Юли строго. Это в городе от этого хлама квартиру освобождают -  в деревне ничего не пропадает, всему найдутся место и надобность:  банке,  крышке, недоеденному и зачерствевшему куску хлеба…
   Проводила  гостью до калитки, помогая нести молоко. Остановились.
   - Как внуки твои, дети, как Ваня?
     От  Татьяны же и знала о неладах сына  с женой. Кто тут прав, кто виноват, разве поймёшь, не выслушав доводы обеих сторон, а двум  женщинам почему бы и не поделиться друг с другом сокровенным. У Татьяны своя история, у неё своя. Жила сейчас Юля со взрослым сыном, инвалидом. Вернее, считала сыном, а так не родной он ей, не кровный.  Гуляла с парнем, которого  дала слово ждать, когда ушёл служить. Так славно дружили с ним, так гуляли «по-хорошему», что только любовались все на них. А письма писал из армии  её Владимир -  никаких книг не надо, только бы их читать.    Служил недалеко от родных мест, и надеялась она, что будет у них возможность частых свиданий, но всё как-то не складывалось. То  в наряд его посылали, то перебрасывали на учения в другую область, то в отпуск уходил вне очереди напарник его. Хотела сама приехать, да он почему-то не велел – просил подождать. Дождалась – пришёл милый на побывку, и все-то ночи они были вместе. Одно странно: не желал он на людях с ней показываться, несмотря на то что раньше компанейским парнем был. С  друзьями встретился раз, а её не взял. Что ж, она и сама не любила шумные компании -  слишком там ребята развязные и несдержанны в выражениях, а она сторонилась «грешных» слов. Может быть, за последнее, за скромность, и полюбил её. Даже гордился перед друзьями. Сам, правда, матерился, хотя при ней старался следить за своей речью. То, что в церковь ходила, не осуждал, скорее равнодушен был: мало ли что они там хотят у Бога выпросить. Ждать – дело пустое, надо самому стараться.
   В последнюю ночь, когда они стали мужем и женою, она вышла к нему, как только заснула мать. Пошли на огород, где  был сарай, в котором раньше иногда ночевал отец, если сильно выпивал и мать не пускала его в дом. Здесь было что-то вроде палатей со старым, слежавшимся матрасом. Наутро, дождавшись, когда мать уйдет на работу, закрыла дом и вышла за калитку, где ждал её Владимир. Села к нему на раму велосипеда, и они покатили вниз. Перед столовой повернули налево. Доехали до переезда, постояли, пока не поднялся шлагбаум, миновали фабрику, потом – стадион. У моста через Клязьму  спрыгнула с рамы и стала тереть затёкшую ногу. Пошли вдоль берега,  потому что ехать по разбитым колеям было трудно. День был жаркий, после бессонной ночи они чувствовали себя разморенными, и  поскорее хотелось добраться до песчаной косы. Там нежились на солнце, подставляя лица его лучам, бродили вдоль берега,  пробовали воду, пугая стаи мелких рыбёшек. Потом он лёг на песок и лежал, наслаждаясь его теплом, а она, не желая испачкать новый купальник, сидела на полотенце, обхватив руками колени. Заинтересовавшись  паучком, пробегавшим по своей надобности, Владимир засыпал его  песком и с интересом стал ждать, как тот будет выкарабкиваться.  Сначала образовалась маленькая воронка, из которой показалась крошечная головка, потом - лапки…  Скоро  он  заснул, а она сидела и любовалась его сильными, мускулистыми руками, белыми выше локтя, грудью, к которой прижималась, засыпая,  ночью, загорелой шеей, мужественным подбородком, губами, колдовская сладость  которых делала её такой покорной. Ревнуя ко сну, она стала щекотать его травинкой. Владимир сначала морщился, ноздри его вздулись,  он фыркнул и открыл глаза,  озираясь по сторонам и не понимая, где находится. А когда понял, виновато улыбнулся и предложил:
   - Айда купаться.
    Течение в этой части реки быстрое, а дальше, у противоположного берега,  было что-то вроде омута, поэтому приходилось прилагать усилие, чтобы тебя не унесло. Переплыв на другую сторону, они, цепляясь за высокую траву, выбрались на берег и пошли по тропинке. Солнце стояло над головой, босые ноги ступали по теплой, пыльной земле. Начинало парить. Легкий  ветерок иногда поднимал нагретые пласты воздуха, и молодые люди вдыхали запахи пряных трав. Слева, изгибаясь,  тянулась темно-синяя лента реки, а справа, в небольшой дали, небо ( оно было в сиреневой дымке ) сливалось со старыми ивами, которые напоминали светло-зеленые с проседью облака.  Клевер отцвёл и, вместо бледно-розовых соцветий, выделялись темно-коричневые мохнатые папахи, местами желтел львиный зев, островками сидела пижма, серебрился бессмертник и синели  цветки дикой гвоздики, которые в детстве они называли «часиками», - и всё это дышало, томилось, млело, пахло, отдавая вместе с пряным запахом солнечное тепло. На этой стороне реки, в поле,  было много дубов, которые поражали своими размерами.  Могучие, в два обхвата растения стояли как хозяева этого места, его тотемами, поэтому, наверное, ни у кого не поднималась рука  загубить этих великанов. Юле было так хорошо, и хотелось всё идти и идти, не останавливаясь,  не думая, куда приведёт  дорога. Они дошли до группы дубов, стоявших полукругом. Это было похоже на рубеж, перейти  который невозможно, прежде не разгадав загадку, но, к сожалению, Владимир всю дорогу беспокоился, что его велосипедом, оставленным на берегу,  могут «заинтересоваться»,  и им пришлось повернуть назад. Она шла за ним,  любуясь его ладной фигурой, походкой,  по-мужски уверенной и независимой. Когда спускались с крутого берега, он подал ей  руку, и ей была приятна его забота. И когда сидела на раме, чувствовала его тело, крепкие руки, за которые держалась. Иногда он оборачивался и осторожно и нежно чмокал её в ухо. Сердце её было переполнено счастьем.
    Провожать его ходила на вокзал одна. На сердце было тревожно. Сначала выяснилось, что приехал он не на десять дней, а всего на пять, и при прощании, садясь в поезд, сказал:
   - Ты, Юль, теперь, наверное, писем не жди.
   Она в изумлении взглянула на него.
   - Всё равно скоро конец службе.
   Он смешался, но, зная, что поезд скоро тронется и не будет времени на объяснения, предупредил:
   - Ты, это, смотри там, не залети. Улучу момент -  напишу.
   Странно было: уходил – наказывал другое,  ждать его, а тут вдруг такое. Последний раз порывисто прижалась к нему и, оторвавшись от поцелуя (послышалось объявление об отправлении), посмотрела в глаза. Сердце резануло недоброе предчувствие: увидела она там смущение его. Милый мой, любимый, не умеешь ты скрывать тайну, ведь знаю я тебя. Что с тобой? В чём заноза-печаль твоя? Или мне печалиться надо? А я уже не могу без тебя – вот как за эти дни сроднились. И теперь твоя печаль – моя, твоя вина – моя вина.
    Потом узнала она, что не сразу возлюбленный в часть поехал, а ещё где-то провёл остаток отпуска. Редкие письма, что приходили  теперь, стали тревожно суше. Будто отчёт писал, по обязанности. Ничего она не понимала, только сердце ныло так, что сама не своя ходила. Боялась, что вдруг отнимут у неё что-то очень дорогое, чем сама является, без чего жить будет ой как трудно, невозможно. Встречая в городе друзей его, стала замечать на себе странные взгляды. Спрашивали о Владимире,  будто стесняясь за своё любопытство. Пригласили отметить праздник в компании. Почему? Ведь знали, что она его ждёт.  А тут ещё вот что: кажется, та ночь, проведенная с Владимиром, не прошла бесследно. Ждала – надеялась, «пронесёт». Но надеялась напрасно, и поэтому сама написала в часть сообщить о подозрениях. Письмо от него пришло незамедлительно. Длинное. Обстоятельно объяснял, что не ко времени она понесла, что сначала надо «встать на ноги», «обустроиться». «Дай срок, Ёлочка, и всё у нас сойдётся. Сейчас же – не время. Вот приду, определюсь с работой –  тогда  и сбудутся наши планы». «Ёлочка» - так звал он её в минуты нежности. Но непониманием и болью  отдавались в сердце  строчки: «Сделай что-нибудь, ведь ты у меня умница».  Потерянной ходила все эти дни. Но как ни жила своей думой, не могла не замечать любопытных взглядов. А ведь в такие ранние сроки и не видно ещё ничего – откуда же такое внимание подружек и знакомых парней? Неужели дал знать им, а ей не сказал?  Вот и Ленка, с которой росли и в школу ходили, стала захаживать. То не видно было столько времени, а тут зачастила. Беспечно интересовалась всякой всячиной, будто намеренно избегая спросить о важном, кружила около.
   - Как Вовка-то твой? Пишет?
   Юля писем его никому не показывала, считая, что это заветное, чем с другими делиться нельзя. Поделишься – потеряешь. Как в сказке заказывают не открывать заповедную дверь. Всё то тёплое, что содержат письма эти, - это её и никого более.
    - Пишет, - уклончиво ответила  и почувствовала, что смущение её заметила подруга.
   - Ты никак поправилась – или мне показалось. Тебе идёт, - как можно равнодушнее сказала та, стараясь не смотреть ей в глаза.
   «Знает, - догадалась Юля,  и болью отдалось в душе: - Значит, от него. Не сама пришла, а попросили выведать». Но не показала, что поняла, взяла себя в руки, спокойно ответила:
   - Не заметила. Да и отчего?
   И так ночи были беспокойные, а в эту не спала совсем. Встала – лица нет, старалась матери на глаза не показываться. Только в цеху заметили.
   - Чтой-то ты, Юлька, сегодня хмурая какая – не выспалась никак?
   Это напарница её, Степановна, почти уже древняя в её представлении  старуха, не ушедшая после 55-ти на пенсию и продолжавшая работать в цеху. Женщина бодрая, только испортившая себе глаза на этой работе. Носила  очки с какими-то особыми  линзами, но и они не помогали, потому поверх старых надевала ещё одни. Пенсионеров с фабрики не увольняли –  не принято было, к тому же такие «сталинистки», как Степановна, составляли костяк трудового коллектива: на памяти Юлии не было случая, чтобы какая-нибудь из этих пожилых женщин начала день с опоздания или уходила, бросив работу неоконченной.
   - Нет, Степанна, у меня всё хорошо.
   - Смотри, а то, может, занемогла невзначай, так ты не стесняйся – я подстрахую.
   «А ведь и правда к врачу бы съездить. Всё равно в другой район – никто не узнает», - подумала Юлия.
   Она уже представляла себе будущего ребёнка, да вот Владимир… Уж очень не хотела огорчить его и мучилась сомнениями. Тут ещё  последнее письмо беспокоило. Не то, что он писал там,  а то, что не говорилось словами, а чувствовалось. Писал, как всегда,  очень обстоятельно, потому что был умнее и серьёзнее её, и слова были все те же – нежные, но вот спокойствия, как раньше, не приносили. Всегда, когда читала его письма,  представляла себе прекрасные глаза его, утопая в синеве их и млея от счастья, теперь же вспомнила кстати, что ведь и раньше испытывала она чувство непонятной тревоги:  просто так ничего не даётся человеку – не придётся ли и ей  отдать многое за короткое счастье своё?
   В этот раз не поехала к доктору, но решила: «Избавлюсь от будущего ребёнка. Если узнают – пусть. Всё вынесу ради милого – только бы не разлюбил. Отмолю, хоть и нельзя отмолить. Ради Володеньки, сокола моего синеглазого, возьму на себя великий грех».
   Но ехать к доктору не пришлось. Случилось по-иному.  Ввечеру, пришедши домой,  сидела Юля у окна, выходившего на трассу, и, как и всё последнее время, думала о своём же, опустив плечи и голову. Что за мука такая – в непонимании своего положения находиться, без поддержки близкого человека! Чувство обиды не оставляло её поневоле. Разве достойна она такого? Что не так сделала, где оступилась?  Не солгала, не предала, не пренебрегла – где ошибка? Может, кроется она в излишней доверчивости, но разве можно не верить любимому, разве уместны в этом деле хитрость, лукавство или даже простительное притворство? Ну ведь ничегошеньки не сделала такого, за что могла она или другой кто упрекнуть её, ничем не прельстилась! Если только горячие ночи эти, полные любви и счастья, предъявить ей в вину? Но разве серьезное чувство может быть грехом? Ну да, раньше считалось, но ведь не в наше время! Из любви, а больше из жалости к нему пошла на это: неужели столько времени не бывавшего дома не встретить, отдав, что есть у тебя? Не поверить – ведь это обидеть. И вот ещё аборт теперь делать надо – грех. Хоть и нет ещё ничегошеньки, а душа неспокойна – нехорошо. И на исповеди не могла набраться смелости признаться – тоже нехорошо. Наверное, боялась, что батюшка будет отговаривать,  - значит, решила уже. Получается, будто и сделала - «убила»… Или не поздно ещё отказаться? Нет, нельзя, решено уже…
    Вдруг, почти одновременно, послышались резкий визг тормозов  и до дрожи неприятный звук тёршихся о дорожное полотно шин, потом глухой удар,  крик… ещё один удар -  и в окно стукнуло каким-то предметом ,  очевидно не очень тяжёлым, потому что стекло не разбилось на осколки, а лишь дало трещину. На улице раздались возбуждённые, испуганные, страдальческие людские голоса и крики, сигналы машин. Забыв о своих думах, мигом выбежала во двор, потом за калитку и ужаснулась. Во всю ширину трассы стояла фура, на стороне, где был её дом, в метрах десяти от забора, лежал перевернутый рейсовый автобус. Люди, которые находились там и не могли выбраться, кричали и стонали, и всё это смешивалось с криками тех, кто был снаружи,  сигналами машин… Юлю охватила дрожь, она стояла, будто парализованная. К ней подбежали с криками: «С вами все в порядке?! Вы идти можете?! Переломы есть, кровь?! У вас остались близкие в автобусе?!»  Сообразив, что это местная, и видя, что она не в состоянии  оказать содействие в вызволении пассажиров, попросили воды. «Да, да, - очнувшись и находясь будто в помешательстве, заговорила она, -  я провожу, в саду колодец, я сейчас ведро… кувшин… пойдёмте!»  Как во тьме, двигалась и говорила, не понимая, что ей кричат и почему не следуют за ней в сад, к колодцу. «Собаку привяжи! Собаку!» - кричали. «А-а… - наконец поняла. – Я сейчас! Я быстро. Идите! Скорее!!»  Булька исходил лаем, он был напуган больше людей и не давался хозяйке. Уже и на неё смотрел как на опасность. Наконец удалось отвязать поводок от кольца, на котором он держался, и увести пса в дом. Он тут же забился под кровать и затих. Когда тащила по ступенькам ( пёс упирался, чуя насилие), слышала, как колотится собачье сердце – сейчас выскочит. Мелькнуло в голове: «Помрёт – не выдержит! Говорил кто-то, что собаки могут умереть от страха». «О-ой! О-ой!!» - послышалось на крыльце. Это мать пришла с работы. «Господи, несчастье какое! Дети!»  Юля опять выбежала из дома и бросилась к людям – может, помощь нужна. Под окном увидела какой-то предмет. «Ага, - догадалась, - это в окно ударило». Подошла посмотреть и остановилась, побледнев. В траве лежала кукла-малыш. Одна нога была вывернута на сторону, голова расколота, трещина прошлась по лицу, не задев носика и закончилась на подбородке. Малышка  ( очевидно, девочка) была одета в голубое воздушное платьице, рот улыбался… «О-ох! –выдохнула Юля всей грудью и почувствовала, что у неё отнимаются ноги…
   После больницы долёживала дома. Физическое здоровье вернулось к ней, но душа была слаба. Особенно если что-то напоминало об этой страшной аварии: поблёскивающие на обочине осколки стекла,  не успевшие уйти в грязно-маслянистую землю,  рваный пакет, или пишущая ручка, или  платок, прибившийся к стволу ивы. Куклу мать вынесла на помойку, но  долго ещё, когда Юля проходила мимо, сердце её сжималось в тоске. Как знамение она восприняла это, потому что именно в тот день приняла окончательное решение избавиться от ребёнка. Вот и была наказана – избавилась. Грех этот с ней на всю жизнь остался, и потому, каясь, в молитвах всегда вспоминала его.
    Навещали подруги, коллеги с фабрики, сочувствовали. До конца не договаривали о причине сочувствия, но все знали, что лишилась она плода: больница одна на район –  утаить ничего невозможно. Писем, которые она так ждала, не было, но через месяц пришло. Такое, что лучше и не приходило бы: суховатое, хоть и, как всегда, обстоятельное. Владимир давал советы, как беречь себя, наказывал не перетруждаться в огороде, пока не войдёт в силу, большая же часть письма была посвящена жизни в части. Он и раньше писал о том же, но те письма, говорилось ли в них о нарядах, учениях или отношениях с сослуживцами, были окрашены тёплым чувством к ней, сейчас же будто писал он по обязанности писать.
   А потом письма вообще перестали приходить, хоть она и сама писала три раза. Стала ждать, когда вернётся и разъяснит, почему всё так происходит, но пришёл срок окончания службы, Владимир не появился, а через месяц она получила письмо: «Здравствуй, Юлия. Должен попросить у тебя прощение…» Сидела – и не хотела верить в то, что там было. А писал, что собирается жениться на девушке, с которой познакомился по переписке, жительнице соседней области, где он сейчас гостит. Письмо немногословное, и будто не Владимиром написанное.
    Долго не могла оправиться, даже думала с работы уволиться, да мать не разрешила. И права была: лучше на фабрику ходить и с людьми общаться. С работы – домой, на улицу редко выходила: тяжелы ей были  «понимающие» взгляды, потому что  не сможет другой человек почувствовать боль твою, как свою,  и не его вина в этом.
      Только стала она понемногу приходить в себя ( а то ведь как в тумане ходила, почти как дурочка), ещё страшнее новость пришла – Владимир приехал домой с женой. Вот уж теперь хоть руки на себя накладывай: ну как она будет жить теперь, зная, что возлюбленный её, ненаглядный предатель, не за тридевять земель, что ещё как-то пережить можно, а здесь же, с другой в любви и согласии,  и может в любой день на глаза попасть. Нет, не выдержит она, упадёт, как упала, когда увидела куклу в тот страшный день. Уехать куда-нибудь – далеко, где никто не знает её,  и главное – не дойти оттуда до милого, даже если захочется. Но разве и там не будут преследовать её воспоминания о счастливом времени? Ведь и там терзать будут. Только в молитвах находила она какое-то спасение. Только в церкви отходила затворившаяся от всех душа. Кто хорошо знал её,  особенно не удивлялся, что стала она совсем «чудной», ведь и раньше отличалась от подруг своих: не столь смела была с парнями, а уж словами неприличными не сорила тем более, всегда готова была посочувствовать девичьему горю, и сочувствовала искренне, за что  чаще всего поверяли подруги ей тайны свои, никогда не обманывала,  не хитрила, не уверяла, что не завидует, потому что зачем уверять,  если ни к кому в ней зависти не было ни на чуточку. Это и на отношение её к работе сказывалось, потому и уважали её бабушки-«сталинистки» - знали, что верный человек Юлька, честный, ответственный. «С нашей Юлькой, - как сказала одна старуха, - я бы в разведку пошла».  А другая: «Вот бы внуку моему такую невесту!». «Ваньки твоего невеста, Тимофевна, поди, ещё в детский сад ходит, а Юлька наша действительно хороша. На прошлой всенощной я на неё, грешная, всё смотрела и никак нарадоваться не могла. И знаю, что о божественном надо думать, а всё она у меня перед глазами. Даже место поменяла, чтобы не грешить». «Сталинистки-то»  все в церковь ходили и Юлию там часто видели. Вот и получалось, что она не только молитвами лечилась, но и коллектив фабрики ей был в помощь -  и там хоть чуточку утихала её  боль. Со страхом ждала, когда смена окончится и домой придется идти и с думами своими оставаться наедине. Один раз вот так возвращалась -  и будто сила какая потянула её с обычного пути сойти. Оказалась она у калитки дома, в котором жили Владимир с женой. И так захотелось ей увидеть возлюбленного, который, может быть, тут, в десяти шагах, в сарае, или в саду, или в доме находится, что, не полагаясь на волю свою, убежала от греха прочь. Больше уж не ходила: разве можно  мешать чужому счастью?
    Не хотела Юля мешать, но напрасно, потому что  обошло милого счастье: жена при родах умерла, ребёнок, мальчуган, остался на руках бабушки и отца. Стал Владимир попивать с тех пор. Он, конечно, и раньше, как и многие местные парни, не гнушался выпивки, но после того как его лишили водительских прав за вождение в нетрезвом состоянии, стал прикладываться к водочке уже основательно.  Днём люди на работе, так он сошёлся с такими же, безработными, а у этих одна забота – вино. Тогда ещё не такая лафа была выпивохам – за ними ещё следили участковые. Владимир даже как-то и сам, не дойдя до дома, угодил   в известное всем одноэтажное здание, расположенное у железнодорожной станции,  - вытрезвитель. Пришлось первый раз пережить позор, а уже потом и до того дошло, что у матери  стал деньги просить на выпивку.  Трезвый переживал, малышу стыдно было в глаза смотреть, но организм уже  своё требовал. Мать хотела лечиться его положить – и положила. Ходил он после лечения неделю как порядочный, даже на работу  взяли, на прежнее место, но уже не водителем, а по хозяйственной части  -  в администрацию города, потому что помнили его как не вовсе пропащего.
    В позднюю осеннюю ночь ( уже по утрам были заморозки ), когда  Юля готовилась ко сну, показалось ей, что какая-то  тень на дворе промелькнула, послышался шорох у забора.  С бьющимся от предчувствия сердцем вышла она, накинув на плечи курточку,  - смотрит, человек у калитки. «Кто?!» - испуганно спросила. «Это я, Юля». Подошла  - и задрожала, будто злодея встретила в ночи. Говорить не может – онемела. У калитки стоял Владимир. 
   - Здравствуй, Юля. Вот я пришёл.
  Стоит, мнётся, в глаза не смотрит. Руки в карманы засунул, подержал немного, вынул. Пальцами нервно шевелит.  Одет чисто, только, кажется, не очень тепло – в одном свитере.
   - Зайдёшь? – смогла только вымолвить.
   А сама держится за штакетину – боится не устоять.
   - Ну да, если приглашаешь. Только это… ты мне дай пять рублей. Я сейчас… и вернусь.
  Она сначала не поняла. Зачем пять рублей? Ночью?
   - Да, да, я принесу, - только и нашлась, что сказать.
   Пошла в дом, скоро вернулась.
   - На, - протянула деньги.
    Он почти схватил их. Руки у него дрожали,  он был ужасно бледен. Впрочем, Луна светила и все в её свете виделось бледным.
   - Я щас, ты извини, я приду и всё расскажу, ты поймёшь, я ведь знаю тебя, - быстро и боясь чего-то, зачастил он словами и вдруг замолчал. - Только ты понять можешь… только ты.
   Голос его дрогнул. Он тряхнул головой, как бы опомнившись.
   - Нет… Прощай.
    И  бросился в темень ночи.
   Она вернулась домой и уже не могла уснуть до утра. Всё ждала, вздрагивая при каждом шорохе.
   Через три дня  пошли слухи, что Владимир пропал и что мать подала заявление в милицию. Спросили, когда  видела его последний раз, и она сказала, что было это три дня назад, ввечеру, что  просил он у неё десять рублей, а  она не дала, потому что боялась, что начнёт пить, к тому же надо было кормить внука и деньги эти были последние. Стал собираться и надел новый свитер, лёгкий, не по погоде, и она советовала надеть старый, тёплый, но он непременно хотел ненадёванный – который ему ещё жена купила. Спросили: «А куда идёт – сказал?» -  «Сказал, пошёл в Холодный  дом, да только вряд ли: погода не та, чтобы там гостевать». «Холодный дом», местные алкаши ещё называли его «ледянкой», - заброшенное бетонное  строение, ранее бывшее то ли складом, то ли цехом.  Пошли туда и нашли закоченевшее, полураздетое тело. Рядом лежали пустая бутылка из-под водки и на две трети выкуренная пачка сигарет. Вторая, пустая и смятая, валялась поодаль. Решили, что умер от переохлаждения. Вариант насильственной смерти исключили. Матери объяснили, что это штатное дело: когда люди замерзают, они начинают сбрасывать с себя одежду. Все вещи, в том числе и новый свитер, были на месте. 
   Хоронили Владимира в закрытом гробу: так как поиски начались не сразу, лицо, пока тело лежало, успели попортить крысы. Погода стояла осенняя, пасмурная, но землю ещё не размыло и дорожки на кладбище были чистыми. Провожавших было немного. Юля, которой сказали о беде, тоже пришла. Стояла, держа за руку маленького мальчика, сына Владимира, который с любопытством наблюдал за действиями взрослых и вряд ли понимал суть происходящего, никак не реагируя на горестные взгляды, обращённые на «сироту». Он был очень похож на отца:  светлые, ещё не успевшие потемнеть волосы, ямочка на подбородке и глаза  - такие же глаза, в синеве которых утопала когда-то Юля. И на поминках  сидела рядом с мальчиком, наливая ему  «сладкой водички», подкладывая то «огурчик», то «колбаску»,  что-нибудь «вкусненькое», вытирала своим платком «ручки» и  губы. Видя скорбное лицо бабушки, которая то и дело начинала плакать, грустные и серьёзные лица сидевших за столом, он больше жался к «тёте Юле», которую хоть и видел впервые, но уже не считал чужой, выделяя из всей массы знакомых и незнакомых людей.
   С того дня Юля стала частой гостьей в их доме. И в магазин предлагала сходить, и по хозяйству что-то делала по мелочи, и с оформлением документов помогала. В награду за это бабушка разрешала ей внука, названного в честь отца тоже Владимиром, и в сад отводить, а впоследствии  - и в школу. Началась у Юлии новая жизнь, уже по-настоящему личная. Конечно, не была она совсем одна и раньше, ухаживал за ней один работник администрации, скромный, образованный человек,  разведенный, предлагал выйти за него, нравился ей, уважала его, но не было той любви, какая продолжала жить в её сердце. Ни одного дня не проходило без думы о Владимире, всё надеялась, хоть и понимала всю тщету своих надежд, что вот явится он – и… Не могла вытравить из сердца безумную надежду эту.  Когда узнала, что овдовел её любимый – посчитала, что конец этим надеждам пришёл: не могла она позволить себе воспользоваться чужой бедой  и, чтобы не искушать себя более, решила согласием ответить на предложение ухажёра. 
   Но соединение с любимым произошло: рядом был её Владимир, ласковый, доверчивый,  – разве надо ещё какого-то другого счастья? Не стала обманывать и прямо сказала своему мужчине: конец пришёл их отношениям. Жалко было хорошего человека, но уже почувствовала она свою нужность другому, любимому, которому стала второй матерью, хотя первую он и не знал вовсе. Бабушка,  видя, с какой самоотверженной любовью она относится к внуку,  приняла это. Ведь и сына её, Владимира, Юля любила по-прежнему, она знала это. А когда проводила Юля в последний путь  двух старушек,  мать свою и бабушку Владимира, взяла его к себе. Даже не справила нужные бумаги – так взяла. Уже потом хорошие люди стали советовать опекунство оформить, а то ведь всю материальную тяготу на себя приняла. Всё потому, что не почитала это за тяготу – разве за счастье надо ещё и деньги получать? Но оформить всё-таки пришлось, потому как непорядок это – чужое дитё без бумаг держать. Тут не только льготы разные, но и представительство интересов, а то ведь получается, что ребёнок не защищён совсем – куда ни  сунься: в школу перевести из начальной в десятилетку, в поликлинике встать на учёт, пособие получить, путёвку в лагерь, всякое-другое. Главное, напугали, что забрать могут, ежели до начальства дойдёт. Опекунство или усыновление ( она и не старалась разобраться в этом ) помогали получить все, так как знали Юлю с хорошей стороны. Весь район обыщи - лучшей матери для мальчика  не найти.
   Трудно, конечно, было Юле в материальной части – не на всё хватало денег, но она не унывала, ведь деньги ей нужны были лишь на сына – обувку купить, пальтишко, на завтраки дать, побаловать сладостями, а игрушками все помогали – и родственники, и знакомые. На фабрике, зная её положение, премией никогда не обходили, да ведь и работала она ответственно – такой и сам Бог велел. А между тем Володенька превратился во Владимира – красавца-молодца, копию родителя: русоволосый, синеокий юноша призывного возраста. Взяли в армию, служил на атомной подлодке, но вернулся раньше – захворавшим. Отдохнул дома, уже и на работу устроился, а болезнь не отступила, прицепилась, нелёгкая. Стала по врачам с ним ходить, да какие же в Гребешках врачи. Свезла во Владимир, а там сказали: беда с парнем. Чах сынок: волосы, прежде густые, редели, кожа на лице стала жёлтая,  нездоровая, ноги слабые. Уже и помогал ей с  трудом, да жалела его - старалась всё по хозяйству сама делать.  Так  лет десять  прошло. Работала теперь лишь на лекарства. Что ж, пока хватало, а вся еда  – на огороде. Конечно, уже и сама не молодая и ей бы отдохнуть надо, а как же сын? Что с ним станет? Нет, права не имеет на отдых. Пока жива – крепиться должна. Вот и давление не давление ( а бывало такое, что голова гудела колоколом, ноги не держали ), а иди и сажай картошку: опоздаешь – урожай не соберешь. Весной день год кормит. Потом собирай, суши, в мешки складывай, тащи в подпол, проверяй, не отсырела ли, а то вытаскивай и вновь просушивай. А прополка? Какая уж тут немочь: без прополки урожая не будет, а значит, морковь, свёклу, лук  покупать придется. А ещё вот коз завела – сыночка отпаивать парным молоком, как советовали ей. Так и жила заботой о Владимире, и если бы не болезнь его, счастлива была. На свою же судьбу не жаловалась.

                2.
                ИВАН ИЛЬИЧ
   
   Собирались в Москву. Долгие сборы со старым, больным  человеком вызывали чувство досады. Казалось, сам бы справился быстрее, хотя это было несправедливо. Если задержки происходили по его вине, всё объяснялось необходимостью, когда же мать вдруг вспоминала, что не успела сделать что-то, возникал вопрос: неужели нельзя было озаботиться этим раньше? «Но ведь я, деточка, уже совсем ничего не помню», - оправдывалась она. Укол сделала вовремя, вещи к отъезду собрала: все эти баночки с едой, пакет с устрашающим количеством медикаментов, леденцы на случай, если «затрясёт», бутылочка с водой… И вот - в последний момент вспомнила, что нельзя оставлять дом неприбранным.
      Получилось ли случайно, что именно в это утро он обидел её, и что послужило причиной недостойного поступка – Иван не помнит. Главное, он был неправ, сделав вид, что не замечает её обиду, когда помогал ей сесть в машину. До подлости дошло:  «не заметил», что правая нога, с которою она никак не могла сладить, так и осталась стоять на земле. Видел, как мать заплакала от понимания своего бессилия, но ещё более от его показного равнодушия. Материнское чутьё говорило ей, что жестокость его показная, потому что не может «деточка» быть таким, и это привело к тому, что она понемногу успокоилась. Он же, наконец устыдившись, но всё ещё не желая признать свою неправоту, подошёл к машине и как ни в чем не бывало помог ей  устроиться. Сказал елейным голосом: «Ну что, не получается? Давай помогу. Так нормально?» Да, он выиграл это противостояние –  случай, когда победитель награждается осознанием совершённой  подлости.
   Ранее дорожное полотно на этом участке не могло похвалиться должным состоянием, но недавно нанесли новое покрытие и можно было не опасаться, что колесо попадет в колдобину. Скорости Солодовников не чувствовал, а между тем она была довольно высокой. Мать часто просила его быть осторожнее: «Что же ты так быстро едешь! Ведь разобьёмся». С пассажирского сиденья всегда видится опасность. Но страх и просьбы матери лишь бодрили его. На этот раз не сложилось: пошёл на обгон фуры справа -  и на неожиданно близком расстоянии увидел стоящий на обочине грузовик. Следующие действия совершал в каком-то оцепенении. Сначала их занесло на встречку, и, слава Богу, она оказалась в это мгновение пустой, потом потащило направо – и уже он летел, чувствуя, что автомобилем управляет случай… Перевернуло раз… ещё… послышался испуганный крик матери, не осознавшей того, что произошло… и машина, подпрыгнув, грузно села… Помнит, что беспокоился о матери, но главное – о себе, когда ему помогали выбраться из машины, клали на землю,  кричали: «Не двигайся! Лежи! Это горячка!»   Порывался посмотреть, что с ней случилось, даже звал: «Мама! Мама!» - но помнит твёрдо: боялся больше за себя, поэтому не спорил с призывавшими лежать смирно. Сбежались водители с обеих сторон – помогали, спрашивали, кому звонить? Без сомнения, самым близким   – брату. Тот сразу сказал: «Выезжаю, отбуксирую машину». - «Зачем? – закричал в трубку Иван. – Пропади она пропадом! Я маму уби-ил!» Ненавистна стала ему эта новая машина, ненавистно настроение, с которым покупал все эти коврики, магнитолу, чехлы. Тут уже гаишник склонился над ним: «Могу за двести долларов купить ваше авто. Вся измята. На утилизацию. Избавитесь от проблем с буксировкой». По опыту знал, в каком состоянии находятся люди, попавшие в аварию. «Забирайте! Я маму убил…»
    Её отвезли в больницу, его – откуда выехали, на дачу. Гаишник помог выйти из машины, открыл калитку,  придерживал, чтобы не оступился, несколько раз напомнив о заключенном устно соглашении. На следующий день приехал справиться о самочувствии и подписать договор купли-продажи. Наведался и в Москву, за накладной частью магнитолы…
   Потеря автомобиля была лишь малой толикой того, чем Иван готов был пожертвовать, хотя и без надежды искупления своей вины. Вина эта заключалась в подлости, а подлость не искупается. Слишком быстро согласился он на доводы врачей, уверявших его в бесполезности операции. Помнит, что вздохнул с облегчением, получив поддержку брата, который также посчитал их мнение резонным.
 
   Ни от кого не хотел принимать Иван Ильич соболезнования. Разве могут пусть даже и близкие люди чувствовать то, что чувствуешь ты? А раз не могут, то и не надо никаких слов. Лишь с братом и его женой было ему покойно. И ещё с бабой Юлей. Была такая старушка в Старых Гребешках. Знала семью его, знала мать, Татьяну, жила с сыном-инвалидом, никогда не роптала на жизнь, чужое горе воспринимала, как своё. Одета почти всегда в одно и то же: выцветшее фланелевое платье, теплые высокие чулки, разношенные ботинки, в которых удобно ходить по огороду и выводить на прогулку коз, поверх платья что-то вроде кацавейки, на голове – платок ( Солодовников никогда не видел её простоволосой ). Слушала, склонив голову набок, приговаривая: «Ой, Ваня!». Солодовников заметил, что, когда бывал у неё, всегда чувствовал себя хорошим человеком. Наверное, это особенность таких людей, как баба Юля, что после общение с ними видишь в себе лишь хорошее. Раз в год, по весне, обязательно заезжал к ней – привозил какой-нибудь пустяк: геркулес, которым она кормила свою собаку и который, имея слабые зубы, ела сама, хлеб. Привозил не из соображений материальной поддержки, а чтобы совершить что-то вроде обряда очищения. Принимала она его приношения всегда со стеснением и поначалу отказывалась, но потом привыкла и  благодарила каждый раз. Впрочем, когда в пакет с хлебом он как-то вложил шоколадку – испугалась: шоколад – баловство, на которое тратить деньги грех. Хотела вернуть, но, поняв, что не вводит его в серьезные расходы, успокоилась.

       Калитка запиралась  на проволоку со сплетёнными концами. Он вошел, повесил «замок» на прежнее место, поднялся по ступенькам крыльца и, поставив пакет с продуктами на пол, постучал в дверь. Уже готов был уйти, думая, что не застал хозяйку, как услышал скрип открываемой внутренней двери и вслед  за этим  голос, певучий и  негромкий: «Кто-ть?» - «Это я, баб Юля, Иван!» - «Ой, Ваня, ты?! – воскликнула Юля. - Лежала, всю спину ломит сегодня, еле встала». Он зашёл в сени. Здесь было чисто, всё  на своих местах, как  и в его прошлый визит, и десять лет назад: тот же веник в углу, горшочек с какой-то мелочью: прищепками, веревочками, баночками от медикаментов, -  вешалка с одеждой  на  любой сезон, обувь,  кружевные занавесочки на окнах…
    - Ой, Ваня, а мне ведь и не надо. – говорила Юля, интересуясь между тем содержимым пакета. - Зачем столько денег тратить? Ну, поставь на стол, я потом в дом занесу. Как ты, как твой сын? Татьяна как – не болеет?
   А Солодовников и приехал-то лишь из-за этого вопроса: уже невыносимо было ему нести свою ношу одному. Ответил не сразу. Стоял и крепился. Лицо у него напряглось, глаза сузились и рот оскалился в безобразной улыбке.
   - Баб Юль… ма… мамы нет… по… погибла…. Убил!
   - Ох! Да что ты говоришь, Ваня! – открыла широко глаза она, всплеснув руками и не веря.
    - На дороге… машина… предал… нет прощения…
   - Ох! Ванечка, да что же это,  как же…
   Она стояла поражённая этой вестью.
   - Как же ты теперь будешь, Ваня? О-ох…
    Маленькое лицо её с покрасневшей от возраста, обветренной  кожей ещё больше сморщилось, выражая искреннее сочувствие. Она качала головой, с жалостью смотря на него.
    Будто плита, давившая на Ивана всё это время, пала с плеч под взглядом старой женщины, которая в полной мере сознавала величину его горя. Он испытал даже более сильное чувство, нежели то, которое было у него на исповеди.
    Ещё до этой встречи, мучась чувством вины, моля о прощении и не желая его,  шептал он: «Да святится имя Твоё, да будет воля Твоя…».    В храме было почти пусто. Иван Ильич стоял, ожидая, когда отойдёт молодая женщина в чёрном платке, которая тихо беседовала со священником.  Наконец тот благословил ее и она, не поднимая головы, быстро покинула церковь.
     - Хочу исповедаться, батюшка, - почтительно сказал он, не зная, так ли должно поступать.
    Батюшка был человеком средних лет, на полголовы выше его, с правильными чертами лица и приятным, тихим голосом.  Вид его не вызвал отторжения у Солодовникова, что для человека неверующего, каким он считал себя, было важно.
   -  Расскажите, что тревожит вас, облегчите душу, покайтесь, и Господь простит вас,  он милостив, - просто сказал батюшка, едва заметным жестом приглашая его подойти ближе.
    Хотя слова эти были произнесены скоро и заученно,  это не помешало настрою Солодовникова поделиться своей бедой, потому что он не уловил в них фальши. Священник, который понял, что перед ним  впервые решившийся на исповедь, на мгновение задумался   и, приняв решение, покрыл его голову епитрахилью, как бы защищая от постороннего внимания, хотя в храме оставалась лишь женщина за свечным ящиком, которая принимала записки и выдавала за «пожертвования» свечки, крестики, иконы и религиозную литературу.
     - Я не знаю, что говорить, - признался Солодовников.
    Он не стеснялся, потому что вдруг почувствовал расположение к этому человеку.
     - Расскажите, в чём согрешили: пожелали кому зла, обидели, сквернословили… Господь прощает  искренне кающихся, - мягко предложил тот.
    Солодовникову хотелось говорить и  даже приятно было говорить здесь, в пустом храме. Слова его шли от сердца.
   - Я… я… - сказал он, чувствуя, что сейчас заплачет. - Я маму убил…
     Священник вопросительно посмотрел на него в ожидании  разъяснений.
    - Как же? – тихо спросил он.
   - Из-за меня человек погиб в ДТП, - поспешил поправиться Солодовников.
   - Вы сбили человека, не желая того? Вы были трезвый?
   - Она со мной в машине была… моя мама. По моей вине попали в аварию. Я убил её.
    Священник понял.
   - Вы же не хотели её смерти и теперь мучаетесь, - произнёс он всё тем же мягким голосом. - Молитесь за её душу  – и Господь дарует ей покой. Помните о своей матушке, кайтесь –  это облегчит вашу душу.
    -  Я не хочу облегчения, и меня нельзя простить... Не хочу прощения.
   Он был в расслабленном состоянии, слёзы текли по его щекам. Впоследствии он  признавался себе, что причиной такого состояния было также и чувство умиления своим раскаяньем. Слёзы действительно принесли облегчение,  он даже почувствовал желание покаяться и в других греха. Ему будто понравилось, и он разохотился.
    - Я и в другом грешен.
   - Расскажите, не держите в себе, раскаяние помогает.
   - Я… я, - замешкался на секунду Солодовников, сознавая, что слова, которые он собирался произнести, может быть, ещё никогда не звучали  здесь.  - Я налоги не плачу.
    Признание это  действительно озадачило батюшку, и что-то, похожее на  изумление, отразилось на его лице. Даже не нашёлся сразу, что ответить, и лишь пробормотал в смущении:
  - Налоги платить надо, как же. Вы это в дальнейшем, конечно, имейте в виду.
   Засим перекрестил Ивана Ильича и предложил пойти к свечному ящику, где тому дали просвирку и свечу.   
 

      С годами боль притупилась и уже так явно не тревожила его, Иван Ильич вернулся к прежней жизни, основу душевного равновесия видя в благополучии семьи,  работе, материальном достатке, отношениях с женщиной и общении с друзьями  – то есть в том, что определяет жизнь многих из нас. Друзья  Ивана Ильича давно жили  своими заботами, но время от времени им всё-таки удавалось встречаться. Их осталось двое: Серёжа Шубин, сознание которого иногда погружалось в безобразную тьму, и Игорь Иванович, до сих пор готовый обсуждать любые насущные вопросы их бытия: литературу, политику, современную музыку и даже причины, приводящие к  повышению артериального давления. Самым лёгким на подъём  был Иван Ильич, поэтому его чаще всего можно было видеть в кабинете  Игоря Ивановича.

   
     Товарищ, открывший ему дверь, был в брюках и рубашке, потому что не признавал халатов, в которых чувствовал себя некомфортно: вид голых ног смущал его. Очень рано, ещё со студенческих лет, у Игоря Ивановича  наметились залысины, однако дальше этого дело не пошло: волосы на голове были редкие, тонкие, но всё-таки были. С возрастом он несколько похудел и уже не был похож на студента с пухлыми губами и розовыми щеками, каким запомнился Ивану Ильичу при их знакомстве. Глаза остались те же – подслеповатые. Ещё ироническая улыбка напоминала прежнего молодого человека. Он до сих пор был готов к шуткам по отношению к себе и с удовольствием шутил над другими сам.  Слабые места свои друзья очень хорошо знали, и порой лишь намёк вызывал у них улыбку.
   -  Очень вовремя пришёл: у меня как раз Сергей с сыном.
   - Что проповедует на этот раз? – спросил Солодовников тихо.
    Он не ждал ответа, намекая на страсть Шубина – превращать любое общение во что-то сходное с миссионерством.
   -  Тотальное опрощение.
    Друзья вошли в кабинет хозяина, где на диванчике с чашкой в руке  сидел их старый приятель, Шубин. Поставив чашку на стол и привстав, он сдержанно приветствовал Солодовникова.
  - Вот, - Игорь указал на Шубина, - называет нас всех грешниками и требует немедленного оскопления. Ещё говорит, резиновая женщина гораздо экономичнее и не ругается по утрам.
   - Игорь, - поморщился Шубин, - ну что за ерунду ты говоришь? К чему такие пошлости? Зачем?
   Реакция товарища вызвала у друзей улыбки: Шубин менее всего был настроен на шутки. Солодовников выжидающе и с удовольствием смотрел на него. Шубин, видимо не остывший ещё от изложения своей мысли, продолжил:
   - Я говорю, человек сам накладывает на себя путы материального, в то время как мог быть вполне счастлив, довольствуясь малым.
   Друзья не возражали ему, зная о склонности товарища к таким рассуждениям. Шубин не работал и жил на пенсию по состоянию здоровья, поэтому наложить на себя «путы материального» никак не мог, даже если бы и захотел. Он сетовал на то, что люди в большинстве своём следуют, по его мнению, иррациональному, поклоняясь вещественному, потому что иное представляют себе нетвердо, в то время как в этом ином заключается  суть жизни.
   Его поддержал сын, молодой человек, сидевший в бесцеремонной позе в самом «элитном» месте кабинета Игоря Ивановича –  «вольтеровском» кресле:

   - Батя истину говорит, он у меня умный. Ему палец в рот не клади. Как сказал мне: «Собственность – это кража», -  так я будто заново родившимся себя почувствовал, прозрел. Батька у меня – философ. Только потом узнал, что он это у кого-то спёр.
  - Ну что ты придумываешь? – покраснел Шубин. – И никогда я не выдавал слова Прудона за свои.
- Вот насмешник, - обратился он к друзьям, между тем любуясь сыном. – Лишь бы посмеяться над отцом.
  - Если серьезно говорить, - тут молодой человек действительно сделал серьезную мину, - батя  прав: имущество отягощает, превращает человека в раба. Вот, приехал проведать родного папашу, а тут тебе – заплати за квартиру за три месяца (Шубин при этом стыдливо крякнул), по свету долги астрономические, междугородние телефоны…
  - Ну уж и астрономические. А междугородние - так ведь ты же и звонил… - попытался оправдаться отец.
 - Ну да, ну да, в этот раз я, не отрицаю, - внушительно  ответил сынок, делая ударение на словах «в этот раз» и, очевидно, намекая на что-то. – Наслышаны от бабушки о твоих похождениях, как же.
    Шубин смутился.
   - Ну как тебе не совестно, Алёша?
  - Ну-ну, старче, не обижайся, - сбавил обороты сынок и всё-таки не удержался, чтобы не добавить будто про себя:
- За удовольствие платить надо – вещь известная.   
     Отец сделал вид, что не расслышал.

   

                3.
                ШУБИН

    Шубин когда-то был человеком очень ясного ума и большой силы воли, современным Рахметовым, жил чуть ли не по расписанию, тренируя тело и, как губка, впитывая знания из книг, которые появлялись у него таинственным образом неизвестно откуда. В основном это были книги по философии, йоге и карате, заказать которые в библиотеке было не всегда возможно, не говоря уже о свободной продаже в магазинах.  Шубин отказался от табака и спиртного, вел аскетический образ жизни и в конце концов стал больше походить на отшельника, чем на хиппи.  Роковую роль в его  судьбе сыграли события, описанные в рассказе «Дом скорби». Среди окружения Шубина было мнение, что его заподозрили в диссидентстве и  посчитали человеком опасным, может быть, в большей степени по его же вине: слишком несдержан он был в своих оценках «социалистической действительности». Тем, кто знал его, было понятно, что этот ясный, умный, но наивный юноша если и представлял собой какую-то опасность, то лишь для себя, но, наверное, «там»  сочли не лишним подстраховаться, в результате чего Шубин вышел из психушки нездоровым человеком. Первое время это не было заметно, но через полгода наступил кризис – и жизнь его превратилась в борьбу с цепкой заразой, психической болезнью. Первым об этом узнал Игорь. Молодые люди сидели у него за бутылкой вина, принесённой   Овсянниковым.
   - Мать Шубина звонила, вся в слезах. Заговаривается, - сообщил он между прочим.
   - Кто заговаривается? – тревожно спросил Иван.
   До этого молодые люди слушали Гусара, который делился новостями о процессе над Якиром и Красиным. Помимо западных радиостанций, у Славика были какие-то свои каналы, из которых он черпал информацию.
  - Сергей, - пояснил Игорь. -  Впрочем, и мать тоже. Сбивается.  Такое впечатление, что она сама не совсем в здравом рассудке.
  - Вероятно, волнуется за него, - не согласился Иван.
  -  Резонно. Спрашивает, что делать. Я посоветовал врача вызвать. В комнату к себе не пускает. Наговаривает на неё. Она в отчаянье.
      Безумие никогда не приближалось к друзьям так явно. Всё прежнее было несерьезно: существовали анекдоты про «психов», были герои художественных произведений, философствующие, трагические, симпатичные, были бледные девицы с напускной утончённостью и аффектацией поэтической нервозности, случайные хиппари, наркоманы, состоявшие на учёте в психоневрологическом диспансере, – но всё это было похоже на какую-то игру, и вдруг вот оно, «настоящее», потому что речь теперь шла об их  товарище.
   Впрочем, посочувствовали недолго и продолжили прерванный разговор.
   - Он мне говорит с такой ехидцей, - рассказывал Гусар. -  «Ну что твой Якир – раскололся?»
   Щеки Славика покрылись румянцем: он всё ещё переживал сцену, будто она произошла только что.
   - А я думаю,  ты посиди на Лубянке хотя бы пару часов – посмотрю, что запоёшь. Как ты после этого свой институт окончишь и как твоего папаню с  должности попросят.
   - Бар институт бросил вроде бы,  - поправил Овсянников.
   - Бросил. Так его папаня отмазал, когда у него менты «колёса» нашли. Отделался  Кащенко, а так бы на 101-й загремел.
   Рассказчик нервничал, поэтому отвечал на реплики  сбивчиво и не всегда логично.
   - Сейчас на 101-й не высылают: не  хотят разлагать провинциалов, - сказал Солодовников.
   - Ну, не знаю, - не стал спорить Славик.
    Помолчали.
   - Вчера по «Волне» передавали, совдеповский БТР подбили в Афгане, - сказал он.
   Товарищи уже слышали об этом.
   - Наши  об этом всё равно не напишут или скажут, что врут, - Игорь сморщил губы в саркастической улыбке. – Какой  БТР – у нас там «ограниченный контингент»: only повара.
   - И политруки с  лопатами, - прибавил Иван.
   - Сапёрными.
  - На этот раз  облажались по полной, - позлорадствовал  Овсянников, - корреспондент немецкой газеты сфотографировался на  подбитом БТРе. Против факта не попрёшь.
    На лицах молодых людей было явное удовольствие: наконец-то  «советам» вломили. Лезут всюду со своим долбаным коммунизмом. Правильно Рейган сказал  – империя зла. Эх, живём тут – гниём заживо.
      - Коммунисты – сволочи. Душат любую живую мысль. Не страна, а полный Ибанск.
   - А где  сейчас  Зиновьев? Залечили тоже, что ли?
  - Не успели: эмигрировал.
    Вряд ли все эти молодые люди читали Зиновьева, но важно было, что он был диссидентом. Особенно покоряло название города в антиутопии – Ибанск, что было даже круче щедринского  Глупова.
   - Что у нас с горючим? – между тем поинтересовался Овсянников и кивнул на опорожнённую бутылку.
   Солодовников, который пришёл последним, догадался, что слова  эти косвенно были обращены к нему как ещё не  внёсшему своей доли.  Он вынул из «пистона» джинсов пятерку и демонстративно помахал ею.  По лицу Овсянникова можно было заметить, что поступок был оценён им должным образом.
   - На пару портвейна хватит, - быстро сосчитал он.      
      Отправились в «Весну» - кафе у Волоколамского моста. Во дворе встретили Митю Романенько, возвращавшегося с Покровки. В руке он держал авоську с трёхлитровой банкой, в которой раскачивалось пиво.  На Мише была модная зеленая замшевая жилетка с блестящими пуговицами. Банка и жилетка произвели равное впечатление на друзей.
            - Пошли  в «Весну», – предложил  Овсянников.
   Митя намеревался  смотреть в тот день хоккей, для чего и ездил за пивом на Покровку, но с  готовностью присоединился к компании.  По дороге он смешно рассказывал об истории, приключившейся с их товарищами, Чкаловым и Линским.  Ребята поехали в колхоз, куда послали их  девиц, и чуть не поплатились за своё легкомыслие, потому что девицы уже успели познакомиться там с деревенскими, которые не пожелали проявить должное гостеприимство  к так некстати приехавшим москвичам.

                4.
                ЯВЛЕНИЕ «ЛЮБИМОГО» СЫНКА

       Шубин, несмотря на внешнюю суровость и неуживчивый, сложный характер, по сути был человеком легко ранимым и даже нежным к тем, к кому питал симпатию. Таких людей, как он, легко привлечь на свою сторону сочувствием. Девушки у него не было, и, может быть, весь аскетизм его был своеобразной защитой от одиночества. Как-то, во время одной из посиделок в общежитии МГУ, на него обратила внимание студентка журфака. Она была откуда-то с юга, и  голубоглазый, русый, обладающий несомненной харизмой молодой человек понравился ей. Знакомство это имело продолжение, и вскоре они стали мужем и женой. Под  влиянием супруги замкнутый, почти суровый Шубин превратился в жизнерадостного, счастливого юношу, который наивысшее удовольствие теперь находил в том,  что раньше посчитал бы верхом мещанства. Он с готовностью обсуждал теперь проблемы, связанные с устройством быта, по вечерам гулял с женой, находившейся уже в положении, и даже прислушивался к её советам, касавшимся его внешнего вида, на что раньше  не обращал серьезного внимания. Алина ( настоящее имя её было Тамара, но она сменила его, посчитав слишком «восточным» ) скоро поняла свою ошибку и через два года совместной жизни подала на развод. От брака остался ребёнок, которого она всячески старалась отдалить от отца из боязни, что  сведения  о его нездоровье могут навредить сыну в будущем. Шубин всё делал для того, чтобы поддерживать отношения с семьёй, надоедая бывшей жене своими звонками, и наконец добился того, что она съехала со старой квартиры и поменяла телефон. Смирившись с своей судьбой, он зажил прежней, одинокой жизнью и уже, кажется, стал забывать, что у него когда-то были жена и сын. Прошло, наверное, лет двадцать,  пока на пороге его квартиры вдруг не возник импозантный молодой человек, выше среднего, почти высокого роста,  приятной наружности, русоволосый, с слегка выдающейся, как у самого хозяина, челюстью. От него приятно пахло дорогим парфюмом,  глаза  излучали благодушие и одновременно  любопытство, смешанное с чем-то похожим на брезгливость.
   - Я Алексей, ваш сын, - с порога объявил он удивлённому и ещё не совсем проснувшемуся Шубину ( было воскресенье, двенадцатый час). – Здравствуй, батя!
   Шубин смекнул, что по такому случаю надо бы радоваться, и засуетился.
   - Рад вас… тебя видеть, Алёша. А я ведь звонил ( последний звонок был десять лет назад), да вы, наверное, переехали.
   - Отнюдь нет, - не смутился молодой Шубин, - видно, ты по старому коду звонил. Это ведь коды поменялись.
   - Ну-ну, может быть, - хозяин не находил себе места от смущения.
   - Да ты, батя, не суетись, - почти покровительственно посоветовал сынок.
   - Что это вы… ты меня как-то странно зовёшь – батя, - застенчиво поморщился Сергей.
   - По-свойски, батя. Чай, родня всё-таки, - не смутился молодец.
   - Ну да, ну да… Так чайку, может, согреть, не желаете… не желаешь?
   - Некогда,  батя, - отказался тот, бросив подозрительный взгляд на кухонный стол, впрочем,  довольно чистый.
     Между тем, он обнаружил явный интерес, осматривая квартиру. Даже в санузел заглянул, промычав: «Хм.. совместный». Прошёл к окну, отодвинул штору.
   - На балкон выйду?
   - Конечно, конечно, только у меня ручка заедает. Ты её вверх подними и дверь придерживай.
   - На трассу выходит, - вернувшись, сказал сын. - Впрочем, второе ведь во двор?
  - Ну да. В спальне. И на кухне тоже. А тебе-то зачем? Никак жить собираешься? – обрадовался было Шубин, но в ту же минуту приуныл: уже отвык от общения.
   - Ну нет, это я так. Прибраться бы у тебя, - поделился мыслями  Алексей, зайдя на кухню. – Впрочем, не запущено, это ты молодец. А что с долгами  – коммуналку вовремя платишь?
   Шубин  как бы споткнулся. Замямлил, краснея, будто что-то желая скрыть.
   - Да ты прямо скажи – свои люди: есть грехи?
   - Есть, есть небольшие… то есть не совсем небольшие… то есть не совсем маленькие… Тут, понимаешь, вовремя квитанция не пришла, вот я не успел оплатить. Из почтового ящика ведь у нас воруют иногда… Молодёжь. Потом январскую я оплатил… А за свет…
   - Ты и за свет не платишь?
   - Нет, как же, за свет полностью с пенсии заплатил, - облегченно вздохнув, сказал отец. – По свету долгов нет.
   - А что с зубами? Что не вставляешь?
   - Так ведь деньги нужны, Алёша. Пенсии хватает лишь на питание и вот на квартиру.
   - Ты же картины, мать говорила, продаешь, - вспомнил Алексей.
   - Так что картины, - обреченно махнул рукой отец. -  Купят раз в году, так за выставку больше заплатишь. Я и посылать перестал.
   - Стихи-то всё пишешь?
   - Давно не пишу. Уже и забыл, что писал.
    - Это хорошо. Мать говорила, как стихи начнёт писать – вызывай врача…
     Он остановился, поняв,  что сказал лишнее.
    - Я хотел сказать, стихи действуют на нервную систему неблагоприятно и желательно избегать этих умственных упражнений, - поправился он,  впрочем не очень стесняясь.
    Но отец уже успел смутиться.  Отчего-то ему стало стыдно. Не за себя, а больше за сына.
     - Я, Алёша, последнее время на здоровье не жалуюсь, хотя врача посещаю регулярно.
    - Что регулярно – это хорошо. Где твой диспансер находится? На Смольной?
   В голосе сына слышался явный интерес.
    - Раньше там находился, теперь в другом месте, - простодушно ответил отец.
  - Ты мне адресок дай, а лучше телефончик.
   - А зачем тебе? – неприятно удивился Шубин, но тут же согласился: - Впрочем, конечно же. Я сейчас тебе этот телефончик найду, он здесь,   в тумбочке. И адрес, это на «Баррикадной».
   - Давай, адрес не нужно, - нетерпеливо проговорил тот, быстро взглянул на протянутую ему бумажку с номером телефона и, аккуратно сложив  её, спрятал в нагрудном кармане.


       Этот-то молодой человек, ещё более возмужавший, с модной двухнедельной щетиной, которая, надо сказать, очень шла ему, намекал старику-отцу на событие былой давности. После того как его оставила жена, у Шубина были возможности сойтись с женщинами. Происходило это не по его инициативе, а как-то своим чередом: он жил один, поэтому всегда мог предложить  кров заинтересованным, а в то время это было немаловажно. Каким-то образом ( сейчас уже не вспомнить ) поселились у него жрицы любви – три или пять девушек ( число их постоянно менялось). Шубин принял их потому, что жить в компании было не так одиноко. Особенно сошелся он со Светой, очень миловидной девушкой, которая, видя, что вызывает у него симпатию, рассказала про себя выдуманную, наверное, историю о «падении», брошенном институте, несчастной любви к «подлецу», женатому мужчине, который заставил её порвать с прошлым,  уехать за ним в столицу  и впоследствии бросил  без денег, жилья, без друзей. Вот и пришлось зарабатывать на жизнь таким способом. Шубин спал в своей комнате, и часто они засиживались там со Светой, проводя время в подобных разговорах. Все эти девушки, в основном приехавшие из провинции, мечтали выйти замуж за иностранцев. Получалось не всегда, но Светлане повезло: понравилась она какому-то восточному немцу, работяге, контракт которого в стране закончился и он уехал на родину.  Созванивались они каждый день и разговаривали часами, в основном используя такие выражения, как «no problem», «I love you» или же   «I miss you». Оказывается, влюблённым для общения вполне достаточно  и такого запаса слов. Когда девицы съехали, обнаружился счёт на астрономическую для того времени сумму. Телефонный узел не хотел слышать никаких объяснений и подал на Шубина в суд. В итоге долг пришлось гасить матери и брату. На эту историю и намекал теперь сынок.
       - Что ж, Игорь Иванович, вы подумали о том, что я вам говорил? – как бы между прочим обратился молодой человек к Игорю Ивановичу.
   Он уговаривал хозяина кабинета и его сына, Григория, вступить в партию «Достоинство».
    - Вся интеллигенция собралась под знаменами Курчавого -торопитесь, а то как бы не пожалеть потом. С вашими взглядами, образованием вы можете занять там достойное место.
    - Что ж,  - развел руками Игорь Иванович, несколько удивившись, что ему приписывают какие-то «взгляды», - я, собственно, не против, да ведь забот много:  две организации веду. Вот  ( он показал на экран монитора, на котором были таблицы), каждый день отчеты пишу.
    - Вы, кстати,  мне уставчик обещали, - напомнил он, надеясь таким образом избавиться от назойливого молодого человека.
   - Да что уставчик! Не в уставчике дело! Вы же знаете: за всё хорошее против всего плохого. Главное, Игорь Иванович, место руководителя отделения свободно. Я дам вам рекомендацию, за мной не заржавеет. Это для начала, а там можно и в центральный комитет войти. Я в вас верю. Вместе мы ого-го каких дел наделаем.
            Говорил Алексей напористо, не давая возражать собеседнику, так что тот уже начинал чувствовать за собой какую-то вину и оправдываться.
   - Так мне сказать нашим, что придёте? Уж тогда и с сыном сразу. Он у вас – умница, два раза повторять не надо, рубит что к чему. Когда-нибудь и нас с вами научит,  - тараторил молодой человек.
     - Неужели? – удивился Игорь Иванович уже оценке достоинств сына, доселе ему неизвестных. – Что, и Гриша за Курчавого  голосует? Впервые слышу. Это как же – он с печи бюллетень опускать будет или вы к нему карету с урной вышлете?
    - Ох-ох!! - громко и не совсем натурально рассмеялся Алексей. – Вот за что люблю и уважаю вас, Игорь Иванович,   так это  за остроту ума. Ведь как скажете – животик надорвать можно. Но ( тут он как бы принял вид серьезный ), сказать между нами, Григорий прибавил много за последний год. Явно интересуется. Раньше, помню, от монитора его за уши не оторвёшь – до утра засиживался, а теперь смотрю: читает, анализирует, вопросы задаёт. Из него толк выйдет, пророчествую вам.
     Игорь Иванович хоть и ясно понимал, что это лесть, и лесть достаточно грубая, но как родительскому сердцу не смягчиться при этом?
   - Говорун же вы, Алексей, -  сказал он добродушно и обратился к Шубину: - Какой орёл у тебя сын. Про Григория не знаю, но что твой далеко пойдёт – готов ручаться.
   - Ладно, - сказал он, как бы закрывая тему, - отложим наш разговор до следующей недели. Сейчас надо два баланса сдать, а то у меня главбух заболела - приходится самому заниматься. До следующей недельки как-нибудь.   А лучше через две.
    - Так обещаете? Можно надеяться? Через неделю? Так я скажу нашим?
   - Всё, всё, -  замахал руками Игорь Иванович и почти взмолился Шубину:  - Уводи ты этого агитатора, а то ещё и жену мою запишет в партию  – кто обед нам будет готовить? Все ваши феминизмы, марксизмы и популизмы на пороге моей квартиры извольте заканчивать.
      Алексей засмеялся, будто опять оценил шутку хозяина. Это было лишним: он становился уж слишком навязчивым, и поэтому хозяин, прощаясь с Шубиными, был достаточно сух. Утомил его молодец. Алексей ушел с веселым видом, но в душе был недоволен: ведь в его планах было «окучить» ещё одного «старикана» - Солодовникова. «Ладно, - решил, - не всё сразу». С Григорием, как он считал, больших хлопот не будет. Самое сложное – вытащить его из дома. «Ну уж этого мы обломаем, - подумал он. – Собственно, и обламывать не надо. Взять за шиворот и привести».
     - Какой активный молодой человек, - поделился своими впечатлениями Солодовников. – Отец в молодости не таким был. Серьёзности, конечно, недостаёт, но энергия – кипит.
   - Далеко пойдёт, - повторил Игорь Иванович.
   - А что – ты и в самом деле собираешься к ним записываться? Зачем  тебе?
    - Да уж не знаю, откуда этот молодец взял, что я «интеллигент»,  - пожал плечами Игорь Иванович. – Эти уговорщики – такой народ: слово не успеешь вымолвить – уже на свой лад переиначат. Слишком скорый.
   - Это не порок, - поспорил Солодовников, - черта молодости, и не самая плохая.
   - Порок не порок, а ты знаешь, что он  хотел отца в опеку взять?
   - Сергея?! – поразился Солодовников.
   - Ну да, - подтвердил товарищ. – Мне кажется, и появился он не случайно. Видимо, квартирой озаботились с мамашей. Ведь она ему свою фамилию дала, а он, видишь ли, настоял, чтобы вернуть отцову.
   -  Так это не имеет значения при наследовании, - возразил Солодовников. - Они что – хоронить его уже собрались, что ли?
   - Хоронить не хоронить, а подстраховаться от заскоков подозрительного родственничка никогда не будет лишним. Возьмёт да и женится – вот и квартиры лишились. Какая-никакая, а район наш приличный. Там, глядишь, когда-нибудь снесут  – новую дадут, с современной планировкой. В желающих получить чужое жильё недостатка нет, только слабину дай.
   - Так что с опекой-то? Разве это возможно с человеком, находящимся  в здравом рассудке?  - усомнился Иван Ильич. - Ведь это хлопоты.
   - Проще решили: уговорили завещание написать. Собственно, и  уговаривать особо не нужно было. Алексей мамашу подключил, а Сергей до сих пор робеет перед ней. В этом вся изюминка. Не удивлюсь, если они и купчую впоследствии совершат. Уж очень боек сынок-то.
   -  Да-а, - вынужден был согласиться Иван Ильич, имея в виду недавний разговор. - Такой и не захочешь, уговорит.
   -  Слышал, как он аттестовал меня? - засмеялся Игорь Иванович. - Почти как Воробьянинова. «Взгляды» какие-то приписал.
     - Далеко пойдёт, - который раз заключил он.
   В прихожей послышалось копошение. Игорь Иванович открыл дверь и увидел сына, который надевал обувь, готовясь, вероятно, покинуть квартиру.
   - Ты, Гриша, надолго?
   -  Да нет, па, надо в магазин сходить. Не ту память купил -  пойду поменяю.
   - Здравствуйте, дядя Иван, - поприветствовал он Солодовникова.
   Молодой человек ростом был выше отца и, говоря простым языком,  симпатичнее его, «благороднее». Последнее передалось ему от матери, дочери генерала. От отца же достались лишь пухлые губы и, может быть, подбородок. Дети Игоря Ивановича, сын и дочь,  были очень похожи друг на друга: оба высокие, светловолосые и  светлоглазые, фигурами в мать. Игорь же был нескладен, кряжист, руки имел длинные, плечи покатые, грудь  вдавленную, неразвитую в ввиду сидячего образа жизни. Был он человеком городским, кабинетным, к спорту относился как к экзотике и если время от времени увлекался, то увлечение приходило не из жизни, а из прочитанного. Читать любил и читал много, иногда поражая Солодовникова знаниями совсем, казалось бы, ненужными. Как-то стал с увлечением рассказывать о новом методе окуривания пчёл. Откуда он взял это, при чем здесь пчёлы, какое отношение они имели к нему? Раньше, когда учился в институте, читал только книги по предмету, готовился стать учёным. В своё время ему, как прилежному студенту, предложили работу в Горках, доме-музее В.И. Ленина, что в будущем сулило хорошую карьеру, но он, поколебавшись, отказался: ведь его руководителем тогда был сам  Зимин – учёный, относивший написание «Слова..» к XVIII веку, что в глазах студентов, склонных к фронде, придавало ему дополнительный вес.
   - Пап, - задержался Гриша, прислонившись к дверному косяку, - Лёша меня зовёт в «Достоинство» вступить – ты как, советуешь?
   - Ну, это тебе решать, -   сказал Игорь Иванович. – Ничего плохого в этом не вижу. А ты сам-то как? Я что-то не замечал в тебе интереса к политике.
   - Ну, я за компанию. Лёшка говорит, в «Достоинстве» самые приличные люди собрались.
   - Ну да, - согласился Игорь, - он и меня в «приличные» тут полчаса записывал.
    Губы его подёрнулись улыбкой.
   - А вы как думаете, дядя Ваня? – обратился Гриша к Солодовникову.
   Тот смутился, считая, что не имеет права давать советы чужим детям, тем более что сам не питал симпатий к партиям  либерального толка.
   - Вам, Григорий, судить, - промямлил он, встав на позицию отца. – Для общего развития это не лишне, а уж как там дальше – думаю, сообразите. Только, считаю, важно быть самостоятельным и не поддаваться чужому влиянию.
   - Политика, Гриша,  –  Игорь Иванович согласился с товарищем, -  такая вещь, что ты, если нетвёрд, всё время будешь находиться в поле интересов  ловцов душ.  Кстати, как у тебя с экзаменом – сдал?
   Отца больше беспокоили «хвосты», разговор о партии был лишь завесой. Зная скрытный характер сына, он старался обходить темы, способные вызвать негативную реакцию, что очередной раз ему не удалось. По лицу Григория пробежала тень досады. Он даже челюсть как-то сдвинул в сторону и щёлкнул языком в знак недовольства.
    -  Я пошёл, - сказал он изменившим тоном и, не говоря более ни слова, демонстративно повернулся спиной к друзьям и стал искать на вешалке  одежду.
   Через минуту они услышали, как хлопнула входная дверь.      Игорь Иванович выглядел расстроенным. Последние полгода сын плохо посещал лекции, под разными предлогами оставаясь дома. На неудобные вопросы родителей отвечал раздражённо и быстро выходил из себя, если его начинали слишком «доставать». Он, как и многие молодые люди его возраста, был готов прислушиваться скорее к мнению товарища, чем к мнению старших. У товарища, как ему казалось, не было никакой корысти в отношении его, претензии же родителей, хоть и не высказываемые  прямо, он постоянно чувствовал. С Алексеем он говорил свободно, не раздражаясь и  не ожидая подвоха, а с ними всё иначе. Игорю Ивановичу всё труднее было находить общий язык с сыном. Видел он и ещё одну опасность. Как-то тот рассказал ему о студенте группы, который, размножив шпаргалки, предлагал их к продаже своим же товарищам.
   - Мне даже как-то неприятно стало, - сказал Григорий, ценивший бескорыстие не только в дружбе, но и в приятельских отношениях.
    Раньше Игорь Иванович был бы счастлив, что у него растёт такой совестливый сын, но сейчас понимал, что не подготовил его к изменившимся условиям жизни. Социализм закончился, и «дворянское» воспитание теперь могло сыграть с человеком злую шутку. Государство отпустило своих граждан на волю, но не все из них были готовы к борьбе за выживание.
   - Ты действительно считаешь, что Грише на пользу пойдёт дружба с Алексеем? – спросил Солодовников, догадываясь, о чем думает товарищ. – Мне кажется, он его психологически подавляет.
   Он хотел сказать «интеллектуально», но сказал «психологически».
   - А что я могу сделать? – Игорь Иванович развел руками, поняв его. – Это природа: слабые подпадают под влияние сильных. Тут считай не считай, а от родителей уже мало что зависит.
   - Ты так думаешь?
   Солодовников и сам так считал, потому что чувствовал, как уже его сын, который был примерно таких же лет, что и Григорий,  отдаляется от него, становится раздражительным, в советах отца видя  посягательство на свои права. Иван Ильич чувствовал свою вину и не мог понять, что ему надо сделать, чтобы пробить эту стену отчуждения. Поэтому он очень хорошо понимал товарища.
   - Кстати, а ты экономическую программу Курчавого читал? – спросил он, чтобы отвлечься от грустных мыслей.
   - Читал.
   -  Что-нибудь дельное?
  - Я не экономист. Написано гладко, убедительно, но как такую огромную страну можно реформировать за полтора года или даже пять лет? Угробить можно – в этом мы мастера.
   - Думаешь, он сам верит в то, что написал?
   -  Молодой – наверное, верит. Да и  шанс войти в историю. Повезёт, если его программу не примут.
   - Это почему же? – с любопытством спросил Иван, который ценил мнение друга.
   -  Будет говорить, что не дали вытащить страну из кризиса. Общее место.
   - А если дадут?
   - Тогда уж точно не повезёт! – весело воскликнул Игорь Иванович. - Через два-три года будут склонять на все лады и плеваться при его имени, как это у нас  бывает.
   -  Думаешь, его сторонники в массе знакомы с программой, разбираются в экономике? – спросил  Иван.
   Тон, которым был задан вопрос, не оставлял сомнений: ответ он знал.
   -   Ну, это вряд ли, - убеждённо сказал Игорь Иванович, -  кому захочется читать всю эту скучищу. Людям достаточно знать, кого он поддерживает, кого ругает. Бренд много значит: «Достоинство»  имеет репутацию партии интеллигенции – тут уже стадное чувство  работает. Стадное в хорошем смысле.
   - Я поражаюсь, глядя на Алексея, - вернулся он к разговору о товарище сына. – Молодой парень, а уже с понятием. Хваток – еле от него отбился.
   Тут он опять рассмеялся самым искренним образом.
   - Кстати, у меня Гудин на днях был, - отсмеявшись, вспомнил он. -   О тебе спрашивал.
    Гудин, который занимал в иерархии «Скреп» не последнее место, кажется, также имел виды на друзей, агитируя их вступить в Общество.
    - Ба! – воскликнул Иван, слегка ударив себя по лбу. – То-то я всё мучился, кого мне Алексей напоминает! И только сейчас понял: Гудина! Глазами. Не поймёшь по их глазам, верят они сами в то, о чем  говорят, или лукавят.
   - Про Алексея не знаю: молод ещё и горяч – тут искренность вполне уместна, а про Гудина ты верно заметил, – согласился Игорь.
   - Как же они встречаются у тебя, ведь Алексей с  «масонами» хороводы водит? Не ругаются?
   - А ты знаешь, поразительная вещь! – на лице Игоря Ивановича было натуральное удивление. – Ведь они почти не спорят. Вернее, Саша, как человек желчный, провоцирует, но Алексей, по-моему, намеренно избегает конфликта. На всякую экзотику вроде алкогольного кефира отвечает с ленцой, но уважительно, без подковырок.
   - Представляю себе бедного Алексея.
  - Да нет, - возразил Игорь. – У  меня сложилось впечатление, что они присматриваются друг к другу, изучают. И даже, кажется, ревнуют.
   - К чему?
   - К будущему, думаю: видят друг в друге соперника.
    Слова эти очень удивили Ивана, но позже он убедился в правоте друга.


                5.
                ПЕРВОЕ ДЕЛО

   Сдав не устроившую его деталь, Григорий сразу домой не пошёл, а, выйдя из магазина, направился к метро, где у него была назначена встреча с человеком. Человеком этим была девушка. Договаривались по телефону – и разговор был скуп, так как инициатива  встречи принадлежала не молодым людям, а Алексею, который поручил Соне ( так звали девушку)  встретиться с Григорием и выполнить «одно» задание ради «общего дела».  Задание было пустяшное – доработать текст, вчерне сочинённый Алексеем же, набрать его, распечатать и, размножив, раскидать по почтовым ящикам, обклеить листовками столбы, доски объявлений, а часть раздать гражданам в переходах на выходе из метро. 
   Гриша шёл на встречу с неопределенным настроением. Согласился он, чтобы не расстраивать  товарища: уж слишком настойчиво тот утверждал, что участие его в «деле» было необходимо. Почему это нельзя было поручить  кому-либо другому – вопрос, но отговариваться было слишком хлопотно. Сейчас он жалел, что поленился: получилось, только отдалил час расплаты.
    В девушке, стоявшей у стены напротив выхода из подземки, он сразу признал своего «партнёра» по тому внутреннему напряжению, которое почувствовал, потому что по натуре был довольно замкнутым молодым человеком. У него было два-три товарища детства, но по окончании школы у каждого обнаружились  свои интересы: кто-то задружился с институтскими, кто-то уже встречался с девушкой, а кто устроился работать в фирму отца и не имел времени на досуг. Обычно друзья детства остаются такими надолго, иногда  на всю жизнь, но у него не сложилось. Лишённый привычного общения, он сделался  ещё более скрытным, и то, что они сошлись с   Алексеем, скорее было заслугой последнего. Игорь Иванович поощрял эту дружбу, надеясь, что она хоть как-то «растормошит»  сына.  Алексей склонял Григория к участию в общественной деятельности, и отец, скептически относясь к любым политическим движениям, тем не менее считал, что такая  активность полезна парню, который ночи проводит за компьютерными играми, отсыпаясь на лекциях.
   Девушка, очевидно догадываясь, что это молодой человек, которого она ждёт,  приветливо смотрела на подходившего к ней Григория. У неё был  аккуратный, в меру остренький носик, светлые волосы, такого же цвета брови. Глаза немного косили, придавая лицу особую привлекательность. Оно отличалось бледностью, но бледностью здоровой. Кожа была такой нежной, что казалась прозрачной. Сквозь неё пробивался лёгкий румянец. Никаких особенностей в одежде, которые могли бы привлечь внимание,  не было ( курточка, джинсы, кроссовки  – всё как обычно ).  Она была младше Григория, и это отчасти способствовало снятию напряжения:  он перестал стесняться.
   - Григорий? – спросила девушка, протягивая руку, такую же аккуратную и «чистенькую», как и вся она.
   - Привет, - промямлил он, дотронувшись до руки, но не пожав её.
    Она также чувствовала некоторую робость, но вскоре  приободрилась и довольно дельно и грамотно объяснила   цель их сотрудничества. Говоря о тексте воззвания ( это был жанр воззвания), не могла удержаться от похвалы в адрес Алексея:
   - Я думаю, это дойдёт до каждого думающего человека: написано просто и в то же время без старания польстить людям не слишком образованным и ещё не «проснувшимся». У меня, к сожалению, не получается так излагать. Пишу много, по десять листов, а учительница говорит, большей частью не по делу. Ты, говорит, Соня, растекаешься мыслью по древу.
    Гриша хотел было поправить её ( «мысью»), но внутреннее чувство подсказало ему не делать этого, и он подавил в себе желание «выделаться». Ошибка её подбодрила его, как бодрит молодого специалиста, школьного учителя, когда тот после первого страха начинает понимать, что подопечные знают предмет ещё меньше его.
   - А где набирать будем? – спросил он  и деловито, удивляясь самому себе, предложил: -  Можно прям щас набрать.
   - Конечно, сейчас, - согласилась она и, зарумянившись от удовольствия, похвалилась: - Я курсы машинописи окончила.
    Григорий вспомнил о своей неубранной комнате и пожалел, что слишком поспешно проявил инициативу, которую от него никто не требовал. Скованность опять вернулась к нему, но, так как весь разговор по дороге вела спутница,  это осталось незамеченным. Он постепенно успокоился и даже полюбопытствовал, много ли в районе «сочувствующих».
    - О, думаю, достаточно, - сказала Соня, польщенная тем, что в ней видят человека, мнению которого доверяют. - Даже, думаю, большинство, ведь люди ясно видят правду, особенно интеллигенция. У нас  район интеллигентный… то есть интеллигентский, потому что рядом Курчатник. Бывших военных много, из старых.
   - Да, - согласился Григорий, показывая на дом, в арку которого они входили. – У  нас на этаже, говорят,  двухкомнатные получали майоры, трёхкомнатные полковники, а четырехкомнатные – генералы.
   - Вы из семьи военных?
  - Нет, у  меня батя – историк, а матушка врач. Дед был военным.
   - Мне нравится, как вы сказали – «матушка». Чем-то таким пахнет – старинным. А «батя» не «пахнет».
  - Верно, - воскликнул Григорий как бы даже с радостью, - он сам сердится, когда я его так называю.
  - История – это так интересно. Мне нравятся гуманитарии, хотя мои родители технари. А где ваш папа работает?
  - В какой-то фирме, что-то там с документами. Юристом, кажется. Вроде его институт развалился или зарплату перестали платить.
    Ему впервые стало стыдно, что он не может ответить внятно, чем занимается отец   и почему ему пришлось сменить профессию.
  - Сейчас многие в таком же положении. Но мне говорят: учись. Когда выучишься, у нас всё наладится и ты будешь  востребована.
  Григорий промолчал, потому что не смотрел так далеко. А лучше сказать -  вообще никак не смотрел.
    - Мои в Курчатнике работают, - продолжала делиться она, - или, как говорит мама, отмечаться ходят. Бизнесом они заниматься не умеют, а в институте всё уже не так, как раньше. В общем, всё довольно грустно.
    Это напомнило ей о цели их свидания.
   - Поэтому все честные люди: представители военного сословия, интеллигенция, молодежь – должны объединиться. Ведь это такая смесь, которая может взорвать рутину, пробудить сознание спящих.
    Слова эти Соня не раз слышала от Алексея и невольно повторяла за ним. Познакомившись на одном из митингов с молодыми сторонниками «Достоинства», она стала  постоянной участницей почти всех акций партии.  Ей нравилось, что все эти молодые люди уже учатся в вузах и не похожи на её одноклассников, которые теперь казались ей слишком «инфантильными». То, что и её новые друзья были в каком-то смысле теми же инфантильными молодыми людьми, не приходило ей в голову – она была очарована их серьёзностью и  «гражданской позицией» и с нетерпением ждала  все эти встречи, акции, семинары – любые тусовки, связанные с  деятельностью партии. Она казалась себе значимой, нужной для «дела», когда ей, как «своей», поручали постоять где-нибудь с баннером, или поехать в другой район для участия в массовке, или  доставить конфиденциальную, почти секретную  почту лицу, иногда известному, публичному. Всё это делалось не по воле учителей, а по  её желанию, свободному и сознательному, и она была счастлива. Конечно, было здесь что-то и от тщеславия: Соня испытывала  чувство превосходства над ровесниками. Позже к этому примешалось ещё одно, для девушки существенное, связанное с впечатлением, которое произвёл на неё Алексей. Лидер партии, Курчавый, также нравился ей,  но его она видела чаще на митингах, в отдалении, Алексей же был рядом, всегда доступен для общения, говорил с молодёжью на её языке. Курчавый, как и всякое божество, был беспол, в то время как Алексей был реальным человеком, мужчиной. Он обладал  великолепным чувством юмора, умел подобрать для характеристики оппонента меткое слово, разившее наповал. Во внешности его, правда, было что-то от слащавости, но это впечатление держалось недолго. Достаточно было послушать молодого лидера, чтобы понять, что это человек твёрдый, порой даже жёсткий и очень неглупый. Впрочем, скептики отказывали Шубину в большом уме, видя в нём лишь непомерное честолюбие и готовность пойти на любое лукавство ради поставленной цели. Собственно, таким, считали они, и должен быть человек, претендующий на лидерство. Соня была очарована им  и, конечно, с готовностью отозвалась на предложение распространять агитационный материал, хотя для этого пришлось истратить деньги, предназначенные на собственные нужды.  Шубин  хоть и упомянул о «средствах из кассы», но, видимо, забыл, а она постеснялась напомнить. Попросить у родителей не решилась, потому что в прошлом месяце уже получила от них подарок  – мобильный телефон. Только у двух её одноклассников была такая модель. Родители, научные сотрудники, имели довольно скромные заработки, но считали необходимым идти на определенные траты ради того, чтобы дочь не считала себя обделенной. Беспокоиться об этом не было нужды: Соня была девочкой достаточно серьезной, способной понять  разницу между  «непреходящими» и «ложными» ценностями, и всё-таки искренне не порадоваться подарку не могла. Сейчас же решила без сожаления проститься с накопленными деньгами.
      - А текст в печатном виде или рукописный? – спросил Григорий.
   - Рукописный, но почерк читаемый. Придётся печатать  вручную.
   - Попробую отсканировать, если программа возьмёт. Только все равно править придется – при сканировании рукописного текста много косяков вылезает.
   - Знаете, - предупредила девушка,  - Алексей сказал, что это только черновик и кое-какие мысли можно выразить точнее, по нашему усмотрению. Хотя лично мне все нравится. Он сказал, что вы в этом деле спец. Вы на гуманитарном учитесь?
    Гриша удивился такой рекомендации и даже выругал про себя Алексея, но промолчал:  ему было лестно.
    - Неа, я в МАИ учусь.
   - Надо же! – воскликнула девушка. – Тогда понятно.
   Гриша вопросительно посмотрел на неё.
   - Из МАИ вышло много гуманитариев, - пояснила она. – Юмористов.
   - Ну да,  Лигачёв, например,   – он сделал попытку сострить.
   Об этом шутили на курсе.
   - Да?! – удивилась Соня, вспомнив, что говорили о Лигачеве родители,  и  засмеялась. – Нет, я имею в виду Задорнова.
       - Попробую отсканировать, - вернулся он к делу,  – может, что и получится.
   - Алексей просил  сделать это  сегодня же, - будто извиняясь, напомнила Соня, предупреждённая Шубиным, что Гриша может и «соскочить» и надо «дожать» его.
   Она была смышленой  девочкой и понимала, что от неё требовалось приложить усилия, используя в том числе и  женское обаяние ( это было одновременно и лестно, и неприятно ей), чтобы заставить молодого человека поработать на «общее благо». Лестно ей было не только то, что Алексей высоко оценил её привлекательность, но и то, что доверил ей выполнение такого серьезного поручения - обратить в свою веру взрослого молодого человека, уже студента. Чувствовать себя «настоящей», почти  «нигилисткой» - это классно!   Она помнила героинь из произведений русской литературы, которые оказывались мужественнее и решительнее своих мужчин. Конечно, Григорий не мог быть совсем Обломовым, время было не то, но это не мешало ей чувствовать себя Ольгой Ильинской. У Ольги не получилось, а у неё должно получиться – это придавало ей решительности, способствовало появлению мотивации. Взрослая, по-настоящему серьезная, полная неизвестности  жизнь начиналась уже сейчас, ещё до окончания школы. Это было жутко интересно! Неприятно же было то, что во всём этом чувствовалась какая-то нечистота по отношению к Григорию.
   Видя, что он мешкает с ответом, предложила:
     - А хочешь… хотите, пойдёмте ко мне – тут всего две остановки. Если у вас есть время, конечно.
   Тут же подумала: «Зачем про время сказала? Ещё скажет, занят». Но молодой человек сообразил, что ссылка на занятость будет уже очевидным лукавством. К тому же, ему и самому было бы стыдно: полночи сидел за компом – и встал чуть ли не к ужину… «Домой к ней не пойду, - решил. – Лучше ко мне. Там ещё разуваться надо будет, а у меня ноги потеют – без тапочек будут пахнуть». Последнее обстоятельство было решающим.
    - Да нет, давай ко мне ( от чувства безысходности он перешёл на «ты»), чё там, уже пришли.
   - Может, отсканировать получится, -  сказал он, отметив про себя, что уже не раз говорил об этом.
   - Давай… давайте, - согласилась она, не подавая вида, что довольна.
    Похвалила себя: как же -  психологическую победу одержала! Нет, какая жизнь настала интересная – и что она столько времени прозябала в этой школе? И уже представлялись ей впереди деятельность, которой отдастся она всей душой, знакомства с интересными, талантливыми людьми и даже, может быть, известность… Нет, не та скандальная известность, которая привлекает тщеславных, а настоящая, заслуженная деятельностью во благо России. Значение последних слов не было для неё замусолено ёрничаньем, хотя звучали они пафосно.
   В комнате, которую он скоренько, как мог, прибрал ( то есть бросил домашние брюки и лежавшие на тахте носки в шкаф, собрал крошки со стола в блюдце с недоеденным бутербродом ), предложил ей сесть в кресло.
     - Я бы от чая не отказалась, -  сказала Соня, вспомнив «инструкции» Алексея.
     Григорий озадаченно поднял брови. Она сделала вид, что не заметила этого, но в душе ликовала: приятно видеть, как мужчина подчиняется тебе.  Подумала: «Не то что мои одноклассники – общаются с тобой как с равной. Ещё и считают зазорным пойти навстречу. Дети. А я уже взрослая». Она встала и посмотрела на себя в зеркало. «Шея слишком открытая. Ведь не думала, что в гости пойду. Но разве не красиво? Разве вообще я не красивая? Только дурак не заметит. А наши - несмышлёныши инфантильные. Да, везучая и красивая – глаза ясные, щёки румяные ( насчет щёк - это она ради красного словца сказала), кожа гладкая, ни прыщика  - ни на лице, ни на теле. А Юлька, бедная, как мучается и что только ни делала…» Вошёл Гриша с подносом. Чашка, блюдечко, заварной чайник, но, вместо розетки, всю банку поставил и только ложку забыл принести.
    - Ой, даже с вареньем! – поблагодарила Соня. – А ты?
   - Я пил уже, - соврал Григорий.
   - Да? Я одна не буду. Я стесняюсь.
   Что стесняется – слукавила. Он вздохнул про себя, вышел и вернулся с большой чашкой, видимо своей. Пил, почти не чувствуя вкуса: мешало волнение. Ещё и глаза приходилось опускать, чтобы не видеть её обнажённую шею: боялся, что невольно посмотрит, а она перехватит взгляд и подумает про него глупости. Впрочем, что девушка пришла к нему, расстроен не был: присутствие её было ему приятно. От неё веяло такой свежестью, что даже комната казалось другой – не той, какою она бывала в редкие посещения друзей, когда от дыхания курильщиков здесь сильно пахло табаком. Хорошо, что, уходя на встречу, он   открыл форточку.
     - А можно подвинуть поднос – я хочу поближе сесть к монитору.
   
   Всё время, пока Григорий печатал, что ему диктовала Соня, он чувствовал её близость. Это и смущало, и волновало его, он ждал, когда наконец закончится эта мука, но когда проверили текст и стали прощаться, ему  стало отчего-то грустно. Раньше он не замечал за собой такого, так как не имел опыта общения с девушками. Даже самого скромного. О следующей встрече  стеснялся спросить и, казалось, не сделал бы этого даже под страхом больше не увидеть Соню, но она сама   сказала:
   - Сегодня уже не успеем распространить – ведь надо ещё найти, где можно ксерокопии сделать. И у меня сегодня репетитор. Ты завтра можешь?
   Он немного подумал для солидности и сказал:
   - После института.
   - Конечно, после института.
   Ей и в голову не могло прийти, что  институт, для неё почти храм, можно не посещать. Григорий не посещал. Видя, что кавалер  не «чешется», чтобы выйти вместе с ней, спросила:
   - Проводишь меня?
   Он смутился и стал поспешно надевать кроссовки.  Нет, конечно, маму он провожал, сестрёнку тоже,  дочь знакомых, когда надо «дотащить» что-нибудь тяжёлое до машины или метро, а девушку,  явление, существовавшее для него лишь в произведениях литературы, фильмах и рассказах об «отношениях», ещё никогда по-настоящему не провожал. Впрочем, почему он воспринял это как отношения,  непонятно, ведь речь шла о сотрудничестве, а сотрудников не провожают в классическом смысле этого слова. Григорий, как и многие не слишком бойкие и скрытные молодые люди, стеснялся института ухажёрства.
     По дороге обсудили детали, связанные с  выполнением поручения,  и договорились о встрече в 7 часов вечера в том же переходе метро, где и решили распространять листовки. Перед тем, как она села в автобус ( они стояли на остановке), простились, пожав друг другу руки.
   Соня улыбалась про себя, когда ехала домой, и уже представляла, как отчитается перед Алексеем: она заметила, что тот относится к Григорию с особым вниманием и, кажется, имеет на него какие-то виды. «А может, он и на меня имеет виды?» – спросила она себя и зарумянилась от удовольствия и надежды.
    Григорий же не мог определиться, хорошо или плохо то, что он «ввязался» в это дело, но ему понравилась эта школьница и общение с ней доставляло удовольствие. Соня была естественна -  проста и искренна, совершенно не конфузилась, общаясь с ним, и, кажется, благоволила к нему.  Он не хотел признаться себе, что Соня была красивая девушка,  иначе это заставило бы его ещё больше стесняться. Она действительно была красива, но не той красотой, которой щеголяют на подиумах, а красотой невинной юности, красотой ожидания счастья, красотой скромности и веры в людскую порядочность. Не оформляя это в слова, так он представлял себе эту девушку.

   На следующий день  Соня пришла уже с размноженными материалами. Спешила -  пришла возбуждённая, раскрасневшаяся. Она решила не  обременять Григория столь важным делом, не надеясь на его расторопность. Так надёжнее – ведь отчитываться перед шефом  ей придётся.
    Григорий  уже ждал в условленном месте, которое сейчас казалось ему неудачным, потому что их могли увидеть знакомые, живущие рядом с метро. Он предложил  «распространять революцию» у другого выхода.
         Народ по мере подхода электричек  косяками валил из перехода на улицу. На лицах многих  было написано желание поскорее попасть домой, и мало кто обращал внимание на распространителей агитационной продукции, которых, кроме молодых людей, было здесь уже несколько. Мужчина средних лет, в модном, но уже хорошо ношенном пальто в ёлочку, с бородой, которая придавала ему представительный вид, держал пачку листов размером А4 и хорошо поставленным голосом произносил: «Патриотические силы России! Прошу, господа, поддержать, прошу не быть пассивными наблюдателями, проявить гражданскую позицию… Патриотические силы России!..» Рядом стояли ещё два агитатора – парень ( на курточке его красовался значок с символикой ЛДПР ) и бодрый старик, ехидно косящийся  на «патриота» и, очевидно, страдающий логофилией. В этой компании он представлял  СПС (Союз Передовых Сил). Парень в картузе аля Жириновский был меланхоличен, раздавал листовки молча,  скучая без товарищей и сожалея, что ему не с кем перекинуться словом. Старик  норовил пикироваться с бородачом или пускался в пространные речи с любым, кто проявлял готовность к обмену мнениями. Если это были люди, сочувствующие партии, от разговора получали удовольствие обе стороны, если нет, то и здесь старик извлекал для себя пользу, потому что указать оппоненту на его непроходимую тупость  - чрезвычайно приятно. Чаще всего брали листовки сразу у всей четвёрки,  и потому непонятно было, берут осознанно или по принципу «дают - бери». Конкуренты ревниво отслеживали эту процедуру и отмечали, если у кого-то дело шло более споро. Впрочем, расстраивались не слишком. Для «жириновца» главной целью было раздать пропагандистский материал и отправиться по своим делам. Для Григория и Сони, особенно для девушки,  ценно было само участие в мероприятии.
   - Что-то ваш Гриша совсем в коммунисты записался. Проголосовал за проект.
   Не найдя желавших поспорить, разговорчивый старик перекинулся на молодых людей.
   -  А всё вождизм. Нет чтобы объединиться с порядочными людьми.
   - У вас – одни порядочные, это точно, - не преминул вставить Борода и, не в силах удержаться, добавил язвительно: –  Вы «порядочность» по картавости определяете или как?   
  - Патриотические силы России! – возвысил он голос, увидав двух военных.
   Те с любопытством посмотрели на него и прошли мимо. 
   - У вас почвы нет под ногами, - продолжил он, отвечая старику.  – Какая у вас социальная база? Богачи. Засели во власти -  хрен  выкуришь. Ничего, будем выкуривать.
   - Дело известное – елейным голосом поддакнул тот, - кругом одни масоны окопались.
   Старик был доволен: наконец-то завязался «настоящий» разговор. Он был одним из тех сохранившихся до настоящего времени представителей счастливого прошлого, которые когда-то часами простаивали на Пушке, ненавидя и любя оппонента, потому что без него уже не мыслили своего существования. Пушка была их звёздным часом. Её посещали люди достаточно серьезные –  редакторы изданий,  артисты, политики среднего звена, а уж Валерия Ильинична Новодворская или там Дим Димыч Васильев бывали не единожды! Можно было воочию лицезреть и даже поспорить. Старик участвовал во всех избирательных компаниях, и в партии его ценили. Лишне говорить, что работал он не за мзду, а, как говорится, за совесть: никакое вознаграждение не могло бы доставить ему такого удовольствия, как участие в предвыборной тусовке. Лишь тогда он чувствовал, что живёт  полноценной жизнью. В каждой партии есть такие энтузиасты, особенно среди людей пожилого возраста. Молодые циничны и ненадёжны -  на беспокойных стариков  можно положиться как на себя, не подведут. 

   Григорий и Соня не принимали участия в пикировке, потому что были «начинающими» и не могли знать всю подноготную противостояния. Они  лишь слушали, узнавая для себя много нового. «Отстрелявшись», молодые люди  вышли наверх и, не сговариваясь, минуя остановку автобуса, пошли  в направлении площади Курчатова. Идти домой не хотелось: они ещё чувствовали возбуждение от проделанной работы.
   - Как ты думаешь, ведь люди должны понять, что мы хотим им блага, что мы не за себя стараемся. Ведь если бы, как говорит Алексей, Курчавый преследовал свои цели, он пошёл бы на объединение с другими демократическими партиями, но ведь он принципиален – и это подкупает. То есть я хочу сказать, мне это импонирует, нравится.   
   Григорий не очень интересовался различиями между всеми этими многочисленными партиями и движениями, но ему было приятно слушать Соню. Нравилась её горячность, и своё согласие, впрочем достаточно неопределенное, он постарался подкрепить солидностью интонаций в голосе:
   - С этим не поспоришь.

  Они подходили к следующей остановке, и Григорий не знал, будут ли они прощаться или пойдут дальше.  Соня не остановилась.
   - Хочешь пойти на один музыкальный вечер? – вдруг предложила она. – Я приглашаю.
   Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что он, растерявшись,   что-то  промямлил, чего и сам не понял.
   - Ничего особенного, - успокоила она, - вечер джаза. Там будут выступать выпускники музыкалки, которую я окончила в прошлом году.
    Видя, что требуются разъяснения,  добавила:
    - Это школа имени Д. В общем, скажу откровенно,  меня попросили также выступить. Как бывшую выпускницу.
   Григорий спросил для порядка:
   - А ты играешь на каком-то инструменте?
   - Нет, пою. Ну, то есть училась петь. Но это не академическое пение – не пугайся.
   Она засмеялась, отчего-то раскрасневшись.
   - Нет, почему же, мне всё равно, - сказал и поправился: – Всё равно интересно.
   Она поняла его замешательство.
   - В общем, гвоздём программы будет моё выступление.
   И опять засмеялась, как бы признавая, что переборщила.
   - Ну, конечно же, глупости говорю. Это для мамы моё выступление на выпускном было безусловным гвоздём программы, а у меня давно уже нет никаких амбиций.
   - Ты профессионально занимаешься вокалом?
   Он был доволен, что, наконец,  нашёлся, о чём спросить. Доволен, что неизвестно откуда в последний момент вынырнуло нужное слово – «вокал».
   - Пыталась. Сначала с частным преподавателем, а когда пошла в школу – сказали, у меня данных нет. Меня взяла к себе одна педагог совершенно случайно. Она была такая творческая вся и постоянно экспериментировала. Сказала, что у меня может неплохо получиться исполнение джазовых композиций.
   - Клёво, - оценил он, не зная, что ещё сказать. – А сейчас продолжаешь петь?
   - К сожалению, на этом всё закончилось. Может, только когда в институт поступлю. Кстати, у вас в МАИ, говорит мама, хороший ДК есть. Они с папой туда ходили на встречи с депутатами из межрегиональной депутатской группы.
   Он был не в «теме», но почёл нужным сказать:
   - Да, меня в детстве туда водили в кружок рисования.
    Сразу подумал: «При чём здесь кружок рисования? Хорошо ещё, не балета». Мама хотела, чтобы он занимался бальными танцами, но он решительно воспротивился такой перспективе. 
   - Ну так ты придёшь? Я тебе пригласительный билет дам, чтобы не платить за вход. Там же ещё будут выступления  профессиональных джазистов и  может не быть свободных мест.
   - Да я и так куплю – ведь не проблема же?
   - Зачем покупать, когда бесплатно можно?
   Ему пришлось согласиться, иначе это выглядело бы невежливо.
   - Тогда увидимся. Пока, - подавая руку, попрощалась она.
    Хотела сказать, что у неё есть право пригласить лишь двух человек,  но не сказала: ещё побоится взять на себя ответственность и начнёт выдумывать причины для отказа.
   

                6.
                ДЖАЗ-КЛУБ

    Договорились встретиться на месте, потому что Соня должна была ещё помогать организатором вечера.    Не рассчитав время, Григорий приехал раньше. Нашел клуб, находившийся в подвале, спустился, придерживаясь за перила, по довольно крутой лестнице, подсвеченной красными светильниками на стенах, и оказался в почти пустом зале. Незанятых столиков было много, у окна лишь сидела пара с ребёнком лет тринадцати: очевидно, они также пришли на мероприятие. Стены были увешаны фотографиями исполнителей. Преобладали саксофонисты. Никого из них Григорий, как человек, не интересующийся этим направлением в музыке, не знал. Может быть, там и были лица, мелькавшие в его зрительной памяти, но соединить их с именами он никак не мог. На сцену уже были вынесены музыкальные инструменты – клавишные и ударные. Ближе к залу, почти на краю, стояли две стойки с микрофонами. В левом углу за ударными сидел какой-то человек в вязаной шапочке и тихонько постукивал кисточками по тарелкам. Лица его не было видно, так как эта часть сцены  была погружена в полумрак и единственный свет от лампы был направлен в сторону зрителей.
   За стойкой стоял бармен, который тихо беседовал с какой-то худой и лысой личностью в очках. Личность, возможно, не принадлежала штату клуба, потому что одета была в джинсы и T-Shirt, майку с короткими рукавами.  Узкий высокий лоб и очки придавали ей интеллектуальный вид, но  наличие небольшого колечка в правом ухе наводило на мысль, что это  скорее богемный персонаж.
   Бармен подошёл к Григорию и, узнав, что он приглашённый, положил  на стол меню. Затем вернулся к собеседнику и продолжил прерванный разговор.

   - Ты уже здесь!
   Это была Соня. Григорий удивился: перед ним стояла совершенно другая девушка. Она была одета в чёрное платье, закрывавшее грудь до шеи, длинные прямые волосы ложились волнами вдоль стройной фигуры спереди и за спиной. Левое плечо было оголено, что придавало ей другой, «чужой», но необыкновенно привлекательный вид. А если добавить сюда небольшую косинку в глазах и яркий окрас губ, то это был «совершенный улёт», как сказал бы один из немногих друзей Григория. Старшеклассницы, к лицам которых ты успеваешь привыкнуть, преображаются в дни таких торжеств и заставляют смотреть на себя другими глазами: так вот ты, оказывается, какая. Соединение моды со свежестью юности придают им особый шарм.
       - Я отойду, надо ещё кое-что сделать. Потом вернусь, - сказала она.
   Предупредила:
   - У нас тут три места за столиком – никому не отдавай.

   Зал заполнялся. Много было семейных пар, но приходили и не имевшие отношение к мероприятию, - очевидно, любители джаза,  завсегдатаи.  Человек за ударными уже громче стучал щёточками по тарелкам, в такт выжимая педаль колотушки бас-барабана, «бочки», и тогда раздавался негромкий, глухой и объёмный звук. Лысый мужик в очках и с серьгой в ухе, разговаривавший ранее с официантом, поднялся на сцену, перекинулся несколькими словами с сидевшим за ударными, и тот уступил ему место. Луч света упал на его лицо, и обнаружилось, что это темнокожий. Из зала послышались приветствия и негромкие хлопки. На темнокожем была вязаная шапочка красного цвета, голубые, уже не новые джинсы, обтягивавшие его толстые  ляжки, и джинсовая же, свободно сидевшая на нём куртка, тоже не новая. Он носил короткие волосы, о чистоте которых, кажется, не очень печалился, и густую, но тоже короткую бороду.
    - Сейчас играть будут, - сказала подошедшая Соня, - а потом наши будут выступать.
   Она была чем-то озабочена, потому что всё время, пока сидела с ним, бросала взгляды на входивших в зал новых посетителей. Видно, ждала кого-то. Зазвонил телефон, и она поспешно открыла сумочку. Увидев номер, поджала губы в разочаровании.
   - Да, мам, алло! Всё нормально, я в клубе… Ой, извини, совсем забыла. Ты позвони ей, пожалуйста, и извинись…
   Она посмотрела на Григория, как бы говоря: вот, родительская опека, как всегда некстати.
   - Она сама звонит и постоянно переносит, как ей удобно – один раз можно и мне. Это справедливо будет… Ладно… С молодым человеком…
  Она посмотрела на Григория, указав сначала на него, а потом на телефон, из которого слышался голос матери.
   - Очень, ну оч-чень приличный молодой человек. И не намного старше меня, всего на какие-то тридцать пять лет.
   Соня рассмеялась, и сразу стало видно, что её «отпустило» - она успокоилась и перестала нервничать.
    - Никакого вина, о чём ты? Сок, минералка и «помни, что у тебя на носу ЕГЭ». Всё. Пока. Целую.
    - Репетитор ждала, что я ей позвоню, - объяснила она, -  а у меня в этих сборах всё из головы вылетело.
   Подошёл бармен.
   -  Решили, что будете заказывать?
   Посмотрев на Соню, он перевел взгляд на Григория.
   - Ты что будешь? – спросил тот у девушки.
   У него не было аппетита, что случалось, когда он попадал в незнакомое ему окружение и чувствовал себя «не в своей тарелке».
   - Мне, - уверенно сказала Соня, - «Цезарь» и сок. Хлеба – один кусочек, слежу за фигурой. Боюсь потолстеть.   
   Она хитро улыбнулась, давая понять, что шутит. Фигура у неё, как   у многих девочек её возраста, была безупречной.
  - Спиртное будете заказывать? – спросил бармен, многозначительно глядя на Соню и давая этим понять, что  догадывается о её возрасте.
  - Вино будешь? – обратилась Соня к Григорию. – Красного?
   Ему было всё равно. С  друзьями они пили виски.
   - Можно, - ответил он, хотя не решил, хочется ему этого или нет.
   - Тогда вина. Бокал, вот этого ( она указала на марку вина в прейскуранте). Нет, два бокала.
    - Два бокала красного вина, - повторил бармен.
    - Мне сок, - подчеркнула она, так же многозначительно посмотрев на него. 
   Тот понял значение её взгляда и кивнул в знак согласия. Соня заказала и горячее, сказав, что «страшно голодна», и забыв, что только что отказывалась от хлеба.
    Африканец в красной шапочке, потрогав микрофон на одной из стоек и отодвинув её от края сцены, куда-то ушёл, а лысый в очках неожиданно ударил палочками по тарелкам и застучал всё  громче и громче по коже барабана. Он  покачивался на табурете, как если бы что-то мешало ему,  отбивая такт ногой,  другой выжимая педаль колотушки. В зале раздались аплодисменты и одобрительные выкрики.  Публика зашевелилась: те же движения, то же выражение на лицах. Мужик в красной шапочке опять возник на сцене, но уже с девушкой, в руках которой был саксофон. Она была в джинсах и распашной свободной рубахе навыпуск, похожей на тунику. Особую колоритность ей придавали длинные, почти до талии,  волосы, и живот, говоривший о последних месяцах беременности. Захлопали громче и чаще. Мужик подошёл к стойке, взял микрофон и, дождавшись вступления сакса, запел. Григорий, к своему удивлению, узнал композицию «Come together» в джазовой обработке: в коллекции отца был диск «Abbey road», который тот иногда слушал. К тому времени бармен принёс им два бокала и графин с соком. Хитро улыбаясь, Соня пододвинула один из бокалов ближе к себе и, подняв, сделала небольшой глоток. Настроение у молодых людей было отличное. Тем временем девушка на сцене, дождавшись момента, когда партнёр перестанет петь, стала импровизировать. Она согнулась, стараясь выдуть что-то плотно засевшее в её саксе, потом выпрямилась, пустила несколько трелей в потолок и стала делать частые поклоны, раздувая щёки,  рисковавшие лопнуть от натуги. Окончание этого «дудения» было встречено аплодисментами, и  в игру вступил уже Лысый со своим соло на ударных…
   - Ну вот, - сказала Соня, - пришла наш преподаватель.
   Действительно, в зале среди семейных пар было заметно оживление. К столикам, за которыми сидели папы и мамы, подходили дети, вступали с ними в короткие диалоги и после этого куда-то удалялись. На лицах родителей были торжественные выражения. Некоторые очень волновались. Особенно один папаша: он всё старался что-то важное, по его мнению, сказать напоследок  дочери, которая была совершенно спокойна, и это заставляло его ещё больше нервничать.
   - Всё чётко, доченька, - напутствовал он.  – Вышла, осмотрелась, никакого волнения, публика  - доброжелательная. Собралась – и выдала всё, на что ты способна.
   Девочка рассеянно кивала. Она не слушала отца, наперед зная, что он скажет. Ей было весело, ни о каком стеснении и речи не могло быть, только ждала, когда её отпустят к подругам.
    Артисты, ещё раз поприветствовав зрителей и поблагодарив их за внимание, ушли, и на сцену поднялась преподаватель музыкальной школы, ответственная за вечер. Подойдя к микрофону, который, наверное, ещё не пришёл в себя после зажигательных импровизаций беременной саксофонистки,  она возвестила о начале выступлений своих подопечных:
    - Дорогие друзья, благодарим вас, что, отложив важные дела, вы пришли сюда, чтобы стать свидетелями исполнительского мастерства молодых дарований, учащихся нашей школы…
    При упоминании о «молодых дарованиях» нервный папаша окинул зал счастливым и горделивым  взглядом. В глазах остальных родителей он увидел то же счастливое и напряженное выражение.   
    Ведущая объявляла номера, называя инструмент, фамилию исполнителя и фамилию преподавателя. Девочка, дочь нервного папаши, выступала третьей. Инструмент, на котором она играла, контрабас, хоть и был не самого большого размера, по сравнению с её фигурой казался большим. С своей задачей справилась она превосходно. Отец, впившись в неё глазами, мысленно проделывал за дочерью все движения: даже рука его невольно двигалась вслед за её смычком, а на лице было написано почти страдание. Боясь, что в какой-то момент она сфальшивит, он напрягся, но с облегчением выдохнул, когда опасность миновала. По окончании выступления дочери он чувствовал себя душевно истощённым,  так как слишком много сил было отдано ожиданию, но счастливым. Аплодисменты сидевших за столиками были заслуженной наградой за перенесённые им муки.
    - А сейчас, - объявила наконец ведущая ( Григорий всё время ждал этого момента), - в заключение нашего музыкального вечера выступит одна из лучших выпускниц школы, Софья  Нарочницкая, которая исполнит композицию…
    Беременная, Лысый и бородатый вернулись к тому времени на сцену, причём последний занял место не у стойки с микрофоном, а у клавишных. Под аплодисменты зрителей ( Григорий тоже хлопал ) вышла Соня. На сцене она смотрелась ещё привлекательнее и эффектнее, чем в зале. Взгляд её мельком задержался на том месте, где сидел он, и ему показалось,  она посмотрела на  стул, так и оставшийся незанятым. Подойдя к микрофону, она закрыла глаза, стараясь подавить волнение, и, наконец  сосредоточившись, обернулась и кивнула музыкантам. Заиграл саксофон,  вступили клавишные… 
   
    Когда Соня после исполнения песни, раскрасневшаяся от смущения и удовольствия,  шла к столику, ей дружно хлопали. Григорий поздравил её:
   - Ты очень хорошо пела. Не думал, что  джаз – такая клёвая музыка.
   - А что ты думал? – машинально спросила она, мысленно ещё пребывая на сцене.
   - Ну, то, что джаз для людей пенсионного возраста, - улыбнулся он.
   - А сейчас?
   - Да нет, мне и мужик этот чёрный понравился и ты, как поёшь. Я, пожалуй, эту композицию ещё раз послушаю.
   - У меня в этот раз получилось не совсем – не на высоте была.
   - Мне понравилось.
   Гриша испытывал какое-то особенное удовольствие от разговора: ему уже не казалось, что он находится в чуждой для себя среде. Всё было очень мило, и все были очень милы: и этот африканец, и беременная саксофонистка, и нервный папаша, и особенно Соня.
   - Это ты настоящих исполнителей не слушал,  - настаивала она, понимая свою очевидную правоту и в то же время как бы напрашиваясь на комплимент.
   - Не знаю, мне понравилось. По-моему, лучше и не надо. Совершенно улётно пела.
    Он ведь совсем немножечко льстил, и  ей, как и любому исполнителю, было приятно.
    Неожиданно лицо Сони просияло. Григорий посмотрел туда, куда был обращён её взор, и увидел быстро шедшего к ним Алексея.
   - Привет, Гриш, - поспешно сказал тот и обратился к Соне. – Извини,  что не получилось к началу, но я всё  слышал. По крайней мере половину. Уверен, что и начала ты достойно. Много говорить не буду, скажу коротко: профессионал, голос – заслушаешься. А сколько чувства неподдельного, грации! 
   При этом он поцеловал её в щеку, что неприятно кольнуло Григория. Соня, казалось, была счастлива –  более не от того, что говорил Алексей, а потому что это он говорил ей.
   - Ну что, друзья, - отдав должное исполнительнице, сказал тот и сел, - как отдыхаем?
   - Отдыхаем, - вторила ему Соня, не сводя с него глаз. – Вот вино, можешь взять моё. Мне ведь нельзя.
   Она пододвинула к нему свой бокал.
   - Ну так уж и нельзя, - улыбнулся Алексей и, взяв бокал,  сделал глоток. – Сегодня нельзя, а завтра можно.
   - Ну-у, это ещё только через  го-од, - протянула она.
   - Будем сражаться за право избираться и избирать в 17 лет. Уже сейчас проект готовлю. Пройду в Думу – сразу внесу. Так что с вас, барышня,  в случае чего причитается.
    Он указал на бокал и сделал ещё глоток. Соня смотрела на него, любуясь. Всё, что говорил Алексей, казалось ей умным и… милым. Насколько она чувствовала себя счастливее сейчас, настолько мрачен был Григорий. Чувство раскрепощенности ушло, уступив место недовольству. Он уже укорял себя за то, что согласился прийти на этот вечер. И зачем всё это? Джаз да ещё и в исполнении известных исполнителей он мог бы и дома послушать. А мог бы и вовсе не слушать – не велика потеря. Как было бы хорошо, если можно было сейчас встать и уйти.  Но ведь невозможно!
    Алексей, заметив, что Григорий отмалчивается, спросил:
   - Гриш, ну как тебе? Хороша Сонечка наша? Понравилось?
   - Да, - односложно ответил он, не в силах выдавить из себя что-либо ещё.
   - Да! – с упрёком воскликнул Алексей, как бы передразнивая его. – Да великолепно же, старик!
   Он слегка похлопал Григория по плечу.
   - Говорю тебе: талантище!
   Соня вся зарделась, но, кажется, не только похвала была тому причиной.
   - Ну, ребята, - встал Алексей, посмотрев на часы, - мне пора бежать. Дела неотложные. И рад бы провести с вами вечер, да не могу.
   Он посмотрел на бокал с недопитым вином.
   - Эх, за рулём, к сожалению.
   Простился. Видно было, какое разочарование явилось тут же на лице Сони.

   Домой возвращались вместе. Соня вспоминала вечер, комментировала выступления исполнителей. Разочарование, вызванное опозданием и быстрым уходом Алексея, прошло, и она вновь чувствовала оживление, пытаясь разговорить своего спутника, отвечавшего ей односложно и неохотно.  Вернуть прежнее настроение он уже не мог, хотя понимал, что молчание слишком очевидно выдавало причину его настроения. Продолжал ругать себя за то, что согласился на уговоры пойти в «это чёртово кафе», и принял решение впредь избегать встреч с девушкой, внёсшей в его жизнь «ненужную суету». Одно дело – Алексей, порывать с которым из-за «чепухи» было бы смешно, другое – Соня. Григорий лукавил: он боялся, что Алексей, как человек проницательный, догадается о причинах  охлаждения к нему. Прямо, конечно, не скажет и шутить не будет, но думать – обязательно подумает. А это хуже откровенности.


                7. 
                МАМАЕВ И РУК


     Сергей Сергеевич Мамаев и Наталья Васильевна Рук до горбачевской перестройки работали в одном из московских НИИ и не знали друг друга, потому что Наталья Васильевна была научном сотрудником и её  трудовая деятельность ограничивалась отделом, где она занимала должность руководителя группы, а Сергей Сергеевич был работником АХО. Сказать, кто приносил делу  большую пользу, было несложно: таких, как Рук, в НИИ был явный излишек,   а  Мамаевых -  единицы.  Наталья Васильевна была правильным  человеком: хорошо училась в школе, а будучи студенткой, расстраивалась ( впрочем, это бывало крайне редко ), когда получала «уды» в зачётку. Придя в НИИ, она с первых дней заявила о себе как подающий надежды работник. Сергей Сергеевич в студенческие годы особым прилежанием, мягко говоря,  похвастать не мог. Наоборот,  два раза брал «академ». Как ему удалось получить его второй раз – загадка, но это факт. От однокурсников  отличался он феноменальной активностью во всём, что не было связано с учёбой. Особенно ярко эта активность проявлялась летом, когда студенты могли хотя бы временно передохнуть, забыв до осени о своих «хвостах». В студенческих отрядах, которые в советское время были обычным явлением, Мамаева за его умение организовать коллектив и договориться с начальством о достойной оплате труда, всегда избирали «бугром». «Бугор» устраивал дела так, что все были довольны, но и себя, разумеется, не забывал. Иногда договаривался поверх начальства с «третьими лицами», и тогда уже никто не был в накладе: студенты зарабатывали  и он - на тех же студентах. Ни у кого в мыслях не было роптать на кажущуюся несправедливость, ведь без Мамаева сидели бы они на колбасе и каше, а тут тебе – и маслице, и  тушенка, и если уж не марочное винцо, что, собственно, и с образом студента никак не согласуется, то знаменитый портвейн  777 («Три топора») присутствовал без ограничений. Домой  не с пустыми руками приезжали – кто джинсы покупал, кто сапоги в зависимости от гендерной принадлежности. Ну и  Серёга, разумеется, привозил «колбаску» - деньги, свёрнутые в рулон, перевязанный резинкой и спрятанный в подкладку куртки, которую он снимал лишь на ночь. Боялся не кражи ( кому же красть, когда все свои ), а потери, избавляя себя от лишнего беспокойства. Зимой, если фартило, промышлял спекуляцией. Все в общаге знали, кто может помочь с приобретением джинов, или того же спирта, или тех же помидоров, которые не лежали на прилавке, а ждали своего покупателя в кладовой магазина. Он первый из группы сдал на права и, арендовав у знакомых авто, «бомбил» по ночам. Говорили даже, что Серёга Мамаев ходил на рыболовном траулере где-то на «северах». Утверждать это с полной уверенностью, конечно, нельзя, но, если нужно было достать  рыбные деликатесы ко дню рождения, обращались к нему.
      Разными людьми были Наталья Васильевна и Сергей Сергеевич, но роднило их одно – фрондёрство в дозволенных размерах,   явление, свойственное части столичной интеллигенции «периода застоя». И наивная Наталья Васильевна, и ушлый Сергей Сергеевич жаждали «возрождения». Что должно «возрождаться», в какой форме и в какой мере –  они не знали и, если честно, узнавать не торопились. Это было чем-то вроде веры во что-то долгожданное и прекрасное и было связано со смутными и романтическими представлениями о «свободе, равенстве и братстве». Вера эта основывалась  на восторженности, которая, впрочем, имела свои пределы, потому что с «врагами перестройки», наступившей с приходом Горбачева, брататься восторженные люди не собирались - даже Наталья Васильевна, воспитанная в лучших традициях советской интеллигенции.  Враги – они и существуют для того, чтобы быть врагами, и никакой снисходительности к ним не должно быть.  Теперь энтузиазм проявляла она чрезвычайный: ходила на многотысячные митинги и демонстрации, предлагала себя активным членом избирательных штабов «демократов»,  зажигательно и даже  злобно спорила с оппонентами, если такие споры спонтанно возникали. 
        Свобода вскоре наступила, но  с равенством и братством вышла неувязочка. Заметным явлением жизни стали полосатые и клетчатые  мешки, с которыми кандидатам всяческих наук предлагалось посещать заморские страны и привозить оттуда женское нательное бельё или иной полезный товар, чтобы, реализовав его на рынке, хоть как-то поддержать  своё существование.  Вместо братства появились «братки», о равенстве и говорить не приходилось. Забегая вперёд, скажем, что несбывшиеся надежды на мгновенное обретение счастья  психологически пригнули Наталью Васильевну, затронув что-то важное в её душе, чего она уже не могла пережить до конца дней своих. Сергей Сергеевич же, привыкший, как герой «Мёртвых душ», ко всяким взлётам и падениям, был не так категоричен в своих надеждах, хотя и ему желчь не давала покоя. В любом случае, 90-е были для них временем надежд: впереди замаячила возможность зажиточной жизни в условиях долгожданного капитализма. Наталья Васильевна со своим начальником, знавшим её как исполнительного работника, зарегистрировали юридическое лицо и стали торговать электроникой ( у партнёра были связи на заводах-производителях), а Сергей Сергеевич, оказавшись в родной стихии, открыл несколько рыбных точек на рынке. К тому же, пристроился  к товарищу, отец которого был заведующим овощным магазином, и через сына стал подбивать их акционировать торговое предприятие. К сожалению, соблюсти свои интересы в полном объёме у него не получилось, потому что папаша и сам был не промах и лишние дольщики были ему ни к чему. Сергей многим помог им, уладив дело так, что в итоге коллектив магазина сократился до четырёх человек – самого папаши, его сына, зама и главбуха. От последнего уж никак нельзя было избавиться: тот знал слишком много щекотливых подробностей деятельности своего руководства.  С остальными были подписаны договоры продажи долей – с кем-то за суммы пустяшные ( это были всё люди пьющие и потому по простоте своей не имевшие надежд нажиться на приватизации ), с кем-то, более смышлёным, пришлось поторговаться, за кого-то и вовсе подписаться  в надежде, что они так и останутся в неведении. Сергея Сергеевича, хотя и не взяли в команду, вознаградили за работу щедро – всё-таки не с улицы человек. Собственно, это и хорошо: «с улицы» просто так не оставил бы – раскрыл карты тому, кто этим мог воспользоваться во вред выгодоприобретателям. Тяжбы такого рода годами тянутся. Начинается гладко: за гроши скупают у работников  доли, у колхозников  - паи, вкладывают средства, налаживают производство, а когда   дело начинает приносить прибыль, возникают колхозники, не известные ранее, подтягиваются «введённые в заблуждение»,  выясняется, что и подписи-де  не те, и договоры составлены в обход закона, порядок расчета неправильный,  даты не состыкуются, нарушена процедура передачи имущества по акту, на дату подписания подписант уже не существовал в природе…
     Но Сергею всё-таки подфартило: давний товарищ  пригласил его войти собственником в задуманное  предприятие - наладить продажу семечек в вакуумной упаковке. Идея, которая могла показаться кому-то несерьезной ввиду «несерьёзности» товара, пришлась смышлёному Мамаеву по душе,  и он принял предложение. Доля была небольшая – 15%, плюс оклад директора. Несмотря на сомнение скептиков, довольно скоро, как бы в подтверждение успешности того, что они «замутили» верное дело, возник у товарища  приличных размеров домик в ближнем Подмосковье. А уж когда возник домик, потребовались дополнительные средства на его обустройство и содержание – тут-то и возникло «недопонимание» между партнёрами, которое вскоре привело к расставанию. Потерял, конечно, Сергей, как человек приглашённый, но к тому времени он успел уже  скопить определенный капиталец и был готов вложить его в новое дело, которое вскоре и подвернулось. В родовой деревне, под Киржачом, куда когда-то переселились с Поволжья его предки, наладил он  производство вагонки, полезный образец которой увидел  на выставке строительных изделий. Нанял за скромную плату местных мужиков, болтавшихся без дела и готовых, по их словам, на любую работу, и стал поставлять свою продукцию на рынки. Раскрутившись, предложил  поставки в сетевые магазины, и тут-то обнаружилось, что у полезной модели  есть правообладатель, который подал на него суд. Дело разрешилось миром, но договор с магазином пришлось расторгнуть, к тому же мужики его стали  баловаться – пить, не просыхая. Он было нанял азиатов, но и с теми начались проблемы: пить они не пили, но интерес свой соблюдали неукоснительно – постоянно требовали повышения оплаты труда, просили вперёд, ссылаясь  на тяжёлое финансовое положение семьи на родине, свадьбу  брата, сестры, племянника, которых у них было не счесть. Разница была лишь в том, что местные аванс пропивали, а азиаты отсылали на родину.  И то, и другое делалось  мгновенно. Все они хитрили и постоянно клянчили деньги. 
   Пришлось бросить затею со стройматериалами, так как надо было неустанно находиться на производстве. Надеяться, что другие будут на тебя пахать, было делом заведомо проигрышным, нанимать же хорошо оплачиваемого управляющего было накладно: не те доходы приносил этот бизнес. Обслуживание станков стоило дорого, а если ещё приходила плохая древесина, то можно было вообще ничего не получить – вагонка покрывалась плесенью на глазах, особенно  если выходила из строя сушилка. Надо было оставлять город и переезжать в деревню. Для Мамаева это был не вариант.
    Он продолжил искать свою нишу и, кажется, в очередной раз нашёл: заключил договор с китайцами и стал торговать «искусством» - постерами. Всё не семечками – и звучало солиднее. Тут и дизайнер нужен, и главбух опытный. Пришлось раскошелиться,  зато дело образовалось основательное. Ездил в страны азиатского континента –  выбирал на выставках образцы, делал заказы. Конечно, иногда и здесь приходилось выяснять отношения с правообладателями, но убрать с полки картинку с девушкой было уже не так накладно, как останавливать целое производство. Девушка с гитарой тут же заменялась на другую, ещё краше – с арфой, а Эйфелеву башню можно было разместить на другом фоне. То есть дело само по себе нехитрое, хитрость в том, что в любом бизнесе надо нос всегда по ветру держать: то владельцы сетевых магазинов начинают наглеть, учреждая свои «премии» и «акции», то у тебя с рабочими разборки, то поставщик не выполнил в срок взятые обязательства, а то вдруг  получаешь уведомление из налоговой инспекции на предмет неуплаты твоим контрагентом  НДС. И при чём здесь ты? В общем, скучать не приходилось.
         Если Наталья Васильевна, погрузившись в коммерцию, на время отказала себе в прежнем удовольствии читать на досуге Пастернака, слушать «Немецкую волну» из Кёльна и  ходить на демонстрации, так как очень уставала, то Сергей Сергеевич был на волне: тусовался среди «демократов»,  знал, кто есть кто, кому можно верить, а кому - ни при каких обстоятельствах, кто – «наш», кто - потенциально «наш»,  а кто - тёмная лошадка.  А уж «красно-коричневых», идейных врагов демократии,   знал наперечёт.  «Своим» по мере  возможностей помогал, отчисляя подъёмные суммы или совершая иные действия. Как-то обратились к нему   демократические активисты во время известных событий 93-го  - нужно было срочно перекинуть подкрепление к тем, кто митинговал в поддержку правительства против сидельцев Белого дома, – и он выделил две имевшиеся у фирмы машины. 
    Если у Сергея Сергеевича всё складывалось более-менее удачно, то Наталья Васильевна вскоре поняла, что занялась не своим делом, напрасно потратив несколько лет  жизни – ранее размеренной и ясной, при которой у неё не было больших денег, но  были другие преимущества: любимая работа, коллеги, отношения с которыми иногда перерастали в дружбу,  чтение Пастернака, слушание любимой «Немецкой волны»… Она состарилась, потому что следить за собой уже было некогда и приходилось иметь дело не с кандидатами наук, а  фигурами иногда почти невероятными, о существовании которых она ранее даже не подозревала. Собственно, то, что Сергей Сергеевич считал явлением привычным и глубоко жизненным, для неё каждый раз было открытием. Наконец, заработав сыну на автомобиль, она решила оставить магазин и вернуться в свою среду – тот же НИИ, хотя работали там уже лишь те, кто не смог приспособиться к новым реалиям или не уехал из страны. В основном это были старики, которым ехать было некуда, и они ходили в институт более для того, чтобы не чувствовать себя выброшенными из жизни. Она вернулась в тот мир, прежде почти комфортный для неё, забыв, что в одну воду нельзя войти дважды. Что-то  не так складывалось, как  должно было складываться, по её прежним представлениям. Многое при столкновении с жизнью оказалось несостоятельным. Ну разве не очевидной была мысль, что страной должны руководить успешные люди – те, которые состоялись сами и поэтому знают, какими путями надо идти к благоденствию всей стране?  Именно такие креативные личности, как Мавроди, Березовский, Смоленский, Потанин, должны управлять государством. Она даже купила акции МММ, и они единожды принесли ей небольшой, но всё-таки доход.   Это были наивные мечты: дело кончилось настолько безобразно, что она по прошествии многих лет даже не верила, что могла так думать, и всегда сердилась если кто-то напоминал ей об этом. Думала, рынок сотворит чудеса – чудеса действительно были, но другие: страна со скоростью гоголевской тройки  неслась в неизвестность, и оставалось только завороженно следить за этим стремительным движением. Прежнее недовольство властью осталось, но к нему прибавилось чувство тревоги за себя.
               


                8.
                БРОЖЕНИЕ  В ГРЕБЕШКАХ

    Юля жила каждодневными заботами о сыне, хозяйстве, посещала церковные службы, и,  что происходило за пределами этого круга  интересов,  её не так беспокоило.  В Гребешках, как и большинстве российских малых городов, жизнь неспешная,  устоявшаяся и нарушена была лишь раз, когда по телевизору объявили, что скоро всё изменится к лучшему. Но что-то, наверное, у начальства  пошло не так  и за хлебом, чтобы не попасть к шапочному разбору, пришлось теперь ездить с утра. Говорили, что у здания  администрации собираются какие-то люди, которые требуют снести фигуру Ленина с постамента, а другие выступают против и между ними будто бы уже была  потасовка.  Ильича между тем не сносили в ожидании команды из Москвы, потому что всё приходит из Москвы – и беды, и победы.
    У местных активистов появился свой лидер -  Козырев, начальник гаража, смуглый, худощавый  человек с глазами навыкате  и скорбным от природы выражением лица. Его  часто можно было видеть в толпе разгорячённых жителей города, где он возглавил местную ячейку демократов, которые и были инициаторами сноса серебряного истукана, стоявшего на площади перед исполкомом. Не одно поколение жителей города рождалось, заводило семьи,  рожало детей и умирало у него на виду.  Ночью памятник всё-таки снесли, но так как перебои с хлебом на этом не прекратились, коммунисты, позиции которых были сильны в районе, потребовали водрузить его на прежнее место. Ильича вернули. При транспортировке у него отвалилась кисть руки, которою он столько лет указывал путь в светлое будущее. В народе шутили, что Ильич имел в виду продуктовый магазин напротив, в котором был винный отдел.  Руку починили, но была видна свежая серебряная краска, потому что на весь памятник у коммунистов средств не хватило. Но и возвращенный Ильич не помог: в магазине пропали спички, а в аптеках - марганцовка.
Приезжали из столицы какие-то в камуфляжных штанах и чёрных рубахах,  агитировали за «национальную идентичность» и называли Ильича садистом,  палачом русского народа. Говорили, бросая красноречивые взгляды в сторону  Козырева, что во всём ( в том числе и в пропаже марганцовки  ) виноваты масоны,  которые по выяснении оказались евреями. Между столичным чернорубашечником и Козыревым состоялся публичный диспут, но так как последний был политиком  провинциального разлива, противостоять «истинно русскому человеку»  ему было слабо: из того, как из рога изобилия, лились убедительные речи, подкрепляемые множеством, казалось бы, неопровержимых фактов. Козырев же  ничего существенного в поддержку своей позиции привести не мог, поэтому к концу дискуссии уже  сам стал во всём сомневаться и ушёл в этот день посрамлённым.  Вскоре «истинно русские люди» уехали и он опять вступил в свои права, полемизируя с коммунистами и видя свою  миссию в пробуждении народа «от спячки». Козырев  несколько раз  ездил во Владимир, где общался с однопартийцами, возвращался всегда в хорошем настроении, снабжённый литературой, которая очень помогала ему в агитации. И, явись теперь чернорубашечники вновь, он бы знал, чем ответить на их обвинения. Впрочем, в город те больше не приезжали, наверное, решив, что в этом «болоте» настоящей каши не сваришь.  Козыреву уезжать из родного города было некуда и приходилось работать с тем человеческим материалом, который имелся.  Не всё было гладко, были и разочарования. Например,  сначала большую помощь демократам при демонтаже Ильича оказали местные забулдыги, «разбуженные революцией», но, к сожалению, почти все они приняли участие и в его водружении на место. Это наводило на мысль, что сознательностью здесь не пахло и  причина была в чём-то другом.
Тем не менее, Козыреву удалось  сформировать вокруг себя костяк единомышленников, чем он очень гордился. Самым активным и надёжным помощником был Трофимов, неработающий провинциальный интеллигент, ещё до перестройки точивший зуб на советскую власть. На митинги он ходил с удовольствием и глотки своей не жалел. Будучи у Козырева чем-то вроде телохранителя, души не чаял в нём и считал  очень грамотным человеком. Трофимов вообще к грамотным людям питал особую слабость, так как и сам любил почитать литературу, особенно, как он выражался,  «занозистую», благо на работу ходить ему не нужно было ( больше двух-трёх месяцев он нигде не держался), любил поговорить «за жизнь» с алкашами, но  огорчался, когда те слишком быстро напивались и становились недобросовестными слушателями. К козыревской компании примкнули также Виктор, несколько лет назад вернувшийся из «не столь отдалённых», и Павел. Виктор был озлоблен на всех и вся,  не водился ни с блатными, ни с обывателями, жил замкнуто,  со «старухой», которая, воспользовавшись его одиночеством и неприкаянностью, заманила к себе, отмыла, напоила, накормила и оставила ночевать. После этого  он стал ещё злее, подозревая, что могли говорить мужики о его сожительстве с женщиной намного старше его. Не менее колоритной фигурой был и Павел. В советское время он служил в должности замполита части и хотел продвинуться по службе за счёт критики начальства, но не рассчитал, потому что у начальника оказалась слишком серьёзная поддержка. Павлу пришлось подать рапорт. Был он озлоблен на коммунистов и ругал их при каждом удобном и неудобном случае. Мастер бригады, в которой работал Павел, испытал на себе его характер в полной мере. Выпивали по окончании рабочей недели, засиделись, и мастер, хвастаясь, стал рассказывать, как в свое время работал в райкоме партии. «Жопу лизал», - тихо, сквозь зубы проговорил Павел. Мастер, не расслышав, продолжал рассказывать. Когда  дошёл до уважения, которое ему оказывал сам руководитель райкома, расслышал уже явственнее: «Значит, жопу лизал». Тут до рассказчика дошло, что он и в первый раз не ослышался. Смёл в негодовании  со стола всё, что было: стакан, снедь, пепельницу – вскочил, весь красный, и закричал: «Никогда и никому не лизал я жопу!» - «Врё-ёшь, - намеренно тихо и с явным удовольствием продолжал отстаивать своё мнение Павел, - без этого в райкоме нельзя было работать. Все лизали – значит, и ты лизал».  В такие минуты он приходил в состояние почти восторга, как бы компенсируя потери от своих прежних неудач. Виктор сидел рядом и был полностью на его стороне: он чувствовал в Павле родную душу. Оба были озлоблены на начальство, «баранов», подчинявшихся  начальству, мужиков,  благополучно устроивших свою жизнь и счастливых своим «бараньим» счастьем,  особенно же на красивых женщин, которые пренебрегали ими. И тот и другой были когда-то женаты, имели семьи, но с жёнами у них не сошлось,  с детьми разругались и давно не поддерживали отношений. Несмотря на разность в уровне образования и прежнего социального статуса, Павел и Виктор сошлись между собой и каждый из них не так раздражал другого, как все остальные. Эти два, безусловно, неординарных человека чувствовали себя изгоями в той среде, в которой жили: оба чувствовали свою избранность и  с презрением относились к готовности людей к подличанью и всепрощению, считая и то и другое  слабостью.


                9.
                ДВА РАЗГОВОРА
   Иван Солодовников вырастил сына, построил дом и посадил много деревьев. Он достиг определенного уровня благосостояния, потому что в переломные 90-е временно  оставил профессию и «ушёл» в бизнес. Теперь же всё это казалось бессмысленным: построить дом, где всем было бы покойно и счастливо, не получилось, сын не спешил обзаводиться семьёй, и Иван Ильич чувствовал себя ненужным. Квартиры и дома, которые он покупал в надежде, что они будут основой стабильности, не только не принесли желаемого, но послужили катализатором разъединения, способствуя  ослаблению связей, которое наступает, когда родные разъезжаются. Задумываясь о причинах произошедшего, Иван Ильич спрашивал себя: верно ли угадал он своё предназначение, тем ли богам молился, то ли ставил целью -  и приходил к грустному выводу: виноват он сам, и причиной этому во многом была гордыня. Он не мог пережить того, что сын, которому он отдал лучшее своей души, отошёл от него, почти охладел.  Обида возобладала над отцовскими чувствами, и Иван Ильич предпочёл одиночество. Надо было смиренно нести свой крест, как это подобает не только настоящему христианину, но и родителю в особенности. Родители в своей любви к детям наиболее близки к исполнению христианского долга любви к ближнему, однако Ивану Ильичу это было не по силам. Он  желал, чтобы Господь благословил его верой и даром всепрощения, но с грустью признавал, что без стараний самого человека  даже Господь не в состоянии помочь ему.
     Последнее время Иван Ильич зачастил  к Игорю Ивановичу.  Для людей растерявшихся общение с счастливцами обременительно, и  они предпочитают неудачников, видя в них товарищей по несчастью. Врачующее воздействие оказывают на таких людей и циники, каким был Игорь Иванович.
  - Привет, старик. Что  новенького? 
   Время, когда «новенькое» связано со здоровьем, для них ещё не наступило, и потому Иван Ильич, спрашивая, не рисковал, что жалобы на самочувствие займут большую часть вечера.
   - Новенького? Да, кроме поломки этого чёртова крана, пожалуй, ничего.
   Игорь Иванович находился под свежим впечатлением от общения с управляющей компанией и рассказал, с какими трудностями  столкнулся, делая заявку.
   - Вот, наши ни черта работать не хотят, так набрали гастарбайтеров, - пожаловался он. -  Пороть бы их, злодеев.
   - Азиатов или наших?
   - Наших, конечно. А впрочем, и этих не мешало бы.
    Возмущение Игоря Ивановича  было натурально, и всё-таки чувствовалось, что он говорил больше для того, чтобы выпустить пар.
   - Наконец-таки прислали человека, но тут другая проблема: на каком языке с ним разговаривать. Академиев он не кончал, иностранных языков не знает. Вот такие подлецы и заставляют тебя с утра заводиться.
  - А чем же он виноват? – встал на защиту работника Иван Ильич.
  - Да я про управленцев говорю.
   - Вижу, у тебя сегодня совсем иное настроение, - сказал Иван, улыбаясь. – Значит, «кончать» жизнь самоубийством раздумал?
  - Какое кончать! Представляешь, звоню в контору – дают телефон, звоню туда -  там автоответчик. Выслушиваю полчаса весь этот трёп, а из крана между тем  вода хлещет. Возмутительно! Пришлось весь стояк отключить.
   Говоря о самоубийстве, Иван Ильич имел в виду  разговор, состоявшийся в их последнюю встречу. Игорь Иванович вполне серьёзно утверждал, что готов в любую минуту расстаться с жизнью и его беспокоят лишь хлопоты, которые он доставит в этом случае родным. Когда же Иван Ильич поинтересовался о причине таких настроений, Игорь Иванович  ответил, что никакой причины нет – в этом вся суть.
   - Что жизнь, что смерть – всё одно. Существование твоё и моё  –  случайность. Нас могло и не быть – и ничего бы не случилось. Человек задаёт себе пустые вопросы: как же так - и вдруг без меня? Будто он пуп земли! Человек – болван. Был бы умным – непременно повесился бы. В дождливую погоду. Как советовал один персонаж в пьесе.
   - Дядя Ваня предлагал вешаться в вёдро, -  заметил Иван Ильич, продолжая улыбаться. – Послушай, но ведь это экзистенциализм какой-то.
   Он всегда с удовольствием слушал товарища.
 - Может быть, - согласился тот. -  Человек боится смерти, но до нас миллионы и миллиарды прошли через это.
   Мысль о страхе смерти занимала  и самого Ивана Ильича. Он считал, что верующие люди лишены этого страха, и хотел бы уверовать, но понимал, что недостоин такой благодати.
    - Умрёшь, - продолжил свою мысль Игорь, - и над твоей могилой будут произносить лукавые речи –  вот, дескать, прожил человек достойную жизнь. А он сам не знает, для чего  её прожил. 
    - Картина нерадостная, -  согласился Иван, думая о своём.
      - А ещё сообрази, что наследники, вместо ожидаемых миллионов,  получат только штрафы за неправильную парковку.
   Прежнее настроение уже вернулось к товарищу.
После разговора на столь потустороннюю тему странно было застать его увлечённого откровенно мирским делом, каковым являлись разборки с управляющей компанией. 
   Но, наконец выговорившись и успокоившись, он вспомнил:
 - Ты очень кстати пришёл. Гудин с Алексеем  обещали быть. Дождёшься?
   Иван Ильич охотно согласился, так как его всегда интересовали необычные люди, какими Александр и Алексей, несомненно, являлись. К тому же надеялся, что это хотя бы  на время избавит его от хандры, не оставлявшей его последнее время.
   Через час  все четверо сидели в кабинете. Лицо Гудина имело довольно чопорное выражение. Он молчал, заранее готовый к возможному спору. Алексей  вел себя как всегда раскованно и трещал без умолку:
   - Да мой батяня говорил, ещё пребывая в здравом рассудке, что всё это немощное коммунистическое старьё гнать надо в три шеи. Светлый ум, царство ему небесное – уму то есть. Умел старик в своё время ясно выразить нужную мысль.
    - Да когда же он говорил такое? – возразил Игорь Иванович, не помня за товарищем подобного. – Про «старьё» – согласен, а про «немощное» - сомневаюсь. Тогда никому и в голову не могло прийти, что всё это обрушится.
   - Ну, не говорил, так должен был сказать! – нимало не смутился Шубин. - Страна обновления ждёт, в ворота стучится Россия будущего, где этому замшелому старью места уже не будет.
      Гудин многозначительно хмыкнул, но Алексей,  сделав вид, что не заметил этого, продолжал:
   - Во главе государства должны стоять новые люди, не болтуны,  прекрасно образованные, мыслящие смело, реформаторы, только им под силу вытащить эту страну из болота.   
   - Ну, насчёт болтунов – сомнительно, кто тут больше всего преуспел, - Гудин решил,  что пришла пора вступить в разговор, - а вот «стучащих в ворота» Россия уже знавала. Тоже желали до основания всё старьё разрушить.
  И вновь погрузился в молчание,  сложив руки на груди и поглаживая  бороду.
   - Сравнение не корректно, - не согласился Алексей.  -  Это другое. Это в прошлом. С комиссарами мы и сами боремся. То есть с комиссарами не в том смысле, в каком они были во Франции… Тогда – другое дело, те комиссары ни  малейшего отношения не имеют к комиссарам на российской почве… То есть наши, лапотные, так сказать,  не имели не малейшего отношения… А задумка была правильной…
   Чувствуя, что поспешил и  запутался в оборотах,  решил обрубить:
     -  Мы последовательнее всех выступаем против насилия в любой его форме.
  - А кто это «мы»? – вежливо поинтересовался Игорь Иванович, стараясь не придать своему голосу ироническую интонацию.
   Алексей ещё не успел ответить ему,  как Гудин  вставил:
   - Так против царских тюрем ваши идейные отцы также выступали, а придумали остроумнее.
   - Это другое, - настаивал Алексей. -  Проводить параллель между живодёрами и людьми демократических убеждений   политически некорректно.
   Ему не нравились  «надуманные» параллели, которые всё время приводил Гудин, но он старался не показывать своего раздражения. Гудин же был в желчном настроении, и ему хотелось высказаться. Видно было, что он сдерживается.   
   - Если бы господа «демократических убеждений» не убили Столыпина,  Россия сейчас занимала бы одно из первых мест…
   И он стал в подробностях, с приведением многочисленных цифр и фактов,  говорить о том, что произошло, если бы не бомбисты.      
       Алексей вынужденно слушал. Он не сильно напрягался, потому что его больше заботило, может ли он извлечь выгоду из настоящего, а не прошлого.
   - Россия в начале века лишилась царства Польского, великого княжества Финляндского, а в конце -  всей Восточной Европы, включая Югранию, Вестландию, Полуостров, Город  - устанешь перечислять, - говорил Гудин, начиная волноваться  и сердясь на кого-то. - Участникам «несанкционированных акций» неплохо бы знать свою историю, прежде чем болтаться по площадям и требовать манны небесной.
   Глаза его оживились, на правой щеке появился нервный тик, он не мог удержаться от жестикуляции.  Алексей отвечал ему односложно, без нужды не провоцируя, что в итоге дало свои результаты: тот понемногу успокоился. Между тем спор не мешал молодым людям налегать на закуску, которую Игорь Иванович разложил на рабочем столе. Так, в самом, казалось бы, пафосном месте своей речи, Гудин попросил его принести соли.  Иван Ильич отметил, что никто из спорщиков не переступал грань, после которой люди позволяют себе резкие высказывания и переходят на личности. Всё проходило в сравнительно корректной форме, и, казалось, гости не спорили, а скорее присматривались друг к другу, не приводя основные доводы в защиту своих позиций.     Может быть, только Александр  был излишне эмоционален, но  это воспринималось спокойно теми, кто хорошо знал его. 
   Иван Ильич вспомнил об этих спорах, когда узнал, что Алексей покинул «Достоинство» и примкнул к националистам. Теперь бывших идейных противников  можно было часто видеть вместе. 
               


                10.
                ЗНАКОМСТВО
  Когда гости собрались уходить, Игорь попросил Ивана остаться, сославшись на просьбу жены. У неё гостила подруга из Германии, которая последнее время увлеклась чтением русской классики, что, по его мнению, могло быть интересно товарищу.
   - Уже не первый раз приходится слышать о таком феномене, - заметил тот. – Обычно причиной бывает опасение забыть язык.
   - Ну вот, - сказал Игорь, - будет о чём говорить.
   Вошла супруга, Ирина, высокая, светловолосая и ещё относительно привлекательная женщина. У неё был умный и почти всегда доброжелательный, если она была не слишком озабочена проблемами  детей, взгляд.
 - Мальчики, - сказала она, - приглашаем вас к чаю. Мы с Мариной решили, что с мужчинами  будет веселее.
  - Здравствуй, Ира, - поздоровался Иван Ильич.
   - Привет, Иван. Так ждём вас. Пожалуйста, долго не копайтесь.
   Мужчины не стали «копаться» и, покинув кабинет хозяина, пошли в комнату супруги.
   - Добрый вечер, - войдя, поздоровался Иван Ильич с дамой, сидевшей у стола на кушетке.
     Гостья ответила лёгким наклоном головы. Она была в возрасте Ирины и выглядела очень моложаво, что подчеркивалось и её прямой осанкой. Благородная посадка головы выдавала породу.  Лицо имело черты правильные, не резкие и приятные. На Ивана особое впечатление произвёл взгляд: вместе с открытостью в нём было что-то такое, что постороннему могло казаться тайной. Всё говорило о том, что общение с этим человеком  доставит  удовольствие.
   Ирина представила Ивана и Марину друг другу и  на правах хозяйки, занимающей гостей, сказала:
     - А мы тут умные беседы ведём. Марина увлеклась Достоевским и говорит,  что у него без греха не бывает святости.
   - Почему же увлеклась?  Он мне всегда нравился, – не согласилась гостья, слегка покраснев, и обратилась к мужчинам: - Мы начали с того, что последнее время я слушаю аудиозаписи. И не только Достоевского. Это очень удобно.
   - Это верно, - подтвердил Иван Ильич, с удовольствием вступая в разговор.  - Я всегда в дороге пользуюсь такой возможностью. Не полный текст, конечно же, но всё равно. Время летит быстрее и не так нервничаешь в пробках.
   Помолчали, ожидая инициативы от хозяйки. Иван Ильич чувствовал, что его  интересует гостья,   и ему захотелось сказать что-нибудь в продолжение начатого разговора.
   - Я с вами и в другом соглашусь, - повторил он,  - это является отличительной чертой построения характеров у писателя: святость и грех здесь неразрывны.
   Та ещё больше покраснела: поддержка была ей приятна.
   - Ну, положим, не у всех, - возразил Игорь Иванович. -  Князь Мышкин, кажется, не переходит эту черту, хотя и живёт среди всех этих «пограничников».
    Он сказал это не с целью поспорить, а скорее для того, чтобы поддержать хозяйку, которая «вела» вечер. Гостья смутилась: она боялась, что её замечание имело слишком дилетантский характер.
   - Я согласна - да, Мышкин совсем не такой, - улыбнулась она, как бы  оправдываясь.
   - Князь – особь статья, - вновь постарался поддержать её Иван Ильич, за что был награждён признательным взглядом. – Это идеал.
   - «Идеал», «пограничники» - только трудности себе создают, - сказал Игорь Иванович, кажется имея в виду своё. -  И не только себе. Вот у нас Гришка: чуть что не по нём –  уже ершится. Тоже, видите ли, идеал ему подавай, хотя сам, мягко говоря…  от него далёк. Никак не могу втолковать ему, что жить надо, понимая её несовершенство.
   - У них с Иваном в этом смысле есть что-то общее, - добавил он, кивая в сторону товарища.  – Этот тоже иной раз «ершится». 
   Гостья быстро и с любопытством взглянула на Солодовникова, будто вспоминая что-то, а он, поймав на себе этот взгляд, почувствовал, что нисколько не противится такой «рекомендации».
   - Сторонники идеала,  - продолжил Игорь, увлекаясь, -  крайне эгоистичны: требуют от других должного соответствия, часто не имея на это ни малейшего права.
    Солодовников с грустью подумал о том, что последнее действительно относилось в какой-то мере и к нему: не дождавшись желаемого в семейной жизни, он обиделся на близких и теперь сам же и страдал от этого. Был ли он прав – вопрос, который мучил его.
   Ирина, видя, что разговор рискует удалиться в ненужную сторону, вернулась  к прежнему обсуждению.
    - Вот Марина, - сказала она,  - говорит, что у Достоевского не бывает неинтересных людей, все с загадкой. Однолинейные, как она их называет, очень редки.
   - Узкоколейные, - с улыбкой поправила гостья и, обращаясь к мужчинам, объяснила:  - Папа рассказывал, что в Солотче, где у нас был дом, раньше проходила узкоколейка, и мы даже пробовали отыскать это место. Но всё заросло, и невозможно было найти. Были только предположения, но искать нам, детям, было страшно интересно: всюду мерещилась эта колея, по которой поезда ходили лишь в одну сторону. Мы с тех пор стали называть людей слишком понятных, без загадки, «узкоколейными».
  И, переменившись, с видимой грустью добавила:
   - Будто это в другой жизни было… Последнее время вдруг стала чаще вспоминать… Кажется, давно было, а не отпускает – хоть бери и поезжай туда...
   И вдруг рассмеялась последним словам. Смех показался Солодовникову невесёлым.
  - А почему и не съездить? – вырвалось у него   совершенно неожиданно не только для всех, но и для него  самого.
   Заметив на себе удивленные взгляды,  покраснел и поспешил объяснить:
  - Я  там был два года назад и, кажется, что-то слышал об этом в музее Паустовского... то есть вру, в доме академика Пожалостина. Кто-то из известных людей, живших в доме, то ли шпалу взял, то ли костыль при разборе этой узкоколейки. Шпалу, впрочем, вряд ли на память возьмёшь – тяжёлая.
   - А это что такое - костыль? – спросила Ирина.
  - Это вроде большого штыря… гвоздя, что ли, который вбивается в шпалы для крепления рельсов, - объяснил Иван Ильич и , чувствуя странное волнение,   обратился к гостье: - Наверное, вам Пётр Петрович показался «узкоколейным».
  - И он в частности, - согласилась  та,  смущаясь его вниманием к себе.
   Ей было приятно, что её принимают за «свою», не называя ни произведения, персонажем которого являлся господин Лужин, ни его фамилии.
   - Только такие несложные характеры не надо путать с цельными, - сказал Иван Ильич и опять почувствовал, что добавление это было лишним и слишком банальным.
   Но он упивался общением и потому позволил себе говорить  общеизвестное. Игорь Иванович смотрел на него с чуть заметною улыбкой, хорошо зная товарища и догадываясь  о причине  такого настроения.
   - Разумеется, -  согласилась Марина,  – цельные натуры нельзя признать узкими. Алёша Карамазов целен.
   - Ну, насчет младшего Карамазова позвольте не согласиться, -  Иван Ильич не справлялся со своим возбуждением, но ничего не мог поделать с собой,  - ведь автор готовил ему судьбу цареубийцы.
       Увидев, с каким удивлением подруга посмотрела на Ивана, Ирина обратилась к мужу: 
   - Это правда, Игорь?
        Роман она читала слишком давно, чтобы помнить сюжет.
   - Суворин об этом, кажется, писал, а уж исследователи каждый на свой лад пересказывают. Деньги надо за что-то получать  - вот и хлопочут, - отшутился  тот.
   - Я так далеко не погружалась в тему. Просто последнее время стала перечитывать классику, чтобы не потерять чувство языка, - сказала Марина и смутилась, вспомнив, что, кажется, протестовала против «увлечения».
   Никто не подал вида, что заметил это, и она продолжила:
   -  Я слушаю в записях, когда что-нибудь делаю по дому. Вот, «Карамазовых» перечитала, то есть «переслушала» совсем недавно. Когда клеила обои.
  - Игорь, - спросила хозяйка, - а у кого это сказано: человечество делится на тех, кто прочитал «Карамазовых», и тех, кто не прочитал?
 - В «Ягодных местах», по-моему. Точнее -  «кто прочитал, кто ещё не прочитал и кто уже никогда не прочтёт».
   - А я бы так сказал, - предложил Иван. -   Человечество делится на «узкоколейных» счастливцев и на тех, кто прочитал, перечитывает и будет перечитывать роман.
   Марина задумалась, по-своему истолковав смысл его не слишком удачного каламбура. Что-то задело её, лёгкой грустью отразившись на лице.
  Заговорили о том, что язык последних десятилетий слишком ушёл от языка классиков.
        - Да, - согласилась Марина,  - я встречала старых русских  и всегда получала удовольствие от общения, потому что скучаю по языку, на котором говорили мои бабушки и дедушки и даже ещё родители. Сейчас для меня тот язык звучит, как  музыка.
      - А вот как раз наш Иван - большой энтузиаст в этом смысле, - сказал своё Игорь Иванович.  -  Недавно студенту пытался доказать, что язык Толстого и есть самый современный язык. Мне кажется, тот лишь из приличия  соглашался. Язык «великих старцев» обречён, и все заверения, что он сам найдет себе дорогу, «обогатится», «впитает», приобретёт, так сказать, новый товарный вид   – лишь благие желания. Разговаривая с друзьями сына, я чувствую себя иностранцем. Всё меняется – и когда-то язык Толстого превратится в «латынь» для современников.
   - Игорь преувеличивает, - смягчил Иван выводы товарища, - если это и произойдёт, то нескоро. Я же предпочитаю говорить на  «латыни», и мне  дела нет до совершенствований «товарного вида» языка.
   На этом «учёный»  разговор иссяк, и Ирина стала расспрашивать гостью о жизни в Германии. Та с готовностью отвечала, хотя её больше интересовали московские новости и московские знакомые. Солодовников слушал молча. Он несколько раз ловил на себе взгляды этой нравившейся ему женщины, которая, как казалось, искала ответ на какой-то занимавший её вопрос. Ему бы хотелось знать причину такого внимания, и он обольщался мыслью, что произвёл на неё впечатление не только как интересный человек ( в этом он как раз сомневался), но и как мужчина, хотя в  последнем сомневался ещё больше. Сомневался – но желал верить.
   Стали собираться, и она вызвала такси. Услышав адрес, продиктованный диспетчеру, Солодовников удивился:
   - Да ведь и я еду туда же! Если нет возражений – присоединяйтесь.
   Что-то прояснилось в лице Марины, будто она получила ответ на свой  вопрос. А все  заметили, как был доволен Солодовников, когда она отменяла вызов…

   Он специально выбрал более длинный путь. С Бирюзова свернули на  Курчатова, выехали на Волоколамку, не спеша миновали мост...
   - Здесь когда-то был детский кинотеатр «Чайка», - сказала она, указав на десятиэтажное здание старой, «сталинской»  постройки.
   - Да, был, совершенно справедливо.
   - А за кинотеатром – школа, где я училась.
   Искоса и испытующе посмотрела на него: хотела видеть  реакцию. Он даже притормозил.
  - Фантастика! Значит, мы ещё и в одной школе  учились!
   Иван Ильич был заметно возбуждён.
  - А этот дом назывался у нас «Четыре двери», потому что здесь располагались четыре магазина. Кажется, и сейчас они здесь. А  кафе не было.
  - Это кафе моего брата,  - похвалился он.
   - Младшего или среднего?
  Солодовников очередной раз удивился: откуда она знает? Но Марина продолжала вспоминать, лишая его возможности задать вопрос:
   - Боже, Строгановка! Как я мечтала поступить сюда и быть художницей. Это было так романтично.  Но папа сказал, что он не для того меня холил и лелеял, чтобы я связала свою жизнь  с пьяницами.
   Солодовников улыбнулся, она же смеялась счастливым смехом.
   - А на этой остановке росла китайка. Давным-давно. Мама ругала меня и не разрешала рвать яблоки, потому что они «отравлены  выхлопными газами».
   - Было такое, - согласился Иван, – только тогда машин было мало и, по теперешним меркам, китайка  была экологически безупречна. Я, кажется, и сейчас помню её вкус.
   - Помнить вкус, - повторила она. – И я помню. Вкус детства, прошлой жизни. Мне жаль расставаться с ним, и мне кажется,  я была тогда счастлива.
   - А сейчас? – осмелился спросить он, понимая, что проявляет излишнее любопытство.
  - И сейчас тоже, но то счастье – особое, его ни с чем не сравнить.
   За высоткой «Гидропроекта» развернулись, подъехали к дому, остановившись на углу, у аптеки, рядом с проходной института МАИ. Солодовников выжидательно  посмотрел на неё.
   - Направо, до конца, 6-ой подъезд, - осторожно и тихо проговорила она.
   Иван Ильич спросил подавленно:
    – И какой же этаж?
  - Сразу под вашим. Я даже помню, как вы нас затопили. Папа ходил по квартире и ругался, но к вам подниматься не стал. Он ни с кем в подъезде не ругался.
   Солодовников был ошеломлён. Так вот в чём причина её загадочных взглядов!  Да, он помнит эту одну из тех немногих, «аристократических», семей, живших в их подъезде, где было каждой твари по паре: министерские, институтские ( в двадцати шагах был забор МАИ), метростроевские и иная, совершенно «простонародная» публика. Ключи от квартир тогда выдавались гражданам в соответствии с очередностью, а не исходя из их статуса, поэтому в подъездах жили такие разные люди. Все жильцы вели себя прилично, по крайней мере взрослые. Конечно, молодёжь жила по своим законам: устраивали по вечерам посиделки,  шумели,  создавая неудобства тем, кто жил на последних этажах.
    - Ну вот, - сказала она, - а я всё время, пока сидели у Ирины, мучилась вопросом: вы ли это?
   Добавила:
   - Почему-то  именно вас я хорошо запомнила.
   Его лицо залилось краской: он вспомнил эпизод, который не мог забыть все эти годы. Память его обладала особенностью хранить в своих тайниках то, что вызывает чувство стыда, и в нужный момент предъявлять к оплате. Вспомнил, как они, дворовые «хулиганы», купив вино и даже успев откупорить его, стояли здесь, у лифтов, собираясь, как обычно, подняться на последний этаж, для того чтобы   провести время в приятном общении. В это время в подъезд вошло целое семейство: мать, отец и девушка, которая сейчас сидела в его машине. Дверь лифта открылась – и вся толпа подростков бесцеремонно «вломилась» в него ( проход был узким, и в дверях возникла толчея). Солодовников был последним. В руках он держал початую бутылку и казался себе героем. Лицо его было красно, взгляд возбуждён от выпитого. «Аристократы» стояли молча, ожидая, когда шумная компания уедет.  Вспоминая это, он каждый раз стыдился своего глупого поведения. Представлял, что действительно думали эти люди о них, «плебеях». Встречая эту девочку в школе или в подъезде, он всегда приосанивался, принимал независимый вид, но интуитивно чувствовал её превосходство. Что было причиной этого чувства? Принадлежность её другому миру – миру образованных, воспитанных, элегантных людей - или то, что она нравилась ему?  Он помнил, что внутренне всегда как-то стихал перед ней, хотя бодрился и старался не подавать виду, что смущён.
   - Вот так-так, - озадаченно промолвил он.
   - У меня сейчас ностальгический период. Я хожу везде и вспоминаю. И, наверное, прощаюсь. От этого становится грустно. Может быть, лучше было не приезжать.
   - Но вы приехали.
   - Да, надо продать квартиру. Сдавать мы её не решились, всё-таки это лишнее бремя. Надо было раньше это сделать – когда московские цены были  высоки, но вот решили больше уже не откладывать.
   Помолчали. Ему не хотелось прощаться: прошлое не придавило его – оно вызвало тоску по настоящему.
   - А знаете, на кого можно сходить в Москве – все они приезжают  и к нам: дирижёры со своими оркестрами, оперные певцы, режиссеры, с теми же постановками и концертами,  - а мне просто хотелось увидеть то, где прошла моя жизнь. Самая счастливая часть её. Вы только не пугайтесь: я не сумасшедшая, и, наверное, именно  это называется ностальгией.
   Солодовников спешно замотал головой, отвергая такое подозрение: он и сам чувствовал себя в тот вечер немного сумасшедшим.
    - Вот не успела. Забегалась по гостям. Что ж, по приезде в следующий раз обязательно похожу по всем этим местам. А завтра уезжать. И вставать рано.
   Она посмотрела на часы.
   - Во сколько? – глухо спросил он.
   - Ох, - вздохнула, - можно уже и не ложиться: вылет в шесть.
  Будто вспомнив, добавила:
   - Ещё вещи собрать, подарки. Такси уже вызвала.
   - Я помогу погрузиться.
   Она сделала слабую попытку отказаться:
    - Спасибо, у меня совсем нетяжёлая… не очень тяжелая поклажа, справлюсь.
   - Что же, всё  покойнее, когда провожают, - он как бы оправдывался, напрашиваясь. – Я всё равно плохо сплю в это время.
   - Не совсем прилично обременять своими проблемами незнакомого человека, но я вам благодарна, - искренне сказала она.
- Почему же «не совсем прилично» и почему  «незнакомого»? Считайте   это формой компенсации за протечку из нашей квартиры.
   - Знал бы папа, что эта история ещё окупится сторицей, - улыбнулась она.
   - Это самое малое, что можно предложить в возмещение материального ущерба и  его нравственных страданий.
   Она улыбнулась. 
    - Я пойду. Такси заказано на 4 часа.
   Они  попрощались. Солодовников  поднялся к себе и ещё долго не ложился. Спать не мог, а всё думал, думал, как любил это делать последнее время. Задремал ненадолго и  встал, прежде чем зазвонил будильник на телефоне. Принял контрастный душ, чтобы взбодриться и не выглядеть помятым, выпил крепкий чай и, увидев, что ещё остается достаточно времени, вернулся в ванную и вымыл волосы. За пятнадцать минут ( он стеснялся беспокоить её раньше) позвонил в дверь. Она  давно уже не спала и была готова к выходу.
    - Я буду пить кофе – составите  компанию?
  Он колебался. Когда-то эта квартира была для него чужой, заповедной  территорией. Те квартиры, в которых жили его друзья, были знакомы ему и особого впечатления не производили, а у «аристократов» он почти никогда не бывал. «Аристократы» не старались быть особыми и, может быть, даже не хотели этого, а просто так получалось – естественно, без усилий с их стороны. Когда люди стараются – это сразу видно и они воспринимаются чванливыми. А эти не старались, потому что и без того были аристократами.
   Большой, достаточно длинный и узкий  коридор, как во многих квартирах в «сталинских» домах, первоначально рассчитанных на проживание там нескольких семей, двери комнат, кухня с мебелью ещё того, советского, времени – добротной, купленной, наверное, с использованием возможностей занимаемой в министерстве должности, стены кухни отделаны кафелем, достаточно скромным сейчас, но тогда считавшимся модным, дубовый паркет, хрустальная люстра… - от всего веяло эпохой последних десятилетий прошлого века. У него будто защемило сердце – необыкновенная теплота исходила от всего этого, казавшегося родным, несмотря на то что обстановка в его собственной квартире в то далёкое уже время была проще, беднее.
    Не успели допить кофе, как пришло сообщение, что такси ожидает у подъезда. Стали собираться. Солодовников, привыкший, уезжая на дачу, проверять всё в квартире,  проследил, чтобы было перекрыто водоснабжение, закрыл окна. В лифте стояли, не глядя друг на друга и немного стесняясь. Водитель жёлтой Хёнды открыл багажник и уложил туда сумку на колёсиках;  вторую, с подарками, она взяла с собой в салон, как и ту, в которой женщины носят всё необходимое для себя.
    Каждый, наверное, немного стеснялся момента расставания.
   - Ну вот, -  сказала она, подавая руку, - спасибо за помощь. Я вам очень благодарна.
   - Хорошего полета.
   Он хотел пожелать и «мягкой посадки, но ощущение искусственности и банальности подобных фраз сдержало его.
    Она уже хотела сесть, как вдруг, словно решившись на что-то,  резко выпрямилась, повернулась к нему лицом и, глядя прямо в глаза,  тихо сказала,  отчетливо выговаривая каждое слово:
   -  Я знала вчера, что вы захотите проводить меня. Знала и…  желала этого. Прощайте.
   Легко села в салон и уже больше не посмотрела на него. Он, дождавшись, когда машина скроется за углом дома,  вернулся в свою пустую квартиру. 

                11.         
                ПЕРЕБЕЖАЛ

    Иван Ильич наконец решил последовать настоятельному совету Гудина – сходить на Русский марш. Он каждый год намеревался сделать это, да всё было недосуг. Теперь же и Григорий согласился составить ему компанию. На светло-зелёной ветке метро  обратили они внимание на небольшие компании молодых людей, ехавших в вагоне. От обычных пассажиров их отличало почти праздничное оживление. На выходе Иван Ильич и Григорий благополучно миновали полицейских с металлоискателями и по протоптанной на обочине дорожке пошли к месту сбора, встречая на своём пути тех же стражей порядка, стоявших группами по два - три человека. Один ( он отличался от сослуживцев чрезвычайно высоким ростом ) держал на поводке серьёзную собаку – немецкую овчарку. Это был пёс, который смотрел на проходивших мимо него довольно спокойно, но в спокойствии этом чувствовалась сила:  ни у кого не могло возникнуть сомнений, что он в любую минуту готов выполнить приказ хозяина.  Перед формирующимися колоннами участников марша нужно было ещё раз пройти через рамки металлоискателей, поэтому здесь уже  создалась очередь. Вынимали из карманов и сумочек содержимое, по привычке выражая недовольство, в большей степени искусственное.  Солодовников и Григорий, приехавшие сюда из любопытства, ходили вдоль колонн,  рассматривая участников. Здесь были представители разных партий и движений националистического и патриотического толков.  Внешне выделялись НФП «Память», или, лучше сказать, то, что осталось от него, Союз православных хоругвеносцев и сторонники русского неоязычества, которые несли знамёна с изображением древнего славянского символа - солнцеворота. В этой группе заметен был человек, время от времени бивший в маршевый бас-барабан. На плечах его была  волчья шкура, а на голове – оскалившаяся морда зверя. Хоругвеносцы несли кресты, хоругви со Спасом и Богородицей. Почти всем этим движениям была присуща одна черта – элементы военного стиля в одежде: пилотки, береты, у членов «Памяти» - фуражки и шинели полусоветского, «полубелогвардейского» покроя. Один очень смахивал на офицера, шедшего в «психическую атаку» в картине братьев Васильевых, только был одет по сезону – в чёрной шинели. Те же сигара и пенсне. Шарф белый, офицерский, очевидно приобретенный в военторге.
    Было достаточно людей праздных, пришедших на этот смотр сил из любопытства. Возрастной состав демонстрантов, как и на любом московском митинге, был разнообразен - от немногочисленных групп школьников, снующих в толпе, до пожилых людей, решивших тряхнуть стариной и личным присутствием заявить о своей позиции. Они с явным удовольствием отмечали активность молодёжи, находя в этом доказательство живучести идей, которым сочувствовали. Боевая же часть шествия состояла из молодых людей, отличавшихся дисциплинированностью. Они построились в колонну и ждали сигнала к началу шествия. Наконец организаторы марша  пришли к решению начинать движение. Один из них ( кажется, это был Пелов ) сказал что-то стоявшему рядом с ним мужчине с повязкой распорядителя на рукаве –  тот дал отмашку. Раздалась барабанная дробь -  и девушки-барабанщицы  пошли вперёд, покачивая султанами киверов и одаривая всех ослепительными улыбками. Первая колонна тронулась. В центре её шли организаторы Марша: Пелов, Тёмушкин, Гудин и другие, не столь  известные Солодовникову люди: низкорослый  батюшка-старичок, розовощёкий юноша, девушка с пылающим лицом. Шествие  сопровождали дружинники из числа активистов движения и полицейские, за свою экипировку прозванные в народе «космонавтами». С небольшими интервалами шли отдельными колоннами родноверы, хоругвеносцы, НФП «Память», другие организации, ежегодно принимавшие участие в мероприятии. Над головами парили   штандарты с партийной символикой, хоругви со Спасом, «имперки» -  чёрно-жёлто-белые флаги. Дисциплинированные молодые люди время от времени дружно выкрикивали что-то похожее на выдох: «Хой-хой-хОй!», что придавало им довольно воинственный вид.  От этих ребят веяло серьёзной энергетикой, в то время как остальные участники выглядели довольно мирно, а некоторые даже и карикатурно. Несли огромный имперский флаг, развернувшийся на несколько десятков метров, транспаранты, полотнища с соответствующими мероприятию призывами и надписями: «Черкизон должен быть разрушен!», «Москва – русский город!», «Русские, вперёд!» - и им подобные. Выделялась стилизация картины Карла Венига «Последние минуты Лжедмитрия I», где в образе самозванца был изображён Президент, а Петра Басманова, указывающего ему на двор, представлял лидер одной из южных республик. Надпись гласила:  «Русские идут!». Время от времени слышались кричалки, не все из которых по понятным причинам можно здесь привести.
   Солодовников и Григорий прошли вперед и вернулись. Не зная, чем ещё занять себя, стали рассматривать людей, стоявших по обе стороны шествия, стараясь определить их отношение к происходящему.  Раздавались слова поддержки. Впрочем, были и критические высказывания. У места, которое было отведено участникам  для митинга, колонны «спешивались». Солодовников и Григорий, заняв неудачную позицию, не видели, кто выступал на трибуне, и почти ничего не слышали из того, о чём там говорилось.  Становилось скучно, и они уже было собрались покинуть мероприятие, как вдруг заметили явное оживление в толпе. Многие лица повернулись в одну сторону, люди поднимали головы в надежде разглядеть человека, который  должен был взять очередное слово. Девушка, подошедшая к микрофону ( та девушка, которая с восторженным лицом шла во главе колонны), объявила:
    - А теперь выступит человек, которого боится партия жуликов и воров!
     По толпе волной прошло: «Шубин выступает! Шубин!», - и, будто вторя этим голосам, девушка торжественно представила:
   - Алексей Шубин!
   Солодовников и Григорий в приятном изумлении посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, стали пробираться вперёд. Найдя место, с которого хорошо была видна сцена, они остановились, выискивая взглядами знакомую фигуру.  Да, это был  Алексей. Энергичной походкой он подошёл к микрофону, приладил его под свой высокий рост и поприветствовал собравшихся:
   -  Слава России!
   И тут же заговорил о  двух  «жуликах», которые в то время давали показания в Лондоне, отметив кстати принципиальность английского правосудия. Фамилии, которые он назвал, откровенно указывали на национальность носителей, что было встречено слушавшими с откровенным энтузиазмом. Злодеи были заклеймены как создатели правящей партии. Были сказаны эмоциональные слова  о том, как эта партия «пьёт народную кровь» и «ест народную печень». Затем в толпу был  брошен призыв:
   -  Долой партию жуликов и воров! Это наша страна!
   Толпа восторженно отвечала:
   - Долой! 
   - Долой Тополевских,Тарасевичей и их пособников!
   - Долой!
   - Один за всех!
   - Все за одного!
   Всё это было повторено несколько раз.
   Солодовников  уже не слушал, а с интересом рассматривал лица в толпе. Это было его особенностью: часто в каком-либо явлении он различал не главное, а, казалось бы, косвенное, но это косвенное интересовало его больше всего. «А готовы ли эти люди к тому, к чему сами призывают? Не является ли это результатом театрального действа, которому свойственно хотя и искреннее, но всё-таки минутное воодушевление?»  Алексей к тому времени  заговорил о неблагополучном положении русских в «своей же» стране. Было видно, что это больше беспокоило собравшихся,  и театральщина отступила на задний план, дав место негодованию:  казалось, у людей накопилось достаточно претензий к поведению жителей южных территорий, поэтому призыв Алексея:  «Хватит кормить Юг!» - нашёл в их сердцах живейший отклик. Всё-таки пресловутый вечнозелёный  вопрос носил скорее фольклорный характер и поэтому многими так и воспринимался,  но вот южные  братья, по мнению собравшихся,  допекли уже не на шутку. Котёл мог взорваться, о чём свидетельствовали события  на Манежной площади, когда даже Президенту пришлось вмешаться…
   Домой ехали, делясь впечатлениями.
   - Это когда же Алексей успел от Курчавого уйти? – спрашивал себя Солодовников в недоумении. – Ведь как рьяно призывал присоединяться. 
  Для Григория это также было новостью:  он помнил, как товарищ критиковал националистов, которых в массе своей считал необразованными и крайне неразвитыми. «Людей с таким низким интеллектом не могут любить девушки», - в шутку говорил он. И вот тебе раз – приехали. 
   - Я сам первый раз узнал, дядя Ваня. Спрошу у него. Странно, конечно.
   - А ты вспомни своего отца. Ведь он говорил, что Алексей далеко пойдёт. Рассуди: национальная идея сейчас на слуху. Движение набирает силу, в то время как сторонники «Достоинства»  превращаются в маргиналов. Много ли тут можно выловить  для себя?
   - Я, дядя Ваня, так об Алексее не думаю. Наверное, у него какой-то  план есть… - задумчиво проговорил Гриша, но в голосе его не  было прежней уверенности. – Папа - умный человек, но он любит оригинальничать. Он большой насмешник. В душе, мне кажется,  он совсем другой. Я помню его, когда был маленьким.
   «Ты и сейчас ребёнок», - подумал Солодовников и с нежностью посмотрел на него, вспомнив  о своём сыне.
    
      Он не стал прощаться с молодым человеком, а решил, не заезжая домой,  поехать к товарищу, который встретил «экскурсантов» с заметным оживлением. Игорь Иванович  давно маялся без дела, так как читать долго уже не мог: глаза уставали. Да и что книги могли сказать ему, чего он сам не знал или не догадывался? Лишь просмотрел основные новости, прочитал по диагонали две аналитические статьи о ситуации на рынках, послушал музыку ( он до сих пор интересовался роком ) и уже подумывал об обеде и отдыхе, как открылась дверь и явились сын с товарищем. Игорь Иванович взбодрился, будто и не было  мыслей соснуть после трапезы.
   - Ну что, патриоты, революцию совершили? Права русским высочайше дарованы?  - радовался он их приходу.
   - Без тебя, батя, не получилось, - искрясь стеснительной  улыбкой, отвечал Григорий. – Как же без тебя?
   - А вы как хотели! Впустую, значит. Так и знал. Кстати, сколько народу пришло? Больше, чем в прошлом году?
   - Так мы впервые на таком мероприятии были. Думаю, тысяч десять, не более, - сказал Иван.
  - Похоже на правду. По сведениям полиции, от пяти до семи, организаторы декларируют 25. Ну, значит, реальная цифра где-то ближе к вашей.
  Расположились на кухне. Игорь поставил чай. Григорий не уходил, как это по обыкновению делал, когда к отцу приходили гости, а тоже попросил чашку.
   - И ты знаешь, кого мы там видели? – спросил Иван. – Вот ни за что не угадаешь!
   Игорь посмотрел на товарища вопросительно.
   - Кого же? Воскресшего Владимира Митрофановича? – пошутил он.
      Иван Ильич сделал паузу.
   - Нашего Алексея!
   - Неужели портрет Курчавого нёс?  – с улыбкой спрашивал  Игорь Иванович. -  Сильно побили?
   Товарищ и сын переглянулись.
   - А ты вот у него спроси! – предложил Иван, кивая на сына.
  - Догадываюсь. От этого молодца всего  можно ожидать.
   - Он, пап, на трибуне стоял вместе с Гудиным.
    Вопреки ожиданиям пришедших с митинга, Игорь Иванович не выказал удивления.
   - Да он целую речугу закатил там! – почти воскликнул Иван. – Энтузиазм масс был ошеломляющим!  Просто зажёг людей. Мне кажется, он очень нервный товарищ.
   - Что ж, нервические люди, как правило, не без ораторских способностей. Это и из истории хорошо известно. Алёше вовсе не чужд артистизм. Я не удивлюсь, если окажется, что он  или склонен к истеричности или легко может сымитировать её.
   - Ты, пап, по-моему, придумываешь, как всегда, - не согласился Григорий. – Алексей – очень спокойный человек. Это сегодня он был какой-то другой. Наверное, сильно волновался.
   - Не буду отрицать, - согласился отец. -  Мне могло показаться, когда он агитировал меня присоединиться к его партии. Был какой-то надрыв в его уговорах. Это важная черта прирождённого агитатора. Или шпиона.
   В ответ на последнее замечание Григорий лишь укоризненно вздохнул. Ивану Ильичу такая мотивация тоже показалась странной.
 - Ну и что же он там говорил? – поинтересовался Игорь Иванович. -   Про масонское засилье, чай? Продажную власть?
   - Ну ты и прорицатель! – воскликнул Иван. – Почти в точку попал!
   - Да тут и прорицателем не надо быть, -  сказал Игорь Иванович, очень довольный, что оказался прав. – Гудин уже опубликовал его фельетон и обещает впредь публиковать.
   - Это где же?
   – В своей газете «Русский ответ».
  – Так ведь она, кажется,  с «направлением».
    - Так и фельетон с направлением, - хитро улыбнулся Игорь Иванович. – У меня на столе лежит. Гудин вчера принёс.
   - Так вот почему новость тебя не удивила! – догадался наконец  Иван. - А ведь это ты говорил, что Алексей далеко пойдёт.
  - У таких людей феноменальная интуиция, они очень хорошо   чувствуют конъюнктуру.
   - Ну ты, пап… - уже не на шутку обиделся Григорий. – Ну зачем  придумывать? Алексей верит в то, что говорит, разве это не видно?
   - Ну, милый, я доволен, что ты у меня такой честный мальчик, и я вовсе не утверждаю, что прав. Я лишь высказываю свои догадки. Чем же я буду виноват, если узнаю, что Алёша и патриотов поднадует когда-нибудь?
   Григорий в сердцах толкнул свою чашку, и на столе образовалось светло-коричневое пятно. Вспыхнув,  он встал, взял из мойки губку и начал вытирать стол. Отец сделал вид, что не заметил его негодования, Иван посочувствовал молодому человеку и с осуждением посмотрел на отца. Выжав впитанное губкой в мойку, Гриша более уже не сел за стол и, поблагодарив  компанию за «очень» приятное общение, удалился в свою комнату.
   - Слишком ты резок с ним, - укорил Иван товарища.
    Тот согласился.  Разговор перешёл на другие темы.

    
                12.
                ПРИЕХАЛА

     После этой встречи друзья не виделись несколько месяцев. Иван много работал: коллега ушла в декрет, и пришлось, не желая этого ( он потерял интерес к работе ), взять её нагрузку. Обычно он сам звонил товарищу, не спрашивая, удобно ли тому, иногда заезжал и без предупреждения, как  повелось у них с юности. Но тут Игорь  позвонил сам - спросил, куда и почему тот пропал,  и предложил провести вечер вместе.  Иван Ильич с готовностью согласился и отменил на тот день  частные занятия.  Сделал это с легким сердцем, потому что все эти тысячные и пятитысячные бумажки уже не имели над ним прежней власти: на них нельзя было купить душевное спокойствие.
      Когда он вошёл в прихожую, переходившую в длинный коридор, хозяин встретил его загадочной улыбкой. Что-то подозрительно весёлое и, как показалось Ивану, ироническое   было в его взгляде.  Он хорошо знал товарища и потому ждал от него любого  подвоха.
   - У тебя что-то есть, по-моему,  - предупредил он, -  ты что-то держишь в секрете.
    - Кто-то в гостях, что ли?  – негромко спросил он.
   - Сюрприз, сю-юрприз, - не выдавая секрета, говорил тот, провожая его в кабинет. – Уйми свою проницательность. Располагайся пока.
    Солодовников «расположился» на своем обычном месте – небольшом диванчике, стоявшем между письменным столом и стеной с книжными стеллажами. Диванчик этот был известен тем, что на нём Игорь Иванович иногда ночевал, будучи в размолвке с женой, но времена кипения страстей давно прошли и теперь это место служило  уже не хозяину, а его гостям. Игорь Иванович, оставив товарища, демонстративно удалился, сказав:
   - Можешь пока газету посмотреть.  Там фельетон Алексея, о котором я тебе говорил.
    Иван Ильич, желая развлечь себя, взял со стола газету,  нашёл там фельетон, о котором толковал хозяин кабинета,  и прочёл следующее: 
    «ЧАПАЙИАДА
СЦЕНА 1. Закопченная изба. На стене висит портрет коня Чапаева. За столом сидит босой  Василий Иванович и нарезает ломтиками докторскую колбасу в натуральной оболочке.  Что-то мешает ему наслаждаться трофейным продуктом:  он уже не  первый раз тянет ноздрями воздух,  встает и идёт к печи, на которой сушатся портянки.  Берет верхнюю, нюхает и удручённо произносит: «Ни хрена не понимаю!» 
    С докладом входит Петька:
   - Василь Ваныч,  президент Соединённых Штатов на проводе!
    Чапаев ( в крайней досаде):
   -  Опять требует  беглых рабов вернуть? Передай  ( берёт со стола букварь и читает по складам): «Мы  не рабы, рабы  не мы!»  Загорелых не выдаём – точка!
   -  Да не, на сей раз просит либерала отпустить.
   Чапай ( удивленно):
   - Какого такого  либерала?
   - А которого мы   у женской бани изловили: за Анкой подсматривал, гад.
   - Так где же он – либерал этот?
  - Видать, ты, Васильваныч, хватил лишку вчерась, что уже не помнишь ясно.
   - Да-а, - почесав затылок,  соглашается комбриг. -  Знатно посидели. А чего пили-то?
    -  А косорыловку, что ты на конском навозе настаиваешь. Результат:  пять бойцов  – в санчасти,  двое – груз двести.
   - Не болтай лишнего. Либерал где?
   - Так у тебя ж под полом  и сидить.   
   Чапай бьёт себя ладонью по лбу:
   - Ба! ………!!! ( непереводимая игра слов) То-то я смотрю, чесноком несёт! Меняй  избу: не могу я нюхать либерала значительное время суток.
СЦЕНА 2.  Новая изба. На печи сушатся портянки. Василий Иванович сидит за столом и курит самопал из сушёного навоза.   Входит Фурманов и, закашлявшись от дыма, вопрошает:
   - Васильва… кх… нч… кх… кх… кхе!.. где расселить  делегацию северокорейских товарищей?
       Чапаев  ( недовольно ):   
    -   И где ты только берешь всех этих гастарбайтеров!
    -  Несознательный ты элемент, - в голосе комиссара  слышится укоризна. -  Тут идеология! Ты и так уже дров наломал. Зачем, скажи, ты товарища Либермана в подвале всю ночь продержал?  Самоуправствуешь?
   - Какого такого Либермана?  - искренне удивляется Чапай.
  - Старейшего большевика, члена ВЦИК, одного из создателей  2-ого Интернационала.
    Чапаев, догадавшись, грозно смотрит на Петьку и спрашивает: 
   - Это ты, знать, Либермана с либералом спутал?
   - Петька ( оправдываясь):
   - Васильваныч, да это ж синонимическая пара – один хрен.
   Комдив ( не на шутку разозлившись):
   - Что же ты, контра, уже совсем синонимы от паронимов не можешь отличить?! Запорю!..»
   Иван Ильич пролистал  всю газету и отметил про себя, что она отличалась от прежних выпусков. Здесь уже не было слишком спорных материалов, исчезли авторы-самоучки, их место заняли люди более-менее трезвые и даже  обремененные научными степенями.  Основную часть печатного пространства занимала статья самого Гудина о евразийской цивилизации. Иван Ильич успел пробежать её по диагонали, ни на чём серьёзно не остановившись.  Вернулся хозяин и, желая похвалиться новыми колонками, дающими, по его мнению,  «поразительное качество воспроизведения», предложил послушать одну из композиций «Pink Floyd». Строго говоря, и старые колонки были неплохи, но Игорь Иванович был фанатом всего того, что касалось электроники. Объёмный звук заполнил комнату. Ещё немного – и задрожали бы стены. Хозяин улыбался счастливой улыбкой и вернулся к действительности лишь тогда, когда увидел, что вошла супруга. Он остановил воспроизведение.
   - Мальчики, - сказала Ирина, как и в тот запомнившийся Ивану Ильичу вечер, - приглашаем вас к нам.
    Радостная мысль озарила Ивана Ильича. Ещё находясь в прихожей, почувствовал он запах душного южного вечера, который мог быть связан лишь с одним человеком. Он быстро встал и последовал приглашению Ирины.  Предчувствие близкого счастья заставило  сердце биться в волнении. Он  вошёл в комнату. За столом, спиной к окну, сидела женщина, о которой он думал всё это время.
   - Ну вот тебе твой Иван, - сказала Ирина.
   Марина немного смутилась от слова «твой», но смущение не могло скрыть того, что она в это время чувствовала. Её состояние передалось Ивану Ильичу.  Он смотрел  на неё и молчал. Что-то новое возникло между ними, не похожее не только на то, что было здесь же несколько месяцев назад, но и там, в  доме, где они ночевали в разных квартирах, а потом, утром, она сказала: «Я знала, что вы захотите проводить меня. Знала… и желала этого». Это новое – чувство близости, которое рождалось в мыслях друг о друге, не покидавших их после разлуки в то утро. Да, разлуки, потому что они уже чувствовали себя неотделимыми друг от друга. То было чувство людей, далеко не молодых и, может быть, давно расставшихся с надеждой  встретить  родственную душу, в то время как это, оказывается, возможно. Всё сейчас исчезло для Ивана Ильича и Марины: они не слышали, что говорили Ирина, Игорь Иванович, не понимали даже, что отвечали и говорили сами. Между ними шёл свой, только им понятный разговор. Разговор глазами, улыбками, интонациями голоса  и даже молчанием.
   - Так ты расскажешь, как  опять оказалась  в Москве? – спрашивала Ирина. – Марина, я тебе говорю. 
   Они с мужем обменялись понимающими взглядами.
   - Ах, - будто очнулась та. – Что ж, купила билет и прилетела. 
    Она всё ещё не могла отвечать ясно.
  - Прилетела. Риелтор покупателей нашёл, необходимо присутствие хозяина или доверенного лица.
   Она сама не верила в это объяснение, хотя оно было правдивое: риелтор просил её приехать или дать доверенность на совершение необходимых действий. Не сказала лишь, что убедила мужа отпустить её в Москву для совершения сделки без привлечения доверенных лиц. «Сам понимаешь, это ведь Россия», - говорила, чувствуя  фальшь своих доводов.
  - Когда же назад? – спросил Игорь.
   Сердце Ивана Ильича тревожно забилось.
   - Ну-у, думаю, нескоро. Всё это довольно хлопотно, и к  тому же я одна, без помощников. Здесь важна осторожность.
    Иван Ильич внутренне ликовал.
   - Ну уж так и нет помощников, - будто ничего и никого не имея в виду, сказала Ирина. – При желании найдутся. Если мы в чём-то можем тебе помочь, рассчитывай, пожалуйста.  Я права, Игорь?
   Тот утвердительно кивнул, хотя в жизни был человеком совсем непрактичным и, кроме советов, ночлега и стола,  предложить ничего не мог.
   - Разумеется. Если негде будет жить – милости просим к нам. Вот и Ваня, думаю, со своей стороны готов помочь. 
    Иван Ильич покраснел.   
   Вечер прошёл прекрасно. На Ивана Ильича нашло вдохновение, он шутил,  рассказывал интересные истории про своих студентов, учеников, описывал жизненные ситуации, в которые попадал. Зашла речь об уровне  медицины в Германии, и он под общий смех рассказал о своём визите к невропатологу.
    - Последние годы стала беспокоить тяжесть в голове. Днём вроде бы ничего, а ночью мешает – не высыпаешься. Говорят, мужчины мнительны, ну и я стал подозревать самое страшное. Записался к  специалисту. Вхожу. Сидит там женщина средних лет и  уже заранее, как мне показалось,  настроенная против меня.  «На что жалуетесь?» - спрашивает, не отрывая глаз от монитора и что-то там пишет ( сейчас они все у нас «писатели», и потому на пациентов не остаётся времени). Молчу, жду, когда перестанет писать. Переспрашивает. Уже недовольно.   «Голова болит», -  говорю. «У всех голова болит. На что жалуетесь, спрашиваю? У меня там очередь сидит».  А сама всё пишет.   
   Всё это он рассказал в лицах и жестах. Даже показал, как она печатала одним пальцем на клавиатуре.
   - Не поверите, но я остался доволен визитом. Узнать, что ты не изгой и «у всех голова болит», дорогого стоит.
    Игорь Иванович принёс  бутылку вина. Оживлённо говорили, рассказывали смешные истории, шутили, пили чай. Прощаясь, благодарили друг друга за чудесно проведённый вечер. Иван Ильич витал в эмпиреях – так описали бы его душевное состояние старые  писатели.
     После выпитого вина он не рискнул сесть за руль, не желая демонстрировать перед Мариной русскую бесшабашность, которую в Германии наверняка могли посчитать непростительной.
     - Если хотите, пойдёмте пешком, - предложила она. – Я бы очень желала.
   Он с удовольствием согласился. У метро они сели в троллейбус, проехали две остановки и, перейдя улицу, через посёлок художников пошли не спеша в сторону шоссе, читая по дороге таблички на домах. Когда проходили школу, здание красного, потемневшего от времени кирпича, Марина заметила, что барельеф  Менделеева на фронтоне справа от герба выполнен в несколько ином стиле, чем барельефы Ломоносова, Пушкина и Горького.
   - Слышал, - сказал Иван Ильич, - здесь раньше был профиль Сталина, а уж в конце 50-х его заменили на Менделеева.
    - А вот на таком же Лобном месте, - Марина имела в виду огороженную  площадку с беговыми дорожками и баскетбольными щитами ,  - нас, девчонок, заставляли бегать кругами. Это было как истязание. Мы капризничали, но бегали.
    Она сказала это с улыбкой.
   - Ну да, - согласился Иван Ильич, - я помню, как особо дерзкие мальчишки нашего класса комментировали фигуры одноклассниц.
   - О, мне всегда было стыдно, потому что я была неспортивная и, кажется, даже  полновата.
   Воспоминание о том времени, когда она, шестнадцатилетняя девочка, бегала на площадке,  боясь выглядеть нескладной в глазах мальчишек, отразилось на её лице грустной улыбкой. Они пошли дальше.
    - А вон там раньше была парикмахерская, куда отец посылал меня стричься, - сказал Иван. -  Стригли нас, кажется, вручную, машинками, которые драли волосы. И модной стрижкой была «Скобка», она стоила сорок копеек. Отец давал только 20, на «Полубокс». Приходилось несколько дней, пока не отрастали волосы, стесняться своего вида. Стеснялись мы не вас, а друг друга. 
   - А в этом ателье проката ( точно помню, что оно было здесь, и лестницу эту помню ) мне папа велосипед взял, я упросила его, но так и не решилась кататься во дворе, потому что стеснялась.
   Сказав это, заметила:
   - Кто послушает нас, подумает, что мы всё детство наше стеснялись.
   - Я помню, что вы… ты не общалась… не тусовалась, как сейчас говорит молодёжь, с дворовой компанией. Ты была «аристократкой».
   Она слегка покраснела, признавая это. Сейчас ей было и неловко за свой детский «аристократизм» и одновременно приятно.
    - Я помню, что всегда, когда встречала вашу шумную ватагу в подъезде,  пугалась: вы вели себя так развязно, что, казалось, от вас всего можно  ожидать. Но мне было любопытно узнать, чем вы дышите, как проводите время, чем интересуетесь. Я даже немного завидовала вам, хотя и понимала, что так вести себя  нельзя. Детство –  лучшая часть жизни, хотя моё детство было, как я сейчас понимаю,  довольно спокойным и  почти лишено приключений.
   С её лица не сходил налёт светлой печали.
   - Любое детство вспоминать приятно и грустно, - согласился Иван и искоса посмотрел на неё, так как они подходили к подъезду.
   Она сама предложила:
   - Этот прекрасный вечер мы продолжим у меня.
Когда они ехали в лифте, он сказал, чтобы не молчать:
   - Лифт уже не тот, что был раньше.
   Лифт действительно с того времени меняли дважды. Когда-то железные двери открывались, как и все двери, - за ручку, поэтому в квартирах было слышно, как они хлопали. Иван вспомнил случай, когда они с братом застряли между этажами. Они недавно переехали в Москву и очень испугались, потому что там, где они жили, в Яхроме, никаких лифтов не было. В руках у них была железная штуковина, которую братья нашли в баке для промышленных отходов на территории МАИ  и  притащили  домой. Это был узел от какого-то механизма. Такие «штучки» часто можно было обнаружить в контейнерах, стоявших на территории института. Институт был полурежимный,  и братья могли стать настоящей находкой для шпиона.  Думая, что их замуровали тут навечно, они стали истошно кричать и бить этой железякой по стенам лифта. Сначала бил и кричал один, а когда уставал,  кричать и бить начинал другой. Вдруг сквозь весь этот ор и шум послышался спокойный  детский голос:
   - Вы что так кричите?
   Странно прозвучал он в атмосфере полной безысходности, но подействовал на них успокоительно.
   - Мм… мы застря-яли… - протянул младший, Лёшка, всхлипывая.
   - А вы лифтёра вызывали?
   А это ещё что такое? Как его вызвать и услышит ли он, если не услышал, как они орали?
   - Там кнопка вызова лифтёра есть.
   - Где-е? – вытирая сопли,  спросил обнадёженный Лёшка, глядя через решётку на спасительницу, которой принадлежал спокойный голос.
   - Да нижняя, слева. На ней нет цифр. А вы попробуйте дверь закрыть и нажать на любую кнопку выше.
   Надо было просто закрыть  двери и последовать совету девочки. Лифт медленно пополз вверх и остановился на этаже. Оказавшись на свободе, ехать дальше они не решились и поднялись в квартиру по лестнице, не забыв прихватить свою железяку. Девочка провожала их любопытным взглядом. Она была вся такая чистенькая,  аккуратная и совсем не похожая на двух братьев, чумазых,  с продранными штанами и оцарапанной щекой на лице старшего. Штаны вечно рвались, потому что надо было перелезать через забор с колючей проволокой. Впрочем, они нередко рвались и без проволоки.
    Иван рассказал об этом Марине, но та никак не могла вспомнить этот эпизод, хотя смеялась от души.
   - Представляю картину: «Вы что так кричите?»  Бедные.
   - Именно «кричите», а не «орёте». Вот тогда я и заключил, что этажом ниже живут аристократы.
   Они вошли в знакомую уже квартиру…

    У неё была особенность: когда ей было хорошо, она начинала тихо плакать, и поначалу Иван пугался, что сделал что-то не так, но потом привык, и это даже стало нравиться ему. Однажды, спустившись к ней, как и всегда, после работы, Иван нашёл её в слезах. Спрашивать о причине не стал,  сама же она ничего не сказала. В этот вечер Марина была особенно внимательна и нежна к нему, но Иван отнёс такое настроение к особенностям женской натуры, которую мужчина вряд ли может постигнуть.
    Марина взяла на себя ответственность за их  совместный досуг, и почти каждый вечер, освободившись от дел, они  ходили на выставки,  показы,  иные культурные мероприятия, о которых она каким-то образом узнавала. В планах  было обязательное посещение Третьяковки: ей хотелось хотя бы на короткое время вернуться в своё детство. Будучи школьницей, она не раз бывала там и даже по предложению классного руководителя написала что-то вроде доклада о творчестве Крамского. Помнит, что у классной были замечания к выбору материала, а учитель рисования, наоборот, поддержал её и даже рассказал, как картина «Русалки», повешенная в кабинете Третьякова рядом с  саврасовскими «Грачами», в первую же ночь упала, не удержавшись на стене. Видно, тем, кто ушёл из жизни не по своей воле, было нестерпимо напоминание о её торжестве. Женщины, убиравшие помещение, боялись ходить туда ночью, утверждая, что слышат пение и что оттуда тянет сырым воздухом болота.  Марина, зная о склонности художника к мистификации ( он ещё и  благосклонно относился к напитку, за что не раз выслушивал порицания от директора), не очень доверяла ему, но рассказ  произвел на неё впечатление. Именно в этом месте  доклада одноклассники, до того слушавшие её довольно рассеянно, оживились и   стали разглядывать картину с явным интересом.
     Она водила Ивана по улицам «своей» Москвы,  обращая особое внимание на дома, которые остались такими, какими  были и десять, и двадцать, и пятьдесят лет назад, продолжая напоминать о прошлой жизни. Да, фонтаны стояли пустыми, в их трубы давно не подавалась вода, дворы заставлены  убогими гаражами-ракушками, территория детского сада, когда-то доступная дворовым ребятам, огорожена бетонным забором, но дома всё те же – с их лепниной, кое-де осыпавшейся, колоннами, фронтонами, иногда украшенными скульптурными фигурами, но чаше скромными, без «архитектурных излишеств», присущих сталинскому ампиру… Дома, дома, улицы, переулки, дворы  – здесь прошли твои детство, юность, молодость…
    Гуляли  по Котельнической набережной, Замоскворечью.  Марина делилась воспоминаниями, и  Иван Ильич, к своему стыду плохо знавший Москву, извлекал из этих прогулок много нового и полезного. С Мариной  город открыл ему своё лицо, и он сожалел, что не видел его раньше. Проголодавшись,  они заходили в какое-нибудь кафе, ели, часто с вином. Обошли всю улицу Горького (  Тверскую ), на Новом Арбате, который в их время назывался Проспектом Калинина,  зашли в кафе в надежде вдохнуть воздуха прошлого, но, к сожалению, не почувствовали того, что ожидали –  всё очень переменилось. Бывшие точки советского общепита выглядели теперь помпезнее, но они не оценили этого и остались верны кафе их молодости.
     Иногда давали себе отдых и оставались дома. Им не было скучно вдвоём, потому что они находились в том состоянии, когда люди переживают период  очарованности  друг другом. Сидели на  кухне, которую она постаралась обустроить, несмотря на то что квартира готовилась к продаже: повесила новые шторки на окна, купила недорогой, но хорошо подошедший сюда светильник, какие-то соломенные салфетки, симпатичный заварной чайник   – всё это создавало в уголке, где они устраивались, атмосферу особой камерности и настраивало на задушевные, доверительные беседы.   
     Потом она убиралась, а он, подойдя к ней сзади, благодарил за вечер: клал руки на плечи и целовал в шею, выше, до завитков волос, выбившихся из прически, заглядывал в лицо сбоку и, если не видел её улыбки, отходил и ждал, когда она закончит убираться. Если же она улыбалась, продолжал целовать короткими поцелуями снизу вверх и опять вниз, иногда легко прикусывая то милое место, где шея переходила в плечо. Она стояла, замерев и закрыв глаза.
   К счастью для него ( и, наверное, для неё), сделка с квартирой не состоялась: покупатель  был в сомнении и никак не мог решиться, что  чувствовалось по сбивчивым и неискренним объяснениям. Нерешительность его была обусловлена нестабильной ситуацией на московском рынке жилья, к тому же доллар вёл себя неровно и покупатель боялся прогадать. Им же это говорило одно: ей придётся приехать ещё раз.  Это радовало, но расставание всё равно было грустным. Проводив её, Иван чувствовал себя отвратительно. Все мысли  его были о женщине, которую Господь послал ему на закате жизни. Год он прожил в состоянии напряжённой неопределенности: неровное душевное состояние Марины, которое чувствовалось в её письмах, тревожило его. Последний разговор с  Игорем Ивановичем не добавил ясности, а лишь усилил эту тревогу.
   - Не знаю, - сказал товарищ, - имею ли право говорить тебе, но жена сказала, что у Марины года три назад были проблемы со здоровьем и ей пришлось лечь в клинику, где она прошла курс лечения. Нервный срыв. Рецидивов не было, но ты имей в виду – береги её.


                13.
                ОПЯТЬ ПЕРЕБЕЖАЛ?
     В конце календарной осени 20++ года выпал первый снег, но долго не задержался: мелкий дождик превратил его в рыхлую серую массу, которая к вечеру растаяла. Самая нелюбимая пора для городского жителя срединной России.
    Ещё раз ругнув себя за то, что не оделся по погоде, Иван  Ильич свернул в арку и, оказавшись у  двери подъезда, набрал номер кода.    Через пять минут он  сидел в тёплом и светлом кабинете Игоря Ивановича и после выпитой «с дороги» рюмки коньяка   какое-то время наслаждался отсутствием тревожных мыслей, беспокоивших его последнее время. Хозяин кабинета не спеша отхлёбывал из чашки крепкий кофе и   молча слушал спор своих гостей, Гудина и Алексея. Суть разногласий сводилась к участию или неучастию националистов в формировании Координационного Совета Протеста. Следовало ли им входить в этот выборный орган  ( и тем самым, по мнению Гудина, «замарать» себя сотрудничеством с противниками русской государственности ) или остаться верными своим принципам.
   Здесь, как считает автор, будет нелишним напомнить некоторым читателям об истории вопроса. Часть гражданского общества, уставшая от Президента, который пребывал у власти уже не первый срок,  активно выражала своё недовольство, вылившееся наконец в протестные акции. Впервые участие в них приняли непримиримые до этого противники. Помимо организованных сил, каковыми были националисты, либералы и ортодоксальные коммунисты, в «революцию» массово ринулись люди  практичные, ранее проявлявшие себя на этом поприще весьма осторожно:  медийные фигуры, деятели шоу-бизнеса, журналисты, актёры,   личности, порой имевшие даже крайне сомнительную репутацию, что ничуть не смущало «протестантов», потому что всё это, как они говорили,  шло «в кассу». Не обошлось без разногласий, но было решено до поры не разрушать единство ради общей цели – свержения «режима». Что понималось под «свержением» и как надо было «свергать», никто не знал, но каждый ставил себе задачей быть избранным в Координационный Совет Протеста ( КСП), что давало шанс войти в историю русской революции, а уж как там она будет называться – оранжевой, банановой, революцией роз или сельдерея  – значения не имело. Многие были пьяны прелестью скорой победы.

    Гудин, сердясь, настаивал:
   - Не знаю, как ты представляешь себя сидящим за одним столом с людьми, мечтающими о великих потрясениях в отечестве. А как же вся наша многолетняя борьба? Коту под хвост? Ты говоришь, грех упустить момент, но ведь так можно дойти до того, что мы и с п.дар.сами  будем брататься. 
   Было очевидно, что спорщики  недовольны друг другом и  дискуссия эта имела ещё и свой подтекст.
   - Нет, Саша, ты сообрази: ведь шанс  действительно исключительный. Это во-первых. Но что особенно опасно?
   В это время в кабинет отца вошёл Григорий.
   -  Можно остаться за бортом процесса. Эти ребята ( Алексей имел в виду либеральный лагерь) своего не упустят. И не упустят за наш с  тобой счёт, между прочим. А мы уже внесли свой вклад, ты правильно говоришь. 
    Он обратился к Григорию:
   - Это что – похерить, что ли,  всё? С какой стати мы им такой подарок сделаем?
   Оба приводили одинаковые доводы в поддержку своей позиции, но выводы делали противоположные. Шубин уже делил добычу, настолько был оптимистичен настрой вожаков протеста.
   - Если мы не войдём в Совет, наши места займут либералы – а этого допустить нельзя.  История нам не простит. Либералы, ты сам говорил, не только противники власти, но они враги России. Мы что же – желаем поражения своей стране?
     Позиция Шубина выглядела убедительнее, но Гудин упирался. Алексей догадывался о причине: тот не верил в его искренность. Слишком хорошо эти двое  понимали друг друга.
    - Кстати, какой тираж последнего номера? – спросил Шубин как бы между прочим.
    - Как всегда. Бюджет не позволяет больше.
   - Да? Не знал. Я думал… Ты вон какие тома печатаешь.
    Это был намёк на книги, которые время от времени писал и издавал товарищ. Кажется, их мало  кто читал –  в основном из-за их пугающего объёма:  Гудин был удивительно  плодовит.
      - Мне кажется, ты меня зря напечатал, - не смог удержаться  Алексей, стараясь скрыть упрёк под маской равнодушия.
     - Почему же ты так думаешь? –  с фальшивой искренностью удивился тот.
    - Момент не совсем подходящий. Ведь мы сейчас все в одной упряжке.
    -  Номер давно готовился. Да я не вижу там чего-то такого. Ведь это наше направление.
   - Так-то оно так, - промямлил Алексей и замолчал.
   Ивану показалось, что в словах Гудина звучало плохо скрываемое злорадство. Игорь Иванович, после того как гости и сын ушли, объяснил. Предстояли выборы в Совет Движения, куда должны были войти почти все силы, противостоящие Кремлю, за исключением «Белого налива»  ( прежнее наименование партии, которое Курчавый сменил из нежелания быть обвинённым в расизме) и эдуардовцев. Курчавый остался верен своей традиции стоять особняком в протестном движении, торопливого же Эдуардова, который готов был брать Кремль уже завтра, возмутила соглашательская позиция вождей протеста, и он предал их анафеме. Гудин, видя, как растёт авторитет Алексея среди оппозиционно настроенного электората, особенно в его молодёжной части,  завидовал ему и считал политическим карьеристом. Последнее было недалёко от истины:  Шубин действительно  был готов  переметнуться в либеральный лагерь,  и сдерживало его лишь то, что национальное движение ещё находилось на подъёме. Интуиция подсказывала ему, что закат этого движения при действующем президенте не за горами: после возвращения Полуострова ( в либеральной версии -  «аннексии» ) из-под ног националистов, за которыми стояли лишь слова, но не дела, была выбита почва. Пока же  Алексей старался брать свой взяток с каждого цветка, независимо от того, на каком поле тот рос.
   - Ты веришь в это? – спросил Иван Ильич товарища, имея в виду Шубина.
   - Поручиться не могу, но в том, что Алеша – человек оборотистый, сомнений нет. 
 - Я заметил их подспудное недовольство друг другом.
 - И немудрено, - согласился Игорь Иванович. – Гудин начал догадываться, что Алексей собирается дезертировать. Он с этой целью и фельетон его поспешил опубликовать: надеется   удержать  на привязи.
   - А что за фельетон?
   - Да всё с тем же  - с «направлением», - улыбнулся Игорь Иванович, как улыбаются взрослые, говоря о заблуждениях детей. - Но это булавочный укол со стороны Гудина.  «Те», уверен, сделают вид, что  не заметили. Они, хоть и морщат нос, но светлый лик Алёши уже красуется на либеральных знамёнах. Ведь о нём и на Западе  теперь пишут.  Ребята хотят на его плечах в рай въехать, только вот не знаю, кто кого надует. Это вопрос открытый.
   Фельетон, о котором шла речь, не представлял собой чего-либо из ряда вон, что печатается в изданиях подобного толка, и был написан в том же стиле, что и первый. Со стороны юридической в нём не было ничего противоправного, но при желании, да еще и при сложившемся реноме автора,  заинтересованная сторона всегда могла составить своё мнение – лестное или нет в зависимости от предпочтений. Впрочем, если читателю любопытно, он может прочесть опус Шубина, а мы готовы предоставить ему эту возможность:
       «Редакция журнала «Родные дали». У двери, ведущей в кабинет секретаря главреда, стоит посетитель. На нём сапоги, пожелтевшая от долгого хранения белая рубашка и  пиджак, в котором он, видимо, бракосочетался  ещё в …году. В руках  -  пухлый портфель с истершимися боками и пришитой ручкой. В портфеле – стихи.
    Потоптавшись, посетитель решается наконец заглянуть внутрь святилища. Там он видит стол, пишущую машинку с белыми буквами на чёрных клавишах и возвышающиеся над клавишами роскошные груди Тамары Иосифовны.
   - Вам что, мужчина?
   Опытный глаз секретаря сразу определил, что это «писатель» - бесправное  существо,  с которым можно не церемониться.
   - Могу я увидеть главного редактора «Родных далей»?  Я бы хотел…
   - Писатель? – обрывает его секретарь.
   - Поэт… - поправляет тот,  покраснев,  как рыба отряда лососёвых,  вскормленная в неволе.
   - Третий кабинет направо. Отдел народной поэзии.
     Посетитель благодарит и выходит. Уф, значит, не зря занимал деньги на проезд в электричке и стакан чая с бутербродом. Чай  был выпит ещё на Курском вокзале. 
    В отделе поэзии сидят  трое: помощник главреда по народной части, Соломон Львович, помощник помощника – Лев Соломонович, и знаток народной жизни – Марк Аронович Бутовский, среди своих - Макароныч.
      Соломон Львович, делая вид, что бегло просматривает содержимое портфеля с пришитой  ручкой, говорит, обращаясь к поэту, сердце которого от волнения стучит так, что, кажется, его слышно даже на улице.
   - Вы давно живёте в своих… э-э… Петушках… Гребешках, то есть?
   - Я там родился.
   - А родитель ваш?
  - Коренной житель Старых Гребешков.
   Ответы  не нравятся  Соломону Львовичу.
   - А дед?
   - Деда выслали из Москвы на 101-й километр за тунеядство.
  - Значит, столичный житель! – восклицает тот с облегчением:  -  Видите ли, молодой человек ( «молодому человеку» за 60-т), чтобы писать о народной жизни, надо понять её суть, а это наскоком не возьмёшь, здесь требуется кропотливая работа по изучению психологии жителя глубинки, его быта,  привычек. За обыденностью надо уметь видеть  в нём тягу к прекрасному,  устремлённость в будущее. У вас же, вы меня простите, попахивает какой-то толстоевщиной.
   - Я прав,  Марк? – обращается он к Бутовскому.
    Тот утвердительно кивает.
   - Не спешите,  - напутствует Соломон Львович,  - поживите в народной гуще, как это довелось Марку Ароновичу, поваритесь в  котле народной жизни. Ты, Марк, сколько проработал на свиноферме учётчиком?
   - Две недели.
   - Вот видите? Советую и вам не торопиться.
    Посетитель хочет что-то возразить, но не осмеливается.
      - Марк Аронович постиг народный характер в совершенстве и теперь успешно работает у нас специалистом. По его же стопам пошли и сын его, а также племянник, жена племянника и подруга подруги жены племянника… У нас в редакции людей, чуждых народному, я бы сказал откровеннее - русскому духу, нет. Если только курьером недавно мальчика взяли – Серёжу Березовского,  так и того по рекомендации  Матвея Семёновича, соседа по даче в Коктебеле. Своим отказать неудобно»
      Вот и весь фельетон. Но Алексей был недоволен и про себя поставил это Гудину на счёт.
      
   

                14.
                ВТОРОЕ ДЕЛО
      Дело, которое Алексей поручил Григорию и Соне, состояло в следующем:  молодым людям  следовало получить наличность в офисе одного из «карманных» банков, которые обычно создаются для обслуживания узкого круга заинтересованных лиц,  отвезти домой, расфасовать по конвертам и ждать, когда за этой наличностью явится некое лицо. Операция показалась Григорию несложной,  и он не понимал, почему для  этого нужно было привлекать ещё и Соню.     Алексей объяснил, что, несмотря на простоту, поручение крайне важное,  поэтому нужны люди проверенные,  и вообще надо считать это чем-то вроде приглашения в круг избранных. Хотя Григорий не был удовлетворён таким объяснением,  оно льстило ему.  Было ещё кое-что: встреча с Соней, с которой они не виделись с того вечера в джаз-кафе, хотя возможности такие были, смущала его.  Алексей под видом оказания услуг движению не раз давал ему то или иное поручение, советуя прибегнуть к помощи девушки, но Григорий каждый раз заверял, что и сам в состоянии справиться. Упорное нежелание встречаться  с ней свидетельствовало о том, что  их непродолжительное знакомство, окончившееся так грустно, оставило след в его душе. Он не желал признаваться себе в этом, но догадывался, что лукавит, и это сердило его. Соня, конечно, была уже не той девочкой, учащейся выпускного класса, а студенткой, человеком довольно взрослым.  Может быть,  у неё и парень  был – как знать. С той памятной встречи, когда он приревновал её к Алексею, прошло достаточно времени, чтобы успокоиться, но этого, видимо,  не произошло. Не сумев в этот раз найти весомый  довод против совместной работы, Григорий наконец согласился. Действительно,  дело не таково, чтобы выполнить его одному. Суть не в арифметике ( разложить деньги по конвертам может и второклассник), а в серьёзном размере суммы в наличной форме. 
    Получив из рук руководителя отделения весьма объёмистую сумку, Григорий вышел на улицу и направился к припаркованной метрах в пятидесяти от офиса машине, где его ждал Шубин. Алексей  волновался. Причина, побудившая его прибегнуть к услугам Григория, была такова:  он подозревал, что находится «под колпаком», и поэтому решил не хранить у себя наличку, легальность происхождения которой в случае чего пришлось бы объяснять. Лишние шум и кривотолки были ему ни к чему.
    Когда пришла Соня, Григорий сразу отметил изменения, произошедшие в ней: она ещё больше расцвела. Перед ним стояла девушка, модно и в то же время  просто одетая, что говорило о  хорошем вкусе, взгляд отражал уверенность и  ум. На губах играла улыбка:
   - Привет, Гриш, как давно я тебя не видела.
   Слова звучали искреннее. Она с явным интересом всматривалась в его лицо.
    - Ты не изменился. Такой же…
    Соня чуть было не сказала:  «Такой же милый», - но, стараясь избежать двусмысленности, поспешила исправиться и не находилась.
   - Заспанный? – помог ей Григорий, под видом шутки давая понять, что догадывается о своих недостатках.
   - Совсем нет. Я хотела сказать, что ты такой же и ничуть не изменился. Будто мы и не расставались с тобой.
    Опять поздно почувствовала, что слово «расставались» прозвучало слишком интимно и откровенно. Она помнила историю их короткого знакомства, догадывалась о причине той размолвки, но  по прошествии времени  считала произошедшее чем-то несерьёзным. Помнила, что Гриша был хотя и взрослым, студентом, но неуверенным в себе юношей и всё стеснялся смотреть ей прямо в глаза.  Не без удовольствия отметила, что и сейчас он избегает её взгляда.
   - Как живёшь, где работаешь? – спросила она, желая удовлетворить своё любопытство.
   - Так, в одной конторе, - ушёл он от ответа.
   Она была умной девочкой и поняла, что значило «в одной конторе»: наверное, всё ещё ищет себя. Действительно, после института Гриша сначала «отдыхал» полгода, потом по протекции отца  его взяли на какую-то непонятную должность, которая больше походила на курьерскую и уж во всяком случае не имела  отношения к специальности, полученной в вузе. Должность была временная, в дальнейшем  Гришу предполагалось использовать в области, к которой он почувствовал бы склонность. Ни к чему интереса он не проявил, на работу являлся с  заспанным видом,  потому что до трёх, а то и до пяти утра сидел за компом, и всё завершилось тем, что руководитель «конторы»  махнул на безынициативного  сотрудника рукой и больше уже не беспокоил: работает курьером – и ладно. Главное, чтобы и здесь не подводил. С должностью курьера Григорий  справлялся,  скромный  размер оплаты труда его вполне устраивал. Последнее, по мнению отца, было серьёзным недостатком: «жадность» Игорь Иванович считал стимулом достижения успеха.  И ещё – интерес к девушкам. Григорий  же был хотя и добрый малый, но  лентяй, современный Обломов, которого мало интересовало материальное и мирское.  Всё устраивало его, а если  устраивает, то зачем ещё к чему-то стремиться?  Нет, наверное, нарисуйся пред его очи какая-нибудь благородная цель ( а он, безусловно,  был человеком благородным), отдал бы все душевные силы свои для её осуществления, но цель эта не спешила являться и даже издалека не давала о себе знать, а потому прозябание его затягивалось. Благородную черту этого характера заметил Алексей и старался приобщить Григория к своему делу, но тот, не отказываясь от поручений, всё-таки не чувствовал безупречную чистоту того, чему служил старший товарищ.  Да, то, что говорил Алексей, во многом было верно,  но  что-то удерживало Григория и он не мог отдаться этой деятельности всей душой: сомнения, неясные ему самому, удерживали его.  Хваля товарища, Алексей говорил: «Эх, Гриха, наивность и честность иногда погубить  могут, попомни моё слово. Нельзя в наше время быть идеалистом – сожрут». Это были  минуты досадного откровения, после которого Алексей, заметив на себе внимательный взгляд товарища,  делал вид, что шутит. 

   - Понятно, -  сказала Соня.
     Григорий уловил в её словах иронию и даже снисходительность. Это рассердило его, зато сразу ушло стеснение.
   - У тебя как? Учишься? – спросил он почти равнодушно.
   - Ну да, на юридическом.
   - Для дела – самый раз.
   - Ну да, - согласилась она и предложила,  «по-деловому»:
   - Что ж, приступим? Конверты принесла, - она приподняла пакет, который был в её руке. – Или сначала чаем угостишь?
     - Ах да, - спохватился он. – Ща пойду чайник поставлю, а ты проходи тогда. Где раскладывать будем?
   - Мне все равно. Как ты.
   Она прошла в его комнату. Здесь почти ничего не изменилось с её последнего посещения. Только, вместо прежнего телевизора, стоял большой, плазменный, и обновилась компьютерная техника.  Ещё со стены исчезла грамота за призовое место на соревнованиях по стрельбе. Гриша серьёзно занимался этим видом спорта, но, повзрослев, охладел, лишь изредка выступая за команду института, когда его просили.
        - Давай чай пить в процессе, - предложила она, когда он вошёл с подносом, - а то я ещё кое-что должна сделать сегодня. Алексей попросил.
   Упоминание об Алексее  кольнуло его. Стараясь подавить смущение, деловито засуетился: встал на колени и вытащил из-под тахты сумку. На выходе она зацепилась за ножку, и он в усердии чуть не оторвал ручку.
   - Постой, - сказала Соня.
   Она тоже опустилась на колени и освободила ручку сумки. От её разогретой движением кожи до Григория дошёл запах духов, которыми она пользовалась.
   - Ого! – не удержалась Соня, когда они расстегнули молнию сумки. – Никогда не видела такое количество денег. Даже жалко всё это раздавать.
   Хмыкнув, Григорий вытащил несколько пачек в банковской упаковке и решительно посмотрел на Соню:
   - Двинули?
   - Двинули!
   Она достала конверты.
  - Посмотри, они все сотенные или есть другие номиналы?
    Проверили. В основном - по сто долларов,  но были и по пятьдесят.
   - Задача, - соображала она.
  – Давай отдельно конверты с полтинниками и отдельно со стольниками, - предложил он. – Тогда надписывать, что ли, их. Карандашом в уголке. Чтобы знать, не распечатывая. Или запечатывать не надо?
 Она неуверенно пожала плечами.
 -  Это мой первый опыт.
   Скоро на разных концах тахты выросли стопки конвертов. Обнаружилось, что в сумке было несколько пачек с купюрами достоинством  в 10 и 20 долларов.
   - Не знаю, как с этими поступить, - усомнилась Соня.
  - А у Алексея спросить?   
   Она отвергла идею:
   - Он сказал, по телефону ни в коем случае этот вопрос не обсуждать.
   Сомнения разрешились как нельзя лучше: пришёл сам Алексей.
   - О, у вас тут уже вовсю работа идёт. Молодцы! – похвалил он. – Партия у вас в долгу.
    - Неоплатном, - пошутила Соня.
   - Хм… - задумался Алексей, - хорошая идея.
   Соня, как тут же заметил Григорий, вся как-то «подтянулась», ещё больше похорошела, будто добрый и тёплый свет исходил теперь из её глаз, устремлённых на Алексея. Ему стало грустно, и  он был доволен лишь тем, что в силах не обнаружить своё настроение: всё-таки многое уже было перемолото временем.
    - Вот, - отчиталась Соня, - только не знаем, как поступить с этим разнобоем. Она кивнула на стопку с купюрами,  которые нельзя было разделить на равные суммы.
   Предложила:
   - Может, разложить по бумажке в каждый? Ведь будут поручения совсем пустяшные – не всякому же по целой сотне отваливать.
   Она, оказывается,  больше Григория знала, для чего предназначены эти конверты, хотя  занималась этим действительно впервые.
   Алексей согласился:
   - Хорошо, пусть разбираются, кто на «земле» работает.
    - Так перекладывать, что ли? – спросил Григорий, чувствуя себя  с приходом Алексея неловко и стараясь затушевать это показной деловитостью.
   - Сами разберутся, - махнул тот. -  Всё, пакуем в сумку. Только смотрите, с конвертами больше места займёт, осторожнее.
   - У меня получится, - вызвалась Соня. – Я всегда чемоданы дома укладываю, когда мы едем отдыхать. Папа вечно напихает всего, что и трёх чемоданов не хватит, а у меня  в одном умещается.
    Она действительно почти всё уложила. Осталось конвертов двадцать, которые уже никак не могли войти без опасения их повреждения при застёгивании и дальнейшей транспортировке.   Ребята вопросительно посмотрели на Алексея.     Тот, немного подумав,  отсчитал половину конвертов от одной из стопок, вынул из них купюры, сложил вдвое и сунул в задний карман джинсов. Половину отсчитал от другой, ещё подумал – и добавил к отобранному несколько конвертов с «мелочью». С этими деньгами поступил так же. Кивнул на оставшееся:
   - Это ваше, ребята, - сказал он и добавил: - Премиальные за ударный труд.
   Григорий смутился: ему вдруг стало неудобно смотреть на конверты, хотя до этого равнодушно расфасовывал их по пачкам. Даже было весело, как при складывании лёгкого пазла. Теперь же это настроение исчезло.
   - Мне не надо, - сказал он, покраснев. – Зачем?
   Ребята посмотрели на него: Соня – смущенно, Алексей – с досадой.
   - Что значит, не надо? Во всём должна соблюдаться справедливость. Вы рисковали – вот и справедливость.
   Соня одобрительно, хотя и не совсем уверенно кивнула.
   - Чем рисковали? – пытался оправдаться Григорий, чувствуя, что против своей воли начинает подчиняться товарищу. – Никакого риска не было.
   Алексей уже пожалел, что сказал о риске: в его планы не входило посвящать ребят во все тонкости дела. Он обратился  к Соне за помощью:
   - Разъясни ты этому святому человеку, что он зря жеманничает. Не курсистка, чай. Наша работа не святости требует, а активности. Святые – на Афоне в молитвах время проводят, а нам дело делать надо.
   - Я согласен делать дело, - упорствовал Григорий, - но деньги не возьму.
   - Вот чудак,  прости меня, грешного! – почти со злостью воскликнул Алексей. – Нет, не могу, выше сил моих со святыми старцами разговоры разговаривать. Оставляю тебе, Соня, этого блаженного на попечение.
   Он был недоволен и нервничал. Прощаясь в прихожей, говорил Григорию, пытаясь развеять его сомнения в правильности того, что они делают:
    - Спонсирование не имеет никакого отношения к подкупу. Люди тратят свой досуг для общей пользы, в то время как могли ходить, как и все,  на работу, зарабатывать  свою копейку и ни о чём не париться, а здесь всё-таки риск. Помощь, которую мы оказываем  этим людям, - лишь малая толика потерь, которые они несут, делая нужное для всех нас дело.
   - Ну да, - нехотя соглашался Григорий, который начинал догадываться о назначении этих денег.  – Просто я считаю, если мне это нужно, если я сочувствую движению - принимаю участие, если не сочувствую, то мне это и на фиг не нужно, даже за деньги. А то ведь это какой-то бизнес получается: получил зарплату – отчитайся.
   - Не зарплату, а вспомошествование – почувствуй разницу,  - настаивал Алексей. - Ведь им тоже кушать хочется, не у всех, как у тебя, холодильник родительский на кухне стоит.
    Григорий нахмурился, и Алексей поспешил зайти с другой стороны:
    - В нашей работе всегда нужны те или иные средства – да банально одни разъезды чего стоят. Они же, наконец, не всё на  собственные нужды эти деньги тратят, а в наших же с тобой интересах!
    Алексей уже неоднократно говорил об общих интересах так, будто они с Григорием давно решили, что являются единомышленниками, которые делают одно,  очень полезное дело. Григорий в своих внутренних монологах находил контрдоводы, но в спорах терялся и, чувствуя, что не может ответить достойно, вынужден был соглашаться с товарищем. Несмотря на то что Алексей, казалось бы, доказал неосновательность сомнений  Григория, тот чувствовал какую-то недосказанность во всей этой истории с долларами, какую-то, по его мнению, нечистоплотность.
   - Положим, ты прав, - говорил, соглашаясь, Алексей, - есть в этом нечто щекотливое, но только малая толика. В любом случае это безумие, сверх цинизма утверждать, что наши сторонники выходят на акции за деньги. Да у нас и денег таких нет, хоть это рассуди. Мы ещё не власть.
   - Ну, - Григорий сделал ещё одну слабую попытку отстоять свою независимость, - вы же сами говорите, что сторонники власти выходят за подачки.  И про вас… про нас то же самое, наверное, могут говорить.
    Он пытался вырваться из-под влияния старшего товарища, но помимо воли подчинялся ему. Похвалы Алексея были приятны Григорию, и Алексей видел это.
    - Гриша, пойми, люди разные: есть умные, верные – те, кому как себе веришь – не подведут. Такие, как ты, Соня, я, может быть, а ведь большинство  – растекающаяся масса, капризная и себялюбивая, которой нужно постоянно льстить, подпитывать её настроения, трясти перед её глазами погремушками, потому что она в любую минуту готова перемениться. Мы с тобой не такие, нам не деньги важны, слава… кхе-кх… ( на этом месте Алексей закашлялся)… Не деньги, а идея для нас - главное. Но не каждый готов жертвовать. И потом, деньги эти идут лишь активистам, они используют их в своей работе. У них нелёгкая задача -  собрать людей, наших сторонников, прежде выявить таких, организовать и держать в состоянии тлеющей готовности, чтобы в нужный момент выйти всем честным, желающим перемен людям и сказать этим старым пердунам, цепляющимся за власть: «Вон! Не мешайте стране развиваться! Старики – на пенсию, воры – в тюрьму!»
    Видя, что последние слова подействовали на товарища, Алексей удовлетворенно вздохнул и, чтобы поставить точку в споре, сказал, как бы признавая за ним здравомыслие и даже проницательность:
   - Кстати, это ты остроумно заметил – про взаимные обвинения в подкупе.  Хе-хе, что есть, то есть – обе стороны хороши, было бы грешно отрицать. Но ведь действует, Гриша!
     Алексей не уточнил, что действует – пропаганда или подкуп, и весело уже заключил:
   -  Шучу, конечно. За нами такие грехи не числятся. За нами идут честные и дельные люди, потому что за нами – правда.
    На такой патетической ноте он хлопнул товарища по плечу и простился. Выйдя из подъезда и садясь в такси ( водитель, заручившись оплатой,  ждал его ), Алексей про себя ругал Григория, который напомнил ему его самого несколько лет назад. Это сильно раздражало  – но почему? Он намеренно не желал знать причину этого раздражения.

    Через неделю в дверь квартиры Игоря Ивановича позвонила молодая женщина.
   - Гриша!  - постучал он в комнату. -  К тебе!
   Взгляд Игоря Ивановича при этом был весьма загадочен. Причина такой загадочности стала понятна, когда Гриша увидел гостью. Это была известная в тусовочных кругах личность с характерной внешностью: нижняя часть её лица была похожа на то, что в народе называют «лошадиной челюстью», что, правда,  не лишало его привлекательности. Личность вела себя по-деловому: в комнату входить не стала и ждала в прихожей, когда Григорий вынесет сумку. Попробовала на вес – сказала: «Прилично», - и, попрощавшись, сразу ушла. Сопровождавший ждал её за дверью.
   - Это кто такая? – поинтересовался отец, войдя в его комнату. – Какую-то известную персону напоминает.
  - Ну да, - нехотя ответил Григорий, - Ксения Славная.
   - То-то,  я гляжу, похожа. Думаю, она ли? Напридумывают себе имён, чудаки.
    - Ты что имеешь  в виду?
   - Да все эти Славные, Великие и Брыньские. Наверняка какая-нибудь Канарейкина или Конопаткина.
  - Не знаю, а какая разница?
   - Да нет, я, собственно, так. Помнится, Алексей в своё время активно тиражировал  её настоящую фамилию. Они что -  дружат теперь?
   - Да, - досадливо морщась, признал Григорий.
   - Ловок, - как бы про себя отметил Игорь Иванович и вышел.
   - Ловок,- послышалось за дверью.
   Визит гостьи развлёк Игоря Ивановича. Знал бы он, за чем приходила Славная, может быть, не чувствовал себя столь беспечно, и поэтому, когда на следующий день в СМИ появилась новость, что к получательнице сумки пришли «гости», не соединил два этих визита воедино. Нет,  деньги в конечном счёте Славной вернули, но репутационный урон оппозиции был нанесён существенный: в головах обывателей зародились сомнения не только  в легальности  происхождения  средств, но и  в чистоплотности методов, которыми пользовалась оппозиция для достижения своих целей.  Сумку, находившуюся два дня у Григория,  наверняка «пасли» с момента её выноса из офиса банка. Молодого человека, не имевшего никакого веса в оппозиционных кругах и, может быть, даже случайного исполнителя, беспокоить не стали, а дождались, когда всплыла более крупная рыба. С одной стороны, Григорию повезло, а с другой -  ведь мог на всю страну прославиться и стать на какое-то время медийной персоной.
    
                15.
                БОЛОТНАЯ

       Григорий  влился в поток людей, шедших по Пятницкой в сторону Чугунного моста. По ходу движения  встречались активисты, которые распространяли листовки, призывающие принять участие в митинге, буклеты с информацией о партиях, движениях  и фондах, порой не всегда известных и поэтому использующих возможность  заявить о себе.   На повороте открылось довольно впечатляющее зрелище: набережные, Кадашевская и Болотная, мосты, «Лужков» и Малый Каменный,  - всё было заполнено народом. Царило  праздничное оживление. Кто-то даже делал попытки перекликаться, подавая приветственные знаки стоявшим на другой стороне канала. В основном здесь собрались люди молодого и среднего возрастов, но были заметны и представители старшего поколения, которых Григорий вполне мог видеть среди гостей отца, «советские интеллигенты» -  слой, последнее время, казалось бы, вымытый из  общественной жизни. Когда-то они принимали активное участие в многотысячных демонстрациях, искренне веря в существование земного рая, и теперь с интересом присматривались ко всему, что происходило вокруг, испытывая давно забытое чувство душевного удовлетворения. В подавляющем большинстве люди пришли сюда для того, чтобы выразить своё негативное отношение к «нечестным» выборам. Противников акции  было ничтожно мало, и они тонули в общей массе, заряженной энергией протеста. Можно было заметить  флаги  с коммунистической символикой – в основном это были партии, стоящие в оппозиции к канонической, зюгановской КПРФ. Два молодых человека стояли с плакатом, призывающим освободить из «застенков» своих товарищей по борьбе. На голове одного из них была  «арафатка», на курточке у другого -  значок с команданте Че.     Внимание пожилой интеллигентной пары привлекла девушка, раздававшая листовки. Прилично, хотя и несколько чопорно  одетая женщина и, очевидно, её  супруг, седовласый господин с академической бородкой, умиленно смотрели на неё,  как смотрят бабушки и дедушки на внуков, делающих первые самостоятельные шаги.
    - Как нас много! Как нас много! -  радостно восклицала та. – Столько молодых! За нами победа!
    Девушка напомнила  старичкам время, когда сами они стояли у Белого дома, защищая молодую демократию.
    - Гриша! Гриша, я здесь! – закричала вдруг она и замахала кому-то.
    Это была Соня, распространявшая по поручению Алексея листовки с лозунгами акции, а заодно и  буклеты с информацией о созданном им «Фонде борьбы за соблюдение конституции».
    - Давно меня ищешь? У меня телефон сел. Посмотри, сколько нас! Столько молодёжи! – говорила она возбуждённо.
   Григорий смотрел, но не на людей, а на неё: она была прекрасна в  таком душевном состоянии, и он любовался ею. Соня, почувствовав это,  будто отмахнулась: до того ли? Гриша, милый Гриша, до того ли, когда такое происходит?
   - Хочешь – возьми у меня буклеты, а то мне всё не раздать, - предложила она.
   Он покорно взял.
   - Ты иди, а то вместе непрактично, в разных  местах мы больше людей окучим. Иди, Гриша! –   кричала она, будто он не мог услышать, настолько шумно было вокруг.
    Гриша отошёл, но не так далеко, чтобы не видеть её. Скоро она раздала всё, что у неё было, и присоединилась к нему.
   - У тебя ещё много? Давай вместе предлагать.
   Он не успел раздать всё - с Соней дело пошло более споро. «Отстрелявшись», они направились в сторону сквера, где собралось уже много народа. Всё пространство было заполнено баннерами,  плакатами, флагами  и конструкциями с кричащими надписями и призывами: «Президент, уходи!», «Эй, гарант! Когда настоящие выборы?», «Где наши украденные голоса?», «Чуров, прокати на карусели!», «Партия жуликов и воров – на выход!». Соня и Григорий нашли место рядом с небольшой группой людей, одетых с претензией на моду тридцатилетней давности, среди которых была женщина, державшая плакат: «С днём оранжевой революции, Президент! Фак ю!» Из узла красного шарфа, обмотанного вокруг её шеи, торчал красный флажок с числом «31» в белом круге, а к куртке была прикреплена белая ленточка с надписью «Россия без Президента».    Шагах в десяти от этой группы стояла невысокая, худенькая девушка с миловидным личиком. На её плакатике, высоко поднятом над головой, можно было прочитать: «Все политики – жулики и воры». Судя по ссылке в нижней части плакатика, девушка  представляла здесь анархистов. Бородатый молодой человек в белом пуховике и второй, в кожаной мотоциклетной курточке и противогазом на голове, были, очевидно, её идейными единомышленниками. Проходившие мимо, хотя и были уверены в правоте сентенции,  не знали, как реагировать: всё-таки в данном случае было бы «полезнее» говорить о политиках противоположного лагеря. Но с анархистами не спорили, полагая, что и они поддерживают протест.  Люди забирались на фонарные столбы, чтобы видеть стоявших на трибуне лидеров.
 
      Ехать домой решили от Третьяковской. На Большой Ордынке их, оживлённо делившихся впечатлениями, обогнала женщина интеллигентного вида и солидного уже возраста. Она держала в руках  красную розу на длинной ножке. Услышав, с каким возмущением Соня говорила о «нечестных» выборах, она обернулась и остановилась.
    - Дети мои, - умиленно обратилась она к ним, протягивая Соне  цветок. – Спасибо вам.
   - За что? – удивилась девушка, догадываясь, что женщина возвращается с митинга и, как и многие, ещё находится под впечатлением произошедшего.
   - За то, что вы другие – не такие, какими были мы, - объясняла та восторженно, -  свободные, умные, энергичные. Вы – надежда России!
    Соня с пониманием отнеслась к тому, что чувствовала «бабулечка», Григорий смотрел на говорившую с любопытством, но без улыбки. 
   - Я просто влюблена в вас ( чувствовалось, что она долгое время не имела возможности произносить такие слова ), - извините за мою откровенность и не думайте, что я со странностями. Просто сегодня такой день, такой день! Будьте счастливы. И вы, и ваш молодой человек, и все вы, молодые, благородные, честные.
    Гриша слушал молча. При последних словах ему стало неудобно: всё-таки, совершенно не зная людей, раздавать авансом такие комплименты… Честность ведь надо ещё заслужить.
   Женщиной, которая подарила Соне красную розу, была Наталья Васильевна Рук.
   Свернув в Климентовский переулок, молодые люди поравнялись с «Макдоналдсом».
   - Может,  по кофе? – предложила Соня.
    В кафе  было разноголосо и весело. Говорили громко, но никого это не раздражало, так как все эти незнакомые люди чувствовали себя единомышленниками,  смех воспринимался как общий смех, оживление – общим оживлением, радость – общей радостью. Никто не спешил расходиться, но ребятам повезло -  на их глазах освободился столик: трое молодых людей, горячо споривших о количестве пришедших на митинг, поднялись и пошли к выходу.
    - Нет, уверен, более ста тысяч, - горячился один, высокий с редкой бородкой и тощими усиками. – Ведь это достаточно просто определяется. Если учесть плотность на квадратный метр. Ну, скажем, четыре человека на…
     - Ну да, - поддержал его другой, плотный и розовощёкий, державший в руках свёрнутый в рулон плакат, - если в лифте запросто помещаются. Думаю, даже больше, я свидетель.
    - А ведь опять наврут! – с неподдельной досадой воскликнул ( многие обернулись в их сторону ) с  бородкой. – Скажут, как всегда, что пришло двадцать тысяч. 
    Молодые люди вышли из кафе, и из окна было видно, как они, делясь впечатлениями,  размахивают руками.

       - Ух, и проголодалась же я! – сев, вздохнула Соня. – С утра на ногах. Сначала в штабе была, потом собирала своих, каждому дала задание. Крошки во рту не было.
   - Ты что будешь? – спросил Григорий.
  - Кофе и мороженое. С орехами и вишнёвым вареньем. Впрочем, нет, такого здесь нет, возьми вафельный рожок.
  - Это называется, проголодалась? – улыбнулся он.
   - Ещё как! Но нельзя. Я на диете.
   - А тебе-то зачем?
   - Тренирую волю. К тому же, Алексей сказал, что это в интересах дела: лицо фонда должно вызывать у наших потенциальных сторонников положительные эмоции.
     Григорий не понял, была ли это шутка или она говорила всерьёз. Он сходил к стойке, за которой стояли сотрудники кафе в фирменных одеждах, и заказал два кофе и две порции мороженого. Соня взяла рожок с наполнением в виде факела и слизнула верх.
   - О-о, -  томно застонала она, - вредно, а не могу себе отказать.
   Они пили кофе и смотрели в окно. Там непрерывным потоком шли люди. Некоторые заходили в кафе и, если не видели свободных мест, уходили или же оставались ждать. Дух общего настроения витал в  воздухе.
   - Акция удалась, - сказала Соня, насытившись мороженым.  - Что-то будет в следующий раз?  Алексей верит в победу.
   Частое упоминание об Алексее  было неприятно Григорию. Он бранил себя за это и всё-таки, несмотря на то что уже давно не питал надежд в отношении Сони, избавиться от чувства ревности не мог.
   - Гриша, - неожиданно сказала Соня, - а ты разве забыл, что у меня сегодня день рождения?
   Он покраснел. Конечно, помнил, но стеснялся сказать об этом, не чувствуя, что имеет  право помнить.
   - Извини, - промямлил он в смущении, - я думал… ( он хотел соврать) думал, не сегодня.
  - Ну к-а-ак же? – смеясь, протянула Соня и покачала головой в знак укоризны. – Вечером приглашаю тебя посидеть где-нибудь и отметить этот день в небольшой компании. Очень небольшой. Только свои. Откажешься –  обижусь. Я ещё не решила пока – есть два местечка, которые мне нравятся. Это всё рядом. Я определюсь в ближайшие часы – и дам знать.
   Григорий не сразу сообразил, что ответить.
   - Мне можно надеяться, что ваша милость придёт с букетом роз? – мило улыбаясь и сделав вид, что не примет возражений, спросила она.
   Он был вынужден пообещать.

                16.
                ТЫ ПЕРВЫЙ

   Приглашение застигло его врасплох, и сердце говорило ему, что этим вечером произойдёт что-то важное для него. Остаток дня провёл в смятении: предложение Сони носило, как показалось ему, интимный характер, но он сомневался, имеет ли право рассчитывать на что-либо. Возник  вопрос о подарке – и это тоже беспокоило: он не знал вкусы Сони. Их короткие общения, не считая того случая в джаз-клубе, в основном носили деловой характер. Чем она была увлечена сейчас, он не знал, поэтому решил, что прийти с цветами будет самым правильным. Надо было собираться, а в доме, как часто бывает в таких случаях, не оказалось ни «нормального» шампуня, ни «нормальной» рубашки, подкачали в ответственный момент кроссовки ( имели слишком заношенный вид), туфли же он не носил, хотя они  были у него. Впрочем, к положенному часу суматоха закончилась  и  он пошёл в магазин за цветами. Долго выбирал и наконец при помощи девушки-продавца купил роскошный букет, уже оформленный и ждущий  щедрого покупателя. По дороге пожалел: букет  стал казаться ему слишком помпезным и в его положении неприличным. Впрочем,  постарался успокоить себя, объяснив сомнения присущей ему мнительностью. 
 Столик, который заказала Соня, был отгорожен от общего зала стойкой с цветами, и  поэтому было ощущение, что они сидят в обособленном пространстве.
     - Какой прекрасный букет! – искренне восхитилась Соня, принимая поздравления. – Я так люблю розы! Ты угадал моё желание. Класс!
   Григорий промямлил слова поздравления: что-то вроде «счастья», «здоровья» и  чуть было не пожелал «долгих лет жизни». Он был смущён,  хотя, когда был в настроении, хорошо говорить умел.
   - Гриша, милый, - сказала она, как-то по-особому глядя ему в глаза,  и он почувствовал, что она говорит от  души, - я знаю, что ты меня… ко мне очень хорошо относишься.
   Григорий покраснел.
   - И я тебя… - она хитро заулыбалась.  – И я к тебе очень хорошо отношусь. Ну как к брату. Нет, не как к брату, а сильнее. Ты понимаешь? Сильнее.
    Она не пояснила, что значит «сильнее», но сердце его забилось так, что испарина  выступила на лбу. Он провёл по нему подушечками пальцев.
   - Ну вот – разволновался! – засмеялась она и посмотрела на часы. – Однако.
   Им поставили на стол вазу с хлебом своей кухни, минеральную воду, бокалы под вино. Официант предложил выпить шампанское в ожидании основной еды. Получив утвердительный ответ, откупорил бутылку и разлил по бокалам. Предупредив, что горячее будет готово через полчаса, принёс две большие тарелки с салатами и закусками.
    Молодые люди вспомнили, как прошёл день,  ещё раз поделились впечатлениями, похвалили ( хвалила в основном Соня) выступавших. Она сказала, что труд их по раздаче брошюр не  пропал даром: уже звонили, предлагали посильную помощь, кто-то спрашивал, стоит ли доверять реквизитам, так как хотел перечислить денежные средства.
   - Представляешь, какие у нас хорошие, ответственные люди! Готовы помочь. Нет, с такими людьми можно горы свернуть. Я не согласна с Гласным: он, знаешь, в какой-то мере циник. Ну, не публично, конечно, а среди своих может,  я бы сказала, усомниться. Нет, я считаю, людям надо верить. А как без веры?
    Гриша любовался её лицом, её манерой говорить: она говорила быстро и с чувством, и это отражалось на лице. Тёплый свет лился из её глаз, на лбу мило выступали морщинки, придававшие её живому лицу серьезное и в то же время детское выражение. Хотелось улыбаться, глядя на неё. И Григорий улыбался.
   - Ты почему улыбаешься – вдруг заметила она его улыбку и, поняв, рассмеялась: - Ну да, мне об этом и Алексей говорит.
   Опять туча закрыло солнце, и Григорий помрачнел. Соня посмотрела на часы ещё раз, покачала головой и повторила:
   - Однако.
  И вдруг вся вспыхнула от  смущения и радости. Григорий повернул голову в направлении её взгляда и увидел идущего к ним Алексея, затем вновь обратился к Соне: недоумение было на её лице, а в  глазах  - растерянность.
   - А-а… - хотела что-то сказать она.
   - А вот и мы! –  послышался знакомый бодрый голос.
   Алексей был не один. С ним пришла высокая девушка с броской внешностью. Её стройная фигура в чёрном облегающем платье ( «Как когда-то на Соне, в джаз-кафе», -  вспомнилось Грише),  длинные, очевидно крашеные светлые волосы, ниспадавшие до открытых плеч, привлекли к ней внимание посетителей кафе. Алексей поздравил Соню, преподнёс ей большой букет ( это были белые с вкраплением красных розы ) и представил свою спутницу.  Он уже распоряжался за столом: налил всем шампанского, произнёс хороший тост и болтал без умолку.
    - Поразительно, и когда эти болваны поймут, что нельзя отсиживаться и ждать, когда яблоко упадёт им в рот. Ничего не бывает на халяву, иногда приходится и с чёртом лысым объединяться. Но ничего, рассудительные люди с их стороны всё поняли правильно.
    Под «рассудительными людьми» он имел в виду тех лидеров национального движения, которые сочли полезным объединиться с либералами и левыми коммунистами.
    - Хочешь добиться поставленной цели – так делай всё для этого. А то так и будете ходить со своими маршами  и кричалками – что проку-то? Пшик!
   - Эх, выпить более нельзя! – с сожалением воскликнул он, как когда-то.
    Он был возбуждён от успеха. Акция удалась, сторонников его прибавилось, теперь он играл одну из первых скрипок в оппозиции. Некоторые даже считали, что акция привела к созданию его партии, второй по значимости в движении: он дышал в спину Гласному.  Что касалось старых вожаков, то они сдавали позиции, и шанс этот нельзя было упустить. «Старики» сдулись, — говорил Шубин, — их методы уже не годятся. Одно нытьё.  Нытьё, конечно, красивое, как художественный свист, но, как и свист, бесполезное». К тому же, некоторые из этих «властителей дум» потеряли нюх, уехав за границу, и «клеветали» оттуда, далёкие от понимания сложившейся ситуации. Нет, уезжать нельзя: слишком велики ставки. 
 То, что он говорил, было не совсем понятно слушавшим его, и они списывали его возбуждение на  трудный день. Наконец вспомнив, для чего пришёл сюда, Алексей остановился.
   - Да что это я?! – он  вновь наполнил бокалы всем, кроме себя.  – Пожелаем нашей Сонечке всех благ, какие только может ждать для себя такой прекрасный, такой умный, такой красивый человечек, как ты, Сонечка. Ура! Будь всегда собой и радуй нас своей дружбой и любовью.
    Он потянулся и поцеловал её. Григорий не смотрел на них, делая вид, что занят рассматриванием шампанского в бокале. Поцелуй был неприятен ему, потому что не был похож на обычный в таких случаях:  было в нём что-то понятное лишь целующимся и  недоступное другим.
   Принимая поздравления, Соня казалась печальной. Алексей и его спутница, которую он представил как нового сотрудника штаба, просидели недолго, сославшись на наличие многих дел. Соня провожала их грустным и ревнивым взглядом:  в расстоянии, которое отделяло эту девушку от Алексея, в повороте её головы в тот момент, когда она отвечала ему, во взгляде и даже походке - во всём угадывались ею  «отношения». Ей уже казалось, что «сотрудник» вела себя с Алексеем как близкий человек. Откуда она взяла это? Ревность терзала её сердце, и Григорий в своём чувстве был не одинок.
   Всё время,  что они сидели в кафе, Соня старалась быть весёлой, но непритворно развеселилась лишь тогда, когда Григорий вспомнил историю их знакомства -  какой деловой представилась она ему, как почти насильно «вытащила» из квартиры и как они оказались с двух сторон зажаты  типами, представлявшими интересы разных партий. Всё было ново в то время  для них, теперь же они чувствовали себя    ( по крайней мере Соня) опытными бойцами на поле разворачивающейся битвы за души людей.
    - А я помню, что какой-то въедливый старичок-зюгановец  остановился и затеял с эспээсником  спор. Оба чуть не вцепились друг в друга и никак не могли расстаться: каждому хотелось, чтобы за ним осталось последнее слово.
   Идти по улице или ехать в автобусе с двумя огромными букетами было неудобно, и они взяли такси. Видя, что Григорий замялся ( он истратил последние деньги на букет), Соня успокоила его, сказав, что у неё осталась «уйма» денег от ужина:
   - В следующий раз меня повезёшь, не мучься, тут все свои.
   Ему всё равно было неловко, и он ругал себя, что не предусмотрел такого развития событий.
   У подъезда она сказала:
   - Поднимешься? Проводи, как положено кавалеру. Я сегодня одна. Мама с папой уехали с друзьями на дачу.    
    Цветы Алексея она оставила на кухне, а  его букет унесла в спальню, сняв с трюмо высокую вазу. Эта спальня  служила ей кабинетом и комнатой. Здесь были игрушки, в которые она когда-то играла, на стенах висели фотографии с лошадьми ( Соня немного занималась в школе верховой езды ), мальчиками и девочками из лагеря, где она  отдыхала, дипломы об окончании каких-то курсов, грамоты, рисунки  -  всё, что обычно вешается, крепится, клеится в комнате девочки, пока она  живёт с родителями.
  За то время как Соня занималась на кухне, Гриша осмотрел все стены комнаты, стол, на котором в порядке лежали стопка тетрадей, какой-то «женский» журнал, томик  стихов Ахматовой, футляр для карандашей, ручек и фломастеров, фото подруги под стеклом, расписание занятий в институте,  над столом, на полке, стояли учебники по праву…
    - Будем продолжать праздновать, - входя,  торжественно сказала Соня.
   В руках у неё было большое блюдо с тортом.
   -  Сама готовила, по бабушкиному рецепту, мама помогала только советом. А ты сходи в большую комнату и принеси оттуда столик, он стоит у окна. Всё, что там есть, переложи куда придётся, я потом разберусь. Чай я уже поставила завариваться.
   Он принёс стол, и она попросила подвинуть его к диванчику, на котором они расположились.
   -  Если понравится – скажи, не стесняйся, я тебе с собой дам. Да хоть весь. Мне не с кем чаи распивать здесь: все уехали. Ну, а если не понравится – ведь ты не скажешь, - улыбнулась она ему такой доброй улыбкой, от которой у него заныло сердце от счастья и боли.
   Они сидели, пили чай, ели ложечками торт, и Соня рассказывала, когда сделана та или иная фотография и почему она висит на стене. В этот вечер Грише было первый раз легко с ней, стеснение ушло, и он совершенно не заботился о том, что должен, как кавалер, развлекать «даму» – рассказывать что-нибудь весёлое, шутить, намекать на допустимые  глупости, шалить, соблюдая приличия, или даже позволять себе небольшие фривольности.  Отсутствие всего этого ничуть не угнетало его, и он наслаждался общением с девушкой, которая была слишком небезразлична ему. Опомнился лишь тогда, когда обратил внимание, что за окном уже  давно темно, зажглись фонари – значит, он более двух часов здесь и пора знать честь. Он встал и поблагодарил за чай и вечер.
   Соня тоже встала, решительно подошла вплотную к нему и строго посмотрела  в глаза. Он почти отшатнулся от этого взгляда. Стоял в растерянности, ожидая чего-то страшного.
    - Ты куда собрался? Не пойдёшь сегодня никуда. Садись,  -  приказала тихо и властно. -  Сегодня мой день рожденья, меня слушаться надо.
       Потом взяла обеими руками его голову, что есть силы сжала её и – прильнула к его губам.  Поцелуй был долгим.
   - Вот тебе за то, что любишь меня и за столько лет  ни разу не признался. Получай, - оторвавшись, сказала так же тихо и вышла из комнаты.
     Он не тронулся с места, пока она не вернулась, держа в руках шампанское. Решимость была на её лице, глаза горели. Григорий стоял бледный и готовый на всё, что она потребует. Скажет: «Будь святым»   – поклянётся, скажет предать самое дорогое – предаст.

   Ночью спросила:
    - У тебя была когда-нибудь женщина? Молчи, не говори. Знаю, что не было. И ты знай: ты мой первый мужчина. Помни это. Мне хорошо. Хорошо не только как женщине, а вообще хорошо. Ты милый. Мечтала стать женщиной с парнем, у которого тоже буду первая. Видишь,  вышло именно так, как загадывала.
    - Знаешь, - сказала, помолчав, -  ты не верь Алексею.
   - Почему? В чём не верить? – удивился он.
   - Вообще не верь. Ты милый.
   Она потянулась рукой и обняла его.
    - Мне хорошо с тобой. Вообще хорошо, и ни чуточки не жалею, что простилась с девством. Потому что с тобой. Я так и хотела, так мечтала… Ну, теперь спать, спать, спать…

   Наутро он сразу почувствовал, как изменилось её настроение. В ней теперь была какая-то напряженность, будто  она была сосредоточена на идее, слишком занимавшей её. Он понял, что ему лучше уйти, и  отказался от завтрака. Она не настаивала. Стали прощаться. В прихожей сказала:
    - Знаешь, ты честный, милый, хороший человек, ты не верь мне – я плохая, нечестная.
    Он ничего не понимал и удивленно смотрел на неё.
   - Я ведь не тебя вчера ждала… этот торт, шампанское…  прости меня. Ты честный, наивный, не видел.
   Лицо её исказилось в гримасе отчаянья и стыда.
   - Прости меня.
   С нежностью дотронулась до его щеки.
   - Колется. Я тебе бритву куплю. Как получу первую зарплату – сразу куплю.
    Замотала головой.
   - Нет, не то говорю. Всё, устала, прости. Ты не звони мне, я сама позвоню. Прощай.
   Григорий вышел и, как пьяный, не видя ничего перед собой, пошёл к метро. На кого-то натолкнулся, кто-то обругал его, а он всё шёл. Сердце болело. Болело так, что от боли он закрыл глаза.
    - Ослеп, что ли?! Гляди, куда прёшь, - услышал  чей-то резкий голос и извинился.
   - Уже с утра пораньше, - раздался за  спиной тот же неприятный голос.

    Прошла неделя, во время которой он ждал  вестей от Сони. По нескольку раз в день смотрел на экран своего телефона в надежде увидеть сообщение о пропущенном вызове и каждый раз тщетно. Отец видел, что с сыном что-то происходит, пытался заговорить, делая вид, что не замечает его состояние, но тот не шёл на контакт, сидел в своей комнате и, это было очевидно для отца, мучился. Игорь Иванович  понимал своё бессилие и не мог помочь ему. Он догадывался, что здесь замешана девушка и, как и всякий родитель, переживал за своего мальчика. Он думал, что уже не способен на такие чувства, но, как оказалось, ошибался. Родительская боль не имеет срока давности.
   Измученный неопределённостью положения, в котором оказался, Григорий решился на безрассудство -  пойти к Соне, хотя она и предупреждала, что их дальнейшие отношения будут зависеть лишь от неё. Лучше услышать приговор, только не оставаться в неведении о своей судьбе. Невыносимо всё время гадать,  впадая в отчаяние и надеясь. Он был на грани нервного срыва и чувствовал себя в положении человека, готового броситься в омут. Сердце его билось, когда он шёл к её дому. Ничего не видел вокруг и не слышал, поглощённый одной  целью – увидеть Соню и узнать её решение. 
   Садиться в автобус не стал, так как не мог ни стоять, ни  сидеть спокойно  – ему нужно было двигаться, так было легче. Вот и площадь Курчатова, где стоял дом, в котором она жила. Вот этот двор. У подъезда  остановился, не решаясь позвонить в домофон. Нет, легче увидеть её, чем услышать в железной коробке родной голос, который из-за особенностей связи может звучать отчуждённо. Дождался, когда кто-то из жильцов  стал выходить из подъезда, и придержал дверь. Вышедший смерил его взглядом и, недовольно хмыкнув: «Звонить надо», -   пошёл по своей надобности. И опять – в лифт сесть не осмелился, а стал подниматься пешком. Сердце стучало: «тук-тук, тук-тук». Вот и дверь. Нажал кнопку. Через минуту послышались шаги, и тот, кто остановился там, посмотрел в глазок. Григорию показалось, что за дверью возникло замешательство. Приняв это на свой счёт, он уже пожалел, что пришёл, но отступать было поздно,  да и нелепо. Чуткого слуха его коснулся скорый сдавленный шепот,   наконец послышался щелчок замка и дверь открылась. На пороге стоял Алексей. Он был немного смущён, но не хотел показать это.
   - Гриша? Рад видеть. Заходи. К Соне?
   Голос его звучал вполне естественно, хотя внимательный человек, хорошо знавший Алексея, мог почувствовать в этом голосе искусно  скрываемую фальшь. На Алексее были джинсы, рубашка, которую он застегнул, наверное, впопыхах ( так по крайней мере показалось Григорию ), и тапочки. Вообще, вид у него был откровенно домашний, поэтому можно было предположить, что он не чувствовал себя здесь гостем.
   - Привет, - выдавил из себя Григорий, холодея при мысли, что сейчас выйдет Соня и ему придётся  объяснить своё появление.
   Почему он не убежал сразу? Зато  теперь узнал правду. Что-то обрушилось в его душе. Это была надежда.
   - Гриша, ты что стоишь, заходи. Мы с Алексеем только что вспоминали о тебе. Говорили, куда-то пропал.
     У Сони было красное лицо, голос неприятно поразил его  елейностью, которая так не шла ей. Она сама понимала это. Было ясно одно – любые слова будут лишь множить неправду и оскорблять обоих. Но и молчать было нельзя. Алексей спас положение.
    - Ты надолго, Гринь? Если нет, выйдем вместе, ведь  я сам уже собирался.
   - Я просто зашёл, - тихо сказал Гриша, понимая, что никто не поверит его словам.
   Теперь ему было всё равно. Место надежды в его душе заполнила пустота.
   - Ну и хорошо, - сказал Алексей,  освоившись. - Вы давайте решайте свои дела, а я жду.
  Он  чувствовал устремленный на него умоляющий взгляд Сони, но сделал вид, что не заметил этого, и ушёл, оставив их в коридоре наедине друг с другом.
   Наступило тяжёлое молчание.
   - Гриша, не суди меня, - еле слышно проговорила она. – Я не плохая, верь мне.
   - Я знаю, - ответил он глухо  и добавил в досаде: - Ну где же Алексей? Может, я пойду?
   - Дождись его, - попросила она его умоляющим голосом. 
    Вышел Алексей ( он стоял за дверью и слышал их).
  - Ну что – двинули? Соня, спасибо за чай. Подробности дела обговорим в штабе. И ты нажми там на своих – у тебя ведь талант.
    Он хотел сказать, что честным людям быстрее верят, но передумал.
   - Пригласила бы  своих однокурсников на наши семинары. Уверен,  правда дойдёт до людей, если её подать правильно.
   Про себя подумал: «Если и неправду подать «правильно», то и она дойдёт так же легко».
   - Правда, Алексей, сама дорогу найдёт. Если она правда, - проговорила Соня, продолжая, видимо, какой-то их спор.
   - Ох уж эти мне философы, - добродушно усмехнулся Алексей, уже, казалось,  вполне избавившийся от смущения. – Не можете даже к простым вещам относиться без философии.  За что люблю вас – и тебя, и Григория. Пойдём, Гринь?
   Прощаясь, Гриша старался не смотреть на Соню, хотя  чувствовал на себе её взгляд. В лифте молчали. Алексей попытался было что-то сказать и даже предупредительно кашлянул, но, очевидно, передумал. Выйдя из подъезда, они пошли к арке. «Вернётся», - решил про себя Григорий. Говорить, что видел во дворе его машину, не стал. Перейдя дорогу, они пошли в сторону автобусной остановки, которая находилась здесь же, напротив дома.
   - Может, до метро пройдёмся? – предложил Алексей.
   Григорию было тяжело идти сейчас с ним, но он не нашёл в себе воли отказаться: какая-то сила тянула его к  этому человеку, сделавшему ему больно. Да и в чём вина товарища? И разве есть тут вина Сони?  С Соней было не совсем ясно. Зачем она сказала ему, что мечтала стать первой женщиной у своего первого мужчины и зачем  тогда тот вечер, та волшебная, сумасшедшая ночь?
   Алексей, понимая, что нельзя молчать, начал, как это часто делал, с лести, которая ещё никогда не подводила его:
    - Ты последнее время отстранился от дела, Гриша, а зря, мне кажется. Важные события сейчас происходят в Москве, и каждый честный голос на учёте. Мы нуждаемся в людях, способных мыслить самостоятельно. Их до обидного мало, основной  массой руководят эмоции.
   - У кого на учёте? – спросил Гриша, плохо слушавший его.
   Ему уже хотелось поскорее избавиться от собеседника и ходить, ходить, думать и думать о своём, как он это делал последнее время. И в то же время он боялся остаться один.
   - У страны. Страна нуждается в порядочных людях.
   - Я не считаю себя достойным. Папа мой прав, хоть и не говорит об этом: я нахлебник, - сказал он угрюмо.
   - О, Игорь Иванович, безусловно, умный человек, но ты не воспринимай все его слова всерьёз. Батя твой – философ, а от философов всё что угодно можно ожидать. Послушаешь их, так надо раздать всю имеющуюся наличность «нуждающимся» и жить в бочке. А между тем, все эти толстоевские, расхаживая по сцене босиком и в зипунах, просто дурят нас. Выясняется, что у себя дома господа-философы  облачаются в персидские  халаты и надевают тёплые тапочки, не портящие паркеты из ценных пород дерева. Нет ничего бесполезнее и вреднее философов.  Я, разумеется, не о твоём отце говорю. Твой батя – молодец. Вот кого действительно не хватает нам -   таких, как он: человек на земле живёт.
       Вся эта лишённая логики болтовня  стала наконец невыносима Григорию. Он явно страдал. А ведь они прошли ещё только полпути!
       - Да, батя твой на земле живёт и всех нас, и справа и слева, мошенниками считает. Отчасти соглашусь с ним,  - продолжал трещать Алексей, но,  взглянув на своего спутника, понял, что утомил  его.
    И всё-таки остановить  себя не мог: сказывалось возбуждение, вызванное произошедшим.
   - Одни мошенники революцию не делают, для этого нужны такие, как  ты, - романтики. Вот почему, Гришка, ты дорог мне. Ты чистый, - подытожил  он.
    Грише  вспомнились слова Сони, которая предупреждала его не верить  Алексею. Когда же она была искренна – в ту ночь или сегодня?
    Они остановились. Шубину вдруг захотелось сказать что-нибудь хорошее своему спутнику. Он вспомнил себя в юности, и что-то  забытое  шевельнулось в его душе. Он почувствовал тягу к откровенности. Голос его стал тёплым и грустным. Никогда прежде не знал Григорий таким своего товарища.
   -  У отцов-философов часто дети романтиками бывают. Вы люди чистые и на всё готовы ради идеи. Без вас мы – накипь, а еще откровеннее  – паразиты. Знаешь, в начале лета молодые листочки на плодовых деревьях покрываются такой липкой дрянью. Это мы как раз и есть – готовимся паразитировать на вас.
   Гриша с удивлением посмотрел на него. Странной показалась ему такая откровенность. Может быть, это потому, что тот  чувствовал свою вину из-за Сони, ведь связь эта скрывалась от него?
   - Удивляешься, что я разоткровенничался с тобой? – догадался Алексей. - Ну да, ведь ты, наверное, не очень-то веришь мне. Ну и правильно. В жизни, Гриша, если заглянуть глубже, романтизм отсутствует. Да и нет в природе никакого романтизма, а есть лишь…
    Алексей хотел было сказать «глупость», но, бросив косвенный взгляд на товарища, сдержался.
   - Есть заблуждение, прекраснодушие, непростительное прекраснодушие, - вырулил он.
   - В чём же непростительное? – спросил Григорий, не понимая, к  чему тот клонит.
   - Да ведь нельзя быть прекраснодушным в нашем положении, Гриша, смерти это подобно! - с досадою  воскликнул Алексей. – Ты вот думаешь, что существует некая монолитная оппозиция, корпорация единомышленников, противостоящая власти. Власть давит -  оппозиция защищается. Один за всех, все за одного! Но это вершина айсберга. Если я неправильный ход сделаю – власть задавит, а достигну успеха – меня свои же  сожрут.
     Гриша всё не понимал,  Алексей видел это и   отвечал больше на свои мысли.
  - Ведь в случае успеха они мне всё припомнят: и марши, и «жидов». О, со своими, Гриша, а уж тем более с «соратниками по борьбе» ухо востро надо держать, иначе можешь получить зраду, как говорят наши незалежные братья, не с той стороны, с какой ожидаешь. Власть – что, она понятна, её действия предугадать можно, а вот действия соратничков  - никогда.
   - Как же не верить своим? – спросил Гриша. – Разве можно так жить? Ведь башка поедет – от всех ждать предательства. Да почему же обязательно предадут?
   - Зависть, Гриша. Обыкновенная зависть. Прельщаются. Она и сейчас иногда пробивается в них – не могут спрятать за словами поддержки. У них тут свой расчёт. О, я всё нутро их вижу - пусть не надеются. Они так же и на Солженицына надеялись, да он им кукиш показал, всех поднадул. Сполна получил: и предатель-то он, и стукач, и, уж разумеется, бездарность. Это прежний-то гений и «совесть нации»!  Ты думаешь, почему они меня поддерживают? Хотят с моей помощью режим завалить, вернуть страну к 90-м, а я, Гриша, не хочу страну разваливать, я хочу видеть Россию сильной и процветающей, и кукиш мои подельнички получат от меня! Хорошим сюрпризом  для них будет.
    Тут Алексей почувствовал, что уже слишком ударился в театральщину –  заврался. Он испытующе посмотрел на Григория – верит ли? Гриша верил. На то он и был «романтик». Верил, что Алексеем движут благородные чувства, и как ни была ему неприятна роль товарища в его отношениях с Соней,  не мог удержаться от  уважения к нему.
  - Люди руководствуются своими интересами и ради этого готовы войти в соглашение хоть с чёртом лысым. Помнишь, как наша благородная общественность в штаны наложила после событий на Манежке? Даже, кажется, призывали власть вмешаться и прекратить «фашизм». Попомни моё слово: когда этот молодняк  пойдёт за нами, та же общественность будет восторгаться ими, льстить им, потому что они будут валить власть уже в их  интересах.  Я их всех насквозь вижу, поэтому никому не верю.
  - Да разве можно жить без веры? –  настаивал на своём Григорий.
  - Ещё как можно, Гриша! Да и нет никакой веры. Есть заблуждение. И чем меньше человек заблуждается, тем надёжнее для него, полезнее. И романтизм - заблуждение, и вера.
   Григорий стоял, соображая что-то. Алексей вдруг рассмеялся.
   - А ведь я, Гришка, именно такого люблю тебя. Да, «заблуждающегося». С тобой только и отдыхаю душой.
   - Но, - сказал он серьезно, - всем доверять – без порток останешься. С волками жить...
   Григорий не согласился, но не стал спорить. Ему было грустно.
     - Запомни, - наставительно сказал Алексей, -  никому не верь, если не хочешь остаться в дураках.
   - Совсем никому? А другу?
   Алексей было смутился, но, быстро справившись с этим, подтвердил:
   - И другу, Гриша. Говорю это, искренне желая тебе добра. Родителям – верь, и больше – никому! Это жестокий закон жизни. Все лицемерны, и любой тебя предать может.
   - И Соня лицемерна? – спросил Гриша, серьёзно посмотрев ему в глаза.
   Алексей  задумался.
   - Соня – нет, Соня - чистая душа. Для меня вы как брат и сестра. Я вас одних вижу во всей этой массе амбиций. Но есть правила и есть исключения для подтверждения правил. Вот вы с Соней и есть это исключение.
    Алексей хотел сказать что-то ещё, но колебался. Всё-таки решился:
    - Ты, Гриша, вот что – ты не доверяй слепо каждому встречному. Есть у тебя такая черта. Хорошая, но… Она тебя подвести может. А особенно не верь… ( он на мгновение остановился )  женщинам. Женщинам - особенно.
    С сожалением и сочувствием смотрел он на Григория, соображая,  говорить ли? Сейчас он  искренне хотел помочь ему.
   - Вообще, Гриша, я так скажу тебе: если хочешь завоевать женщину – знай: они раскисших мужиков не любят. Это в романах невезучим мужикам везёт – в жизни не так. Мужик должен сказать себе:  я – власть, и мне покоряйся, женщина. Иначе они тебя затопчут  – сам не заметишь. Это с виду женщина – прилипала, на самом деле она – самый изощрённый  хищник.  Она сама может этого не понимать, но это в неё природой заложено. А наша с тобой задача – быть свободными,  сильными и непокорёнными.  Великодушными - да, щедрыми – да, но непокорёнными и непокорными.  На покорных воду возят.
   Гриша молчал. Он был в смущении, догадываясь, кого Алексей имел в виду.
   - И Соня хищник? И она может предать?  – выговорил он, будто спрашивал себя.
 Алексей не ответил сразу и тут вдруг рассмеялся:
   - Вот куда  мы заехали! Вот до чего праздномыслие довести может, философия-то! 
   Он явно хотел переменить тему.
   - Ты лучше скажи, что думает  твой батя…
   Хоть и тяготился Гриша необходимостью общения с Алексеем, он  чувствовал, что тот стал страшно близок ему, потому что связывал его с Соней. Смешанное чувство неприязни и признательности было в его душе. Этот человек знал  всё о Ней, и в его власти было поделиться с ним этой тайной или оставить непосвященным -  может быть, даже из желания не сделать  несчастным.
 
               
                17.
                ВЛАСТЬ ОТВЕТИЛА.

      В то время как протестное движение шло на подъём, в Кремле не стали зарывать голову в песок, а действовали решительно и результативно. Первый удар по оппозиции был нанесён с той стороны, с которой она ждала его меньше всего. Был совершён «слив» записей частных разговоров одного из самых авторитетных вождей протеста, Гласного, который дал уничижительную характеристику части сочувствующих, назвав их «сетевыми хомячками»,  и  посетовал на то, что надеяться на таких сторонников было бы верхом наивности. Не пощадил он и ближайших соратников: одну назвал «редкой с.чкой», другого – «п.дарасом», третьего - «п.здёнышем и провокатором». Не менее изобретательно отозвался Гласный и о своих политических противниках,  с которыми  из тактических соображений пришлось временно объединиться, - всё это, по его мнению, были или «отморозки», или «завистливые пердуны», или «дауны». В общем, многим досталось в задушевных и приятельских  разговорах этих.  И  хотя прогрессивная общественность вознегодовала по поводу нарушения статьи 23 Конституции о праве на неприкосновенность частной жизни ( «тайну переписки, телефонных разговоров» и проч. ), осталось после этого послевкусие весьма неприятное. Гласный, который сначала было отрёкся от подлинности записей, всё-таки вынужден был извиниться перед соратниками, признав, что «погорячился», и просил отнестись к нему со нисхождением. Прогрессивная общественность, конечно же,  «отнеслась», потому что дело замутила нешутейное - свержение  «плешивого щёголя», «врага труда» и «властолюбца». Ради этого чего не простишь нашкодившему лидеру.  О роли власти в этой мутной истории судить сложно. Раздавались голоса, что ей невыгодно было раскрывать козыри раньше времени и что слив записей разговоров мог произойти по инициативе какой-нибудь другой стороны –  может быть, совершенно неожиданной. Пространства для предположений и фантазий было достаточно.  Так и ли иначе пришлось проглотить эту горькую пилюлю, потому что в  репутационном  смысле подавать в суд было себе дороже.
    Второй удар был контрольным: Президент протрубил сбор своих сторонников. Зрелище оказалось  внушительным, что стало неприятным сюрпризом для его оппонентов. Последние по традиции утверждали, что людей на митинг свозили насильно, под угрозой увольнений ( приводились даже свидетельства очевидцев), но утверждали уже без прежнего  воодушевления. Наверное, наивно было бы  спорить, что тут не был задействован административный  ресурс, но  задействован  оперативно и умело, на что слабая власть, теряющая поддержку общества, не способна. На выходе из метро была настоящая давка, так что возникли  даже опасения несчастных случаев, которые могли произойти. Никто не ожидал такого количества желавших выразить своё отношение к происходившему. Нашего человека иной раз и калачом с печи не выманишь, а тут  - явился не запылился. Причину такой прыти некоторые увидели в том, что народ испугался возвращения 90-х и поддержал царя-батюшку. С ним в какой-то степени всё было ясно, а вот куда баламуты в очередной раз заведут   - неведомо: сейчас хоть и не так сладко, как хотелось бы, но всё лучше, чем с полосатыми мешками по Китаям и Турциям разъезжать. Баламутам что –   напакостили и разъехались по своим америкам, а нам здесь жить. Может быть, так или почти так  рассуждал народ, принимая решение о поддержке той или иной стороны. 
   Так  завершилась  очередная попытка «замутить»  революцию в России. И хотя был создан Координационный Совет, куда вошли как имевшие заслуги перед Движением, так и красиво кричавшие, скоро выяснилось, что это недоношенное детище протеста нежизнеспособно: экзотичные фигуры, там явленные,  вряд ли были готовы к кропотливой и скучной работе без малейшей надежды на звон  бубенцов. А так как добрая половина этой публики не представляла себе жизнь без публичного звона, остроумный орган через недолгое время сдулся. Сдулся незаметно и даже как-то стыдливо, без фанфар. Результатом всему было не только бесславное прощание с революцией, но и то, что некоторые ещё и зуб теперь точили друг на друга: Шубин, например, не забыл,  что в том злосчастном разговоре  его назвали «м.даком», и, не оставаясь в долгу, намекал на источники доходов Гласного, человека далеко не бедного. «Счастье этого кобеля,  - прибавлял он с едкой ухмылкой, - что мы с ним в одной упряжке, а то бы добрые люди узнали, на какие шиши покупаются квартиры всем этим девицам».

После  крушения надежд Болотной жизнь для Рук потеряла часть красок. Россия, которую она мечтала видеть «свободной», вернулась, как ей казалось,  на свой тысячелетний путь. Раздражало всё, особенно пропаганда, «льющаяся из каждого утюга». При случае она декларативно говорила: «Я не смотрю телевизор!» И всё-таки смотрела: жизнь без врагов не может быть полноценной.      
     Сергей Сергеевич Мамаев тоже хандрил, потому что, несмотря на удивительную способность выживать в любой среде,  имел свою Ахиллесову пяту -  всё ту же политизированность, которая роднила его с не умеющей ловко устраивать свои дела Натальей Васильевной.  Впрочем, трезвое отношение к действительности не позволило ему окончательно впасть в уныние, и потому, сетуя на ненавистный ему «режим», он не забывал о делах: ездил в страны юго-восточной Азии, где посещал выставки и заключал контракты на поставки продукции, которую реализовывал в России через сетевые магазины. Имея возможность помогать тем, кому сочувствовал, регулярно переводил на их счета посильные суммы. Послушав  на Болотной Шубина, в число таких лиц включил и его «Фонд борьбы за соблюдение конституции» (ФБСК). Конечно,  имея некоторое представление о человеческой природе,  Сергей Сергеевич до конца не верил новоявленному политику, который всё-таки был для него тёмной лошадкой,  - но тот выступал против Президента и, кажется, имел шансы на успех. Была точка, в которой сходились их интересы: оба желали поражения действующей власти любой ценой, даже если для этого нужно было поступиться принципами, что, собственно, уже и было самим принципом. Мамаев в своей неприязни   зашёл так далеко, что для него уже неважно было, кто встанет у руля государства – пусть даже «пьяная баба», как он любил повторять, и неожиданную поддержку своему  настроению  нашёл в стратегии  «Умная голова», призывавшей  электорат отдавать свои голоса любому, кто будет наступать на пятки Президенту в предвыборной гонке. Принцип «пьяной бабы» допускал это. Мамаев пришёл в восторг от такого совпадения позиций. Что касается самой стратегии, то нашлись скептики, которые увидели в её наименовании намёк на басню Крылова. Сторонники  УГ не соглашались с такой вольной трактовкой, утверждая, что смысл басни  в другом. Третьи говорили о  переоценке Шубиным своей значимости, указывая слишком торопливым на то, что Президент не похож на старого и немощного басенного льва. Оппоненты Шубина, что вполне естественно для оппонентов, находили повод для иронии, потому что «умной головой» в басне выступал всё-таки Осёл, и вопрошали, намекая на известный мем, приписываемый г-ну Лаврову: «Если это умные головы, то  кого же тогда можно назвать дебилами, блин?»

   После 14-го года, когда стало ясно, кто является настоящим лидером национального движения, русские марши превратились в довольно скромные  театральные шествия. Понесло урон и либеральное движение: его вожди в стремлении не растерять часть электората, настроенного патриотически, старались уйти от прямой декларации своей позиции. Успевшие построить запасной аэродром за границей высказывались об «аннексии» более откровенно.  Те, кто не успел так  же умело обеспечить своё будущее,  кочевали по радиостанциям, университетским аудиториям и тусовкам, где отходили душой, поднимали тосты за «свободную Россию», радуясь её неудачам и печалясь при каждой новости об успехах, которыми Господь хоть и редко, но жаловал их бывшую страну. Публика эта не имела отношения ни к русской эмиграции, вынужденно покинувшей родину в начале прошлого века и сохранившей к ней безответную любовь, ни к «колбасной», послеперестроечной, - нет, это были, по меткому определению одного преподавателя философии, «либеральные совки», которых по  недоразумению возвели когда-то в ранг властителей дум. Оказавшись на чужбине, с энтузиазмом примкнули они  к  хору «доброжелателей» России и, надувая щёки, художественно свистели.

                18.
                ДВОЕ.
      Иван и Марина мучились пониманием того, что не могут быть вместе и жить, как многие люди, обычной и потому, в их представлении,  счастливой жизнью. Они виделись лишь несколько дней в году. Их встречи носили характер  странного праздника, когда ощущение счастья смешивалось с пониманием невозможности этого счастья. Иван Ильич иногда прилетал в Кёльн, но свидания не приносили удовлетворения ни ему, ни ей не столько потому, что прилетал он на два-три дня и они не успевали даже «насмотреться» друг на друга, сколько потому, что оба чувствовали себя ворами, встречаясь в городе, где жил её муж. По той же причине старались меньше времени проводить в номере гостиницы,  в  основном же посещали выставки и осматривали достопримечательности города. Находясь в окружении людей, они больше молчали, но  разговор их глаз говорил о многом: что они обречены на разлуку и от этого несчастны, что они не молоды и, может быть, эта связь -  последнее, что послал им Господь от своей безграничной  щедрости. Прощания  всегда давались Ивану Ильичу тяжело: он улетал неудовлетворённый и всё время, пока находился  в полёте, повторял молитвенные строки: «О ты, последняя любовь! Ты и блаженство и безнадежность». 
   Встречи в Германии были такими же долгожданными, как и в России, и всё-таки спокойнее они чувствовали себя лишь в Москве. Здесь не надо было ни от кого прятаться, врать себе и другим, и поэтому ничто не мешало им в полной мере наслаждаться общением. Особенно счастливыми бывали первые дни после прилёта Марины. С букетом роз и   бьющимся от волнения сердцем, он встречал её в аэропорту, въедаясь глазами в толпу выходящих в нетерпеливом ожидании увидеть знакомую фигуру .  И Марина наконец появлялась – несмотря на её возраст ещё очень моложавая, с благородной посадкой головы, необыкновенно своя, родная, принадлежащая ему любимая женщина. Но чувство скоротечности счастья было настолько сильно, что по прошествии лишь половины времени её пребывания в Москве его уже не покидала мысль о расставании, которое было тяжелее, чем в Германии, так как за две недели он успевал привыкнуть, что она принадлежит ему,  и разлука казалась противоестественной, почти невозможной. И когда они, находившись по городу, уставшие,  сидели вечером дома и он, немного смущая её,  смотрел на это милое, родное лицо,  губы, морщившиеся в улыбке, сердце его сжималось от предчувствия конца. Находясь в настоящем,  он уже боялся  будущего, с болезненным наслаждением повторяя за любимым поэтом: «Помедли, помедли, вечерний день, Продлись, продлись очарованье… »
   В России, так же как и в Германии, Марина на себя брала организацию культурного досуга. Иван не возражал: ему, как, наверное, и многим мужчинам, в этих вопросах удобнее было полагаться на женщину. Что же касалось визитов к знакомым – это были их совместные решения, и тут никогда не было разногласий.  Был лишь  один щекотливый момент, омрачавший их счастье, -  ложь, на которую ей приходилось идти: она говорила мужу, что едет к подруге и остановится у неё. Это было нехорошо, и оба это чувствовали. Марина вздыхала: «Сама изолгалась да ещё и людей ставлю в неудобное положение. Так неловко перед Ириной и Игорем». – «Что же делать, - соглашаясь, старался успокоить Иван Ильич, - у нас нет другого выхода». – «Выход всегда есть», - говорила в таких случаях она задумчиво. Такое настроение тревожило его.   Впрочем, это бывало редко и скоро забывалось.
   Каждый день они куда-то ходили. Иван Ильич за всю жизнь, кажется, не был на стольких выставках, не видел такого количества картин, скульптур разных эпох, стилей, школ, не слушал столько музыки (  строго говоря, он вообще не слушал и не знал классическую музыку). «После тебя мне не надо посещать лекции по культурологии», - смеясь, говорил он. «Неужели ты никогда не слушал второй концерт? – не верила она, приглашая его на известного исполнителя. – А что вообще у Рахманинова тебе нравится?»  - «Мариночка, -  молитвенно складывал он руки, - ну какой  Рахманинов? Пойми, когда ты ходила с мамой в консерваторию,  мы подметали асфальт клешами и танцевали шейк.  Гопники, как сейчас бы сказали». – «Но у тебя три высших гуманитарных образования! Ты же сам хвалился», - смеялась она, всё понимая. – «Да хоть десять! Разве этого достаточно, чтобы сделать представителя маёвской шпаны аристократом?» - «И как же посмели вы, милостивый государь, ввести в заблуждение честную девушку? Строили из себя интеллектуала, говорили о  частоте употребления слова «вдруг» в  текстах Достоевского -  и вам не стыдно?» - «Стыдно, но я рад, что мне удалось ввести в заблуждение честную девушку».
   Весь год он жил в ожидании этих двух недель, которые стали для него почти смыслом жизни. В своих поступках он руководствовался тем, как отнеслась  бы к этому Марина – не стало бы ему стыдно перед ней за проявленное малодушие, лукавство или что-то дурное. Он стал следить за своим физическим состоянием, за своей фигурой, хотя последние десять-двадцать лет не придавал этому большого значения. Игорь Иванович и Ирина заметили, что он помолодел, и это было лестно ему. С Иваном Ильичом произошло то, что происходит с людьми в таких случаях – по внутреннему сиянию, которое непременно отражается на внешности влюблённых, чувствуется, что они живут какой-то другой, насыщенной, интересной жизнью, в отличие от людей обыкновенных, придавленных бременем обыденности. Последние,  хотя и посмеиваются над «чудачествами» первых, втайне  завидуют им.
    Они много ездили по разным местам, и не только по городу. Он старался исполнять все её желания, и это не было ему в тягость. Наоборот, исполнял с радостью, потому что с нею интересно было всё – и делать, и ездить, и даже спорить. Она, живя на чужбине,  много знала о стране, где он жил, как оказалось,  почти иностранцем. Она открывала ему эту страну. Но, странное дело, перед ней ему не было стыдно. Наоборот, он рад был узнать что-то новое для себя именно от неё: всё было хорошо, и всё принималось им, даже если он  и сомневался в верности её выводов. Так, например, они почти никогда не касались политики – не потому, что боялись обнаружить несходство взглядов ( оба, находясь в состоянии очарованности друг другом, понимали ничтожную значимость таких взглядов для человека), а просто у них никогда не возникало желание говорить об этом. Но как-то зашла речь о преимуществах западного общества, и он, обычно стоявший на «патриотических» позициях в подобных спорах, доводы Марины принял  даже с поспешной готовностью, потому что знал, насколько дорога для неё страна, в которой она давно не живёт и вряд ли уже будет когда-нибудь жить. Когда она верила ему  беспрекословно, а он знал, что лукавит, ему становилось стыдно и он начинал оспаривать своё же мнение, каждый раз удивляясь тому, как легко это можно сделать, если ты с уважением относишься к мнению другого человека.
    В один из её прилётов она попросила ( попросила ещё будучи в Германии) съездить в Солотчу – туда, где у семьи когда-то был дом.  Они поехали. В Рязани ходили в Кремль, гуляли по городу, посетили домик Павлова, где был сад, усыпанный опавшими яблоками, и к вечеру были уже в гостинице, в центре Солотчи. День завершили в кафе, где из спиртных напитков предлагалось лишь пиво, но они, договорившись официанткой, очень расторопной девушкой, принесли вино, заплатив за разрешение откупорить его. Вечер был тёплый, комары  не слишком беспокоили, потому что место, где они сидели, находилось на возвышенности. Неподалеку был байк-клуб, и напротив кафе стоял огромный байк, на котором можно было сфотографироваться. По центральной улице они дошли до монастыря, поднялись выше и оказались на территории санатория.
   - Ну вот, стоит, - удивилась она, увидев небольшой серебряный  памятник молодому Пушкину, - такой же. Только выглядел новее. Раньше мы  не задумывались, почему его здесь поставили.
   Пушкин, кудрявый мальчик с арабской внешностью, сидел с раскрытой на коленях книгой и задумчиво смотрел поверх голов отдыхающих.
   - Мы постарели, а он всё сидит и смотрит куда-то. И всё такой же молодой. Здесь, на территории,  были и другие памятники, и раньше сюда можно было легко пройти, а сейчас везде замки.
  - Есть такое.
  - Мы сюда с подругой ходили гулять, а ребята и девчонки, которые были побойчее нас,  бегали на танцы.
 - Вы «ходили», а они «бегали», - заметил Иван.
- Ну мы же барышнями были, почти гранд-дамами. Подруга -  дочь профессора, у них здесь тоже дача была, и я – «аристократка», как ты говоришь.
  - А самим-то не хотелось на танцы «побежать»?
 - Ещё как хотелось. Но мы с ней не признавались в этом даже друг другу. Воображали, будто нам это вовсе ни к чему. 
 - В этом доме, - вспомнила она, когда они шли обратно, - жил мальчик, в которого мы обе влюбились ( он был старше нас года на два ), но скрывали друг от друга. Вечером несколько раз проходили мимо и, если видели его, начинали громко разговаривать и смеяться, будто чем-то страшно увлечены. Вообще, я раньше развязнее была.  Это уже когда мы переехали на Волоколамку,  остепенилась. Поэтому ты запомнил меня такой скромной, чопорной девочкой.
   В Солотче понравилось, и они решили остаться ещё на одну ночь.  Ездили  в Константиново,  стояли на высоком берегу реки, любуясь открывшимися видами.
   - Наверное, родиться в таком месте и не стать поэтом – невозможно, - сказала она.
   Иван хотел сказать, что это зависит от многого, но согласился.    Подуло с низины, и стало слышно, как зашелестели листья берёзы, стоявшей у ограды Казанской церкви.
   - «Отрок-ветер по самые плечи заголил у берёзки подол…» - продекламировала она. – Как хорошо, как ясно и как радостно и грустно.
   Её состояние было ему близко, и поэтому он ничего не сказал, чтобы не нарушить его.
   В центре деревни паслись козы, и она, заигравшись, захотела непременно сфотографироваться с ними. Очевидно, увидев это, из дома вышел хозяин и уже собирался выразить своё недовольство праздным поведением «городских», но, поняв настроение Марины и сообразив, что спокойствию животин  его ничего не угрожает, смилостивился, а только подождал, когда закончится «всё это баловство», и уже лишь тогда вернулся в дом.
   Ездили купаться на какой-то водоём, где им  очень понравился лес – чистый, без следов присутствия человека и потому такой же таинственный, каким был когда-то в детстве. Возвращаясь, сбились с пути и заехали в тупик. За шлагбаумом возникла фигура военного. Он объяснил, что дорога эта ведёт в войсковую часть  ( Рязань ещё называют «столицей ВДВ») и проезд туда запрещён. Ничуть не пожалели, что заблудились, потому что сама дорога с её первозданными видами по обеим сторонам  доставила им удовольствие. Вечером поужинали в кафе при гостинице и,  поднявшись в номер,  выпили по бокалу вина, прежде чем улечься спать.
   К сожалению, место, где раньше стоял их дом, было пусто и не чувствовалось даже признаков  бывшей когда-то здесь жизни. Марина не поленилась и зашла в это море давно отцветшей, сбросившей на землю семена травы и наткнулась на пепелище. Грустная находка. Новый хозяин, видимо, так и не решился строиться здесь.
     Возвращаясь в Москву, заехали в Касимов, где Иван Ильич никогда не был и даже не догадывался о его существовании, хотя этот город вписан в историю государства.
    - Мы здесь останавливались во время круиза, - сказала Марина. -  Провинциальные города очень своеобразны. В Германии то же самое. Заедешь в такой городок – и будто оказываешься в другом времени. И, как всё необычное, это вызывает у тебя очень тёплые чувства. Думаешь иногда: а вот поселиться бы здесь, спрятавшись от суеты, и жить мирно, покойно, без ненужных волнений, страстей, довольствуясь тем, что имеешь, жить просто, без выдумок и ненужной лжи.
   Иван согласился:
   - Мне тоже иногда приходят в голову такие мысли. Я даже так различаю места, где бываю: если мне хочется переселиться сюда -  значит,  город, страна стоят того, если нет, то место незавидное.    
     - Много значат люди. Если не с кем поговорить, не о ком заботиться и ты никому не нужна, то и в раю будет невыносимо жить.
  - Конечно, Марина. Я согласен с тобой, - сказал он, чувствуя, что понимает её.
   Касимов разочаровал. Уже при подъезде  можно было отметить неважные дороги, а сам город имел крайне запущенный вид. Оптимизм внушала только центральная часть, где были проведены  реставрационные работы. Окраины заросли бурьяном, а когда они подъехали к причалу, он выглядел таким же заброшенным и неприглядным, как и всё остальное, что они увидели.
    -  Будто это другой город. Мы останавливались здесь,  и нас водили на экскурсию. Я многое не запомнила, но пристань была в приличном состоянии, здесь кипела жизнь, а сейчас будто вымерло всё. Какое тягостное впечатление. Я разочарована.
   - У нас всё теперь от финансирования зависит, - словно оправдываясь, объяснил Иван. – Прочитал, что Касимов будет включён в программу «Золотого кольца», тогда и деньги пойдут, а ведь так откуда их взять: народ зарабатывает мало, налоги платят ничтожные. Общая российская беда.
   Особенно гнетущее впечатление произвел мемориальный комплекс. Не было видно даже малейших следов ухода за ним:  плиты отвалились, дорожки заросли травой, урны у скамеек забиты пустыми банками из-под пива, бутылками, те же банки, бутылки, пакеты, остатки пищи лежали вокруг и, кажется, не один день. Если уж место почитания подвига горожан было в таком состоянии, то что  можно ждать  в других местах? Нет, ни разу за всё время нахождения в городе не возникла у Ивана мысль поселиться в нём. Когда-то здесь было значительное татарское население, но и мечеть, и минарет хана Касима, здание медресе – всё было не в лучшем состоянии, чем мемориальный комплекс.
   Возвращались в Москву под вечер, очень устали и были довольны, что наконец оказались  дома.
   - Знаешь,  - сказал он, когда они, принявшие  душ и отошедшие от неудобств долгой дороги, сидели на кухне и пили красное вино,  - а этот Касимов всё-таки не так уж и плох: в нём есть своё – и это главное. Не удивлюсь, что позже мы будем вспоминать нашу поездку с теплым чувством. Он как бы застыл во времени, а это дорогого стоит. Античные развалины смотрятся менее привлекательно и естественно с этими толпами туристов, а здесь всё первозданно. Это памятник в равной степени как величию ушедших, так и скудости  живущих, потому он и произвёл на нас гнетущее впечатление. Не каждое произведение искусства на такое способно.
   
   Территория аэропорта –   демаркационная линия, разделяющая прошлое и будущее, и нередко хочется поскорее перейти её, чтобы покончить с неопределенностью. Что дадут им эти два лишних часа, если впереди у них вся жизнь в разлуке? Разве можно надышаться друг другом, насидеться вместе, получить задел на будущее? Эти часы и минуты ожидания – самые тяжелые в жизни людей, которые чувствуют себя частями целого. Но и понимание неотвратимости судьбы также сильно в людях. Ничего не даётся человеку легко и даром, и  счастье неотделимо от  страдания. 
   Они сидели, вспоминая проведённое вместе время, думая о том, что надо привыкать к прежней жизни, и не понимая, чего больше внесла в неё та случайная  встреча у подруги - радости  или сомнительного в их возрасте беспокойства. В глазах каждого читалось: «Поскорее бы объявили посадку».  Поскорее бы остаться одной и одному -  и думать, думать, вспоминать, глотая мешающее в горле и боясь вызвать  любопытство окружающих...

                19.
                «ПОРАДОВАЛ» РОДИТЕЛЕЙ.  ДОБРОВОЛЕЦ.
    Иван Ильич, давно не видевшийся с товарищем, неожиданно для себя застал его в сильном волнении. В кабинете сидела Ирина, что бывало нечасто, так как у супругов сложилась традиция не заходить без надобности на территорию друг друга. Почувствовав, что случилось неладное и визит его некстати, Иван Ильич сделал попытку ретироваться, ссылаясь на то, что зашёл по пути, на минуту и совершенно бесцельно, но Игорь Иванович настоятельно попросил его остаться.
  - Здравствуй, Ирина, - поздоровался Иван, делая вид, что не заметил её опухших глаз.
   - Здравствуй, Ваня, садись, -  предложила она, освобождая ему место.
  Он не стал отказываться и, поблагодарив, сел, ожидая, что сейчас ему всё объяснят.
  - У нас такое дело, Ваня… - начал Игорь Иванович, стараясь подбирать слова, чтобы выразить суть проблемы. – Беда.
   Он замолчал, справляясь с волнением, кашлянул и выдал:
   - Гришка собирается ехать в Регион… на Регион, чёрт его дери. Упёрся – и никакие доводы слушать не желает.  Одарил стариков. Мать  до сих пор отойти не может.
    Ирина сидела в тени с осунувшимся лицом.
   - Обо мне совсем не думает, -  выговорила с трудом.
   Слёзы  потекли по её щекам, и она, не выдержав, зарыдала. Иван не был готов к такой новости и не знал, что  в подобных случаях нужно говорить. Гриша  и Регион –  да это какая-то фантасмагория, оксюморон.
   - Но ведь это скоро, наверное,  не делается, – попытался он хоть как-то утешить родителей. – Наверное, существуют какие-то процедуры. Не сейчас же.
   - Вот именно – сейчас! Объявил: сегодня-завтра.
   В голосе отца слышалась обида.
  - Уже всё «согласовал»… И как его взяли?!.. И кто его взял – мальчишку! Это на сон какой-то похоже.
  - Надо сообщить в полицию, ведь это невозможно, это жестоко, - всхлипывая, проговорила Ирина.
  Игорь ответил не ей – Ивану:
   - Сказал, если сделаем это,  больше не будет считать нас роднёй. Он там кого-то «подвести» может и тогда, говорит глупец, «покроет себя позором».
  - И какой же у него мотив? Я никогда не слышал от него ничего подобного.
   - Тут девушка замешана, я уверена, Соня… и этот парень, - сказала Ирина.
   - А Алексей при чём? – удивился Иван, думая, что речь идёт о Шубине и его связях с националистами. - Говорят, он опять переметнулся.
   Игорь Иванович махнул рукой, отвергая роль Шубина в этой истории. 
- Да нет, не он… Впрочем, от него тоже пришло - напел что-то сыну про «настоящего мужчину» - вот этот юнец и хочет что-то и кому-то доказать.
    Он взял со стола стакан с водой и сделал глоток.
    - Не  Алексей,  а этот - новый приятель. И откуда он взял его только?! – воскликнул он в большой досаде.
   - Ты мне не говорил ничего,  – сказал Иван.
  - Да ведь и не думали, что с этой стороны беда придёт, - продолжил Игорь Иванович, не слушая. - Представил его как товарища. Ночевал у нас и такой подарок сделал хозяевам. Ходит, смотрит на него как на гуру какого-то. Не может жить без восхищения всякими шарлатанами!  Уже думали,  хуже  якшания  с этим  проходимцем, сыночком Шубина, быть ничего не может, ан нет – у него уже новый на пьедестал возведён!
   Игорь Иванович будто забыл, что благосклонно относился к дружбе сына с Алексеем.
  - Какой товарищ? Когда? Откуда он? – ещё более изумился Иван.
- Ты  Мариной  был занят последнее время, вот они и успели тут сообразить, - сказал Игорь и,  пояснив, откуда явился нежданный гость, прибавил: -  Если не обманывает.
   Иван Ильич удручённо покачал головой: это было очень странно.
   - А если  всё-таки с этой девушкой, Соней, поговорить?– поддержал он Ирину, не придумав ничего лучшего. – Может,  действительно причина здесь кроется.
  - Куда там! Эту тему вообще запрещено поднимать, – с тою же безнадёжностью махнул рукой Игорь Иванович. – Врагами навек останемся.
  - Но ты же отец! – воскликнула в отчаянье Ирина. – Поговори с ним ещё раз серьёзно, объясни всё безрассудство его намерения!
   - Поговорю, - уныло пообещал тот, – если слова мои не будут значить для него столько же, сколько  в своё время слова моего отца.
   Ирина, понимая своё бессилие,  опять заплакала.
  - Да и как отговаривать, если он хочет «стать мужчиной» и только таким образом, как ему кажется, может реализовать своё желание,  - продолжил рассуждать Игорь. - Положение моё в этом деле слишком щекотливое.
  - О чём ты говоришь?!  Какое «положение»?! Это не тот случай, когда надо беспокоиться о своей репутации! -  возмущённо и зло крикнула Ирина. - Пусть я неправа, но это мой единственный сын и  мне, как матери,  не до ваших мужских игр. Да, это игры, и игры ужасные! Я не знаю, на чьей стороне правда, но там мужчины убивают мужчин, наших сыновей. Это ужасно, это  несправедливо, подло!
   Друзья молчали: искать оправдания в данной ситуации было бы слишком жестоко.
  - Так когда он собирается ехать? –  спросил Иван.
- Завтра.
   Иван вновь покачал головой, показывая, что понимает весь драматизм положения родителей.
- Мда-а…
    Ирина ушла к себе принимать успокоительное. Мужчины, оставшись одни, попытались обсудить возможные последствия столь неожиданного и странного решения сына уже не так эмоционально.
   - Этот новый знакомый – он хоть кто? – ещё раз спросил Иван.
     Игорь Иванович уже мог отвечать обстоятельнее, хотя всё так же сбивчиво.
 - Доброволец. Появился откуда-то, у нас ночевал. Говорит,  «оттуда». У нашего и знакомых почти нет, он вообще мальчик замкнутый. Думаю, зашёл на какой-нибудь сайт – всё это очень легко сейчас делается. Я и  сам заходил.  Там всё есть: кто требуется, как добраться, как подать заявление.
   - По-честному, - признался он, -  мне до сих пор не верится во всё это. Если бы не мой сын, то первый бы стал убеждать родителей, что это блажь чистейшей воды и к утру  выветрится вместе с вином. Но когда о твоём ребёнке идёт речь,  уже воспринимаешь по-другому.
   Вечером предполагалось что-то вроде проводов, и Сергей, злополучный товарищ сына, должен был остаться ночевать у них. В восемь часов Игорь Иванович постучался в комнату, в которой заперлись молодые люди.
   - Ребята, вы ужинать собираетесь?
   Ему не ответили сразу, слышно было, как шептались. Вслед за этим Григорий открыл дверь.
   - Ща, пап, придём. Сумку только упакую.
   Ответ сына отдался в сердце отца безысходностью. Он вернулся в гостиную, где сидели Ирина и Иван. На последнем, как тот понимал, лежала ответственность психологической поддержки. Скоро явились молодые люди и чинно уселись напротив поставленных для них приборов. Сергей поздоровался с матерью. Было видно, что он стесняется её  и, если бы можно было отказаться, не сел за  стол.
   Несмотря на малую разницу в летах, гость, в отличие от Григория, выглядел уже сформировавшимся мужчиной: среднего роста, белобрысый,  коротко стриженный и не то чтобы загорелый, а какой-то весь обветренный ( особенно это было видно по  красным рукам  с длинными, как у музыканта, красивыми пальцами ). Он носил  камуфляжные штаны, армейский ремень и кроссовки, которые стояли теперь в прихожей и издавали запах, свойственный редко проветриваемой спортивной обуви.
   Игорь Иванович обратился к нему, чтобы с чего-то начать:
 – Поклажа у вас небогатая, кажется.
   Голос его немного  дрожал, и он старался справиться с волнением.
 – Да,  всё моё имущество – это паспорт и штаны, - простодушно ответил Сергей.
  Он хотел улыбнуться, но, заметив на себе неприязненный взгляд Ирины, передумал и только пояснил:
   -  Человеку многого не надо.  Всё остальное – лишняя забота.
  - А совесть – лишняя забота? – вызывающе спросила она, нервно кусая губы.
   Игорь Иванович посмотрел на неё с упрёком.  Григорий, возмущённый поведением матери,  был готов встать из-за стола.
   - Нет, конечно, -  несколько смутившись, серьёзно ответил молодой человек. -  Про паспорт и штаны я так сказал. Совесть - главное. Всё остальное – баловство.
    – Так у вас в мешке  - совесть, наверное?
Она смотрела на него всё так же враждебно.
   - Ира! – предупредил Игорь Иванович умоляюще.
   Григорий встал, но товарищ остановил его жестом.
  - Нет, в мешке  – алтайский самогон,  -  сказал он доброжелательно и уже улыбнулся всем. - Настоящий, не из магазина. Мёд, чай.   Жаль, Деду ничего не везу. Просил газеты.
   - Какие же газеты? –  поспешил спросить Игорь Иванович, желая погасить неловкость, вызванную словами жены, и не дать ей ответить.
   – А старой веры. Узнал про моих дедов - вот и попросил.
   - А вы из старообрядцев? – спросил Иван Ильич, с любопытством рассматривая Сергея.
   - Ну да. Только сейчас веры нет уже, - сказал тот простодушно и, кажется,  без сожаления. – У родителей книги остались. Хранят.
   - А вы… читаете их… читали?
  Видно было, что молодой человек заинтересовал Ивана Ильича. Он даже тарелку отодвинул и положил на стол свою вилку.
   - Не-е. Но вернусь – обязательно прочту. Раз Дед интересуется, надо.
    Игорь Иванович, спохватившись, напомнил молодым людям:
    - Да вы что сидите без куска во рту? Совесть совестью, а есть надо.
     Сергей пододвинул к себе тарелку и, стараясь делать это деликатно,  попробовал салат. Ему он показался очень вкусным, и в другой обстановке он бы в два счёта умял его, но не сейчас, понимая, какие чувства могли питать к нему родители товарища  ( как же, ведь их сына сманил ), не спешил. Игорь Иванович, со своей стороны, пытался понять, что за человек этот свалившийся им на голову доброволец, который делился теперь своими впечатлениями о проведённых в столице днях:
   - В Москве суеты много. За день устанешь, будто что-то путное сделал, а посмотришь  – вроде ничего такого. Тебе не нужно да и никому. Народу тьма, а такого, кто готов помочь тебе  – не сразу сыщешь.
   Тут он вспомнил, что сидит в гостях у людей, которые его приютили, и, смутившись, закашлялся. Ирина сверлила его глазами, в которых была почти ненависть.  Он старался избегать её взгляда.
   -  Толпа – она и есть толпа. Человека разглядеть трудно. Мне повезло, что я Григория разглядел.
   При этих словах Ирина отвернулась, с трудом сдерживаясь, чтобы не высказать  своё негодование.   
   - У нас там не так, - продолжал рассуждать Сергей. -   Там мало людей, но каждый что-то значит для тебя. Вот Дед  –  он, можно сказать,  меня  от смерти спас. А так бы кровью истёк -  и каюк.
   - Ранили? – спросил Иван.
  - По глупости,  –  улыбаясь, стал вспоминать Сергей.  -  Не рассчитал малёк, вот и прилетело  ( он хлопнул себя по плечу), и ещё в ляжку ( указал на правую ногу). Если бы только в плечо, я бы сам, а тут в ляжку. Кровищи было. Думал, всё – истеку. Так меня Дед  на себе тащил почти два километра. Перевязал и тащил – от меня помощь никакая была. Его самого задело. Вместе потом в госпитале лежали.
   Игорь Иванович, видя, что жене может стать плохо  ( она страшно побледнела, когда гость  стал рассказывать о ранении ), поспешил дать ей воды и перебил рассказчика вопросом:
   - Вы говорите, Дед. Сколько же ему лет? Наверное, не более сорока, я полагаю?
  Он начинал испытывать симпатию к  парню, хотя  считал его главным источником беды.
  - Деду сорок? – удивился Сергей. – Да ему, думаю, все шестьдесят, если не больше.
  - Он что же – командир ваш?
  - Какой командир! Дед такой же, как и все мы. Только он дед. На гражданке был каким-то инженером. Из ваших, между прочим, земляков, из москвичей.
  - А как же он там оказался? – спросил Иван Ильич, которому вдруг показалось это чрезвычайно важным.
  - В том-то и дело! Он человек такой – сам по себе, молчун, слова из него не вытащишь.  И вот ещё: автомат при себе всегда носит, а стрелять – не стреляет. Раз спросил: «А чё ты таскаешь его  – зачем?» А он отвечает: «Мало ли. А вдруг  тебя валить будут  – тогда что?» - «Тогда каюк», - говорю. «Не зарекайся», - говорит. А ведь так оно и вышло: меня зацепило – а он вытащил. Я спрашивал у ребят – никто ничего не знал про него. Кто-то говорил, у Деда с детьми проблемы, а я слышал,  для стариков это самое главное. Если тебя дети бросили – значит, жизнь прошла впустую. Я вот всё думаю –  ведь тоже с родителями нехорошо обошёлся. Уехал – почитай, бросил их.
   Услышав, что, по мнению рассказчика, дети «для стариков - это самое главное», Ирина первый раз посмотрела на него без неприязни.  Иван же, с того момента как молодой человек заговорил о старшем товарище, слушал, впившись глазами в его лицо и боясь пропустить слово.
   - И что же? – спросил он,  желая, чтобы тот продолжал.
   -  Воевать научиться - не проблема. Если останешься жив на передке  первые две недели – считай,  дальше будешь жить. Я, хоть и служил, воевать не умел, а тут за две недели научился. Этому ни в каких училищах не учат, да и в армии в мирное время тоже. На учениях бздишь… ( он покосился в сторону Ирины и поправился ) боишься, как бы тебе что-нибудь не прилетело сдуру, а на передке бояться нету времени, там ты становишься машиной, а машине бояться невозможно. Там цена твоей ошибки – жизнь. Бывает, сносит крышу  – и  тебе всё нипочём становится, и тогда  главное – вовремя остановиться, иначе – каюк. Остановиться получается не всегда. Тогда уже под Богом ходишь.
   - Эх, - окинув взглядом мужчин, вздохнул он, - покурить, что ли?
   - У вас где можно? – обратился он к Игорю Ивановичу.
   Тот и сам бы давно пошёл курить, но не хотел перебивать рассказчика.
   - Мы курим на лестнице, но если вам удобнее здесь – курите, - предложил он Сергею.
  - Нет, я с вами пойду – зачем в помещении курить? У вас жена, - отказался тот.
   Все, кроме Ирины и Григория, встали и вышли на площадку. Ирина ушла к себе, демонстративно не желая оставаться наедине с сыном.
    Игорь Иванович не  раз за свою жизнь пытался бросить курить, но каждый раз тщетно. У него обострялись все болезни, он становился раздражителен и невыносим для членов семьи. Жена была готова терпеть эти муки ради его здоровья, но все, чего он мог добиться, - это перейти на более лёгкие сигареты.
   - Будете? – предложил он гостю.
   - Спасибо, - поблагодарил тот. – Попробуем столичного продукта.      
  Затянулся, кивнул головой: нормально, только слабые.
   - У вас там свои сигареты продаются? – спросил Игорь.
   - В Барнауле – такие же, как и здесь.  А у нас -  свои, только они фигового качества. А так всякие есть. Чешские, укропские тоже продают.
   - Как же: ведь между вами нет торговли?
  - Так ведь это официально, а народ все равно везёт. Война войной, а без табачка куда же?
   Добавил:
  -  Везёт и вывозит. Это деньги.
  Игорь Иванович решился наконец заговорить о том, что его волновало:
   - Вы, Сергей, как считаете:  Григорий правильно поступает, что надумал ехать с вами?
  Тот ответил не сразу, хотя  ждал этого вопроса.
    - Как вам сказать, Игорь Иванович…  - он сделал движение, будто чешет затылок. - Гришка – парень отличный. Я, знаете, даже как-то полюбил его. Вот говоришь  - и чувствуешь, что он верит тебе. Прихвастнул чуток ( Сергей осуждающе покачал головой), а когда увидел, что он верит мне, даже заругал себя. Наверное, я зря лишнего наболтал, что он вот решил поехать со мной.
   Он затянулся и ещё раз покачал головой, как бы признавая свою оплошность.
   - Гришка – парень классный, но…
   Он пытался найти необидное слово.
  - Классный, но может не потянуть. Да и наверняка не потянет, - почти горячо сказал он. - Ведь, знаете, у нас там народ разный. Бывают и такие, что  одна морда чего стоит. Бандитская. Которой там самое место. Я со всякими могу жить, мне нипочём, я и сам в случае чего могу ответить, а вот Григорий… Мой косяк, вижу.
   -  Вы понимаете, как мать всё это восприняла и воспринимает, в каком положении сейчас находится?  - волнуясь, заговорил Игорь Иванович. - Собственно, и я… совершенно… Вы не подумайте, что мы вас осуждаем…
  - Да что ж  – дело и так ясное, - понимающе, согласился парень. -  Будем думать, будем думать. По правде сказать, ведь и мне обуза. Не было у бабы забот – завела порося. Как-то посочувствовал я ему. Вижу, парень мужиком хочет стать, а я такие дела очень одобряю. Это правильно. Но, конечно, не подумал, дурья башка, с кем связался.
    Сказав это, понял, что последние слова, наверное, не могли быть приятны отцу.
      - То есть я хотел  сказать, что он парень домашний, меня там засмеют ведь.
   «Опять не то брякнул, - вновь укорил себя. – Чего горожу? Хотя ведь правда – какой, на хрен, из него боец? Вернётся инвалидом – как родителям в глаза смотреть? На мне грех будет».
   - Нет-нет, вы совершенно правы. Вы не подумайте, я не из страха это говорю и  сыночка, как говорят, отмазываю, я совершенно искреннее,  - заговорил сбивчиво и скоро Игорь Иванович.
   Ему вдруг стало стыдно.
   -  Ну, то есть, если честно, из страха, -  признался он.  – И за сына, и за жену. Она не переживёт, если что случится.
   Подумал и добавил чуть слышно:
   - Да и я тоже.
  И опять заговорил скоро, будто лихорадило его:
   - Ведь если посмотреть на произошедшее объективно, то станет ясно, что это безрассудство. Сумасшествие. Да скажи кому такое -  решат,  по парню клиника плачет.
  - Ну, это вы зря,  - не согласился Сергей. -  По-моему, желание вполне нормальное. Просто он не подготовлен к такому делу. Ведь он и в армии не служил.
  - Нет-нет, - как-то виновато поспешил подтвердить Игорь Иванович, которого вся эта история выбила из колеи. -  Он студент. То есть был студентом… По состоянию здоровья…
   - Понятно, - согласился Сергей.
   Понятно ему было одно: москвичей по-любому  «отмазывают», а как – это уже не его дело. Для себя же решил: Григорий с ним завтра не поедет. Грех такой брать на себя не будет. Проблема   – как парню сказать об этом? Подумает, родители упросили, и ещё чего доброго сам сбежит. А куда такому без провожатого? Попасть в какую-нибудь историю – ведь это запросто. Получилось нехорошо, и он это чувствовал. Харчевал, ночевал  и такую свинью хозяевам подложил – сманил сына.
   Сначала он относился к этим людям, москвичам, как и многие провинциалы, неоднозначно.  Отношение это было смесью зависти и презрения, которые, может быть, даже не осознаются жителями провинции в достаточной мере. Столицу они воспринимают больше как некую идею, объединяющую страну без привязки к конкретным людям, и поэтому сначала Сергей не задумывался, хорошо ли он поступает, соблазняя ( вернее, не отговаривая ) Григория ехать с ним, но, познакомившись с его родителями, узнав их ближе, почувствовал несправедливость такого отношения. Получилось, он вторгся в  чужой мир, нарушив спокойствие людей, населяющих его. Чувство справедливости, которое он в силу сложившихся обстоятельств иногда старался подавить в себе, восстало в нём и заявило о своих правах. Конечно, нельзя представлять Григория совсем  несмышлёнышем, не способным отвечать за свои поступки, и всё-таки роль провокатора в этой истории была Сергею неприятна. Он также чувствовал, что огорчит своего столичного  друга отказом, но это надо было сделать. То единство, которое объединяет граждан страны как общая идея, оказалось и единством частным – тем, что заставляет увидеть в каждом человеке брата, отца, сына.
   Когда вернулись, Гриша сидел задумчивый и, кажется, расстроенный. Бросил взгляд на  Сергея, пытаясь догадаться, шла ли о нём речь на лестнице, так как был уверен, что отец поднимет  эту тему. Лицо товарища действительно показалось ему подозрительным, но странно, что сейчас это не вызвало раздражения. Ему было грустно.  Поначалу категорическое неприятие его решения, когда он объявил родителям, что уезжает, вызвало в нём возмущение, но теперь, когда он увидел, как это подействовало на мать, его охватило сомнение, имеет ли он нравственное право быть равнодушным к их горю. Помимо этого, он заметил, что и Сергей последние два дня  уже не с прежним энтузиазмом говорит о совместном отъезде. Причину такой перемены Григорию хотелось бы знать, так как это было очень важно для него. Вообще, внутренне чувство подсказывало ему, что решение, принятое им, было слишком поспешным, отчасти даже мальчишеским, в то время как само дело – сугубо  серьёзное. Мучил его и вопрос, не являются ли эти сомнения  следствием малодушия, что уже совсем было бы оскорбительно. Он исподволь следил за находившимися в комнате, пытаясь найти в их глазах подтверждение или опровержение своих  догадок.  Попытки эти были напрасны: отец, дядя Ваня и Сергей были настроены на продолжение прерванного разговора.
   - Вы говорили, что ваш сослуживец, или товарищ, Дед, никогда не использовал оружие, однако же носил автомат.  Наверное, тому были веские причины?
   - Почему никогда? – удивился Сергей словам Ивана Ильича. – Дед у нас одним из самых крутых мужиков был.  То есть он и есть крутой, но только уже в другом смысле. После одного случая.
   - В каком же смысле и после какого случая? – уважительным тоном подсказал Иван Ильич.
  Его очень занимал этот Дед, переменивший свою жизнь таким неординарным образом.
   - Он человека помиловал. Или, лучше сказать, признал в гаде человека. Я такого не принимаю. За то, что они делают с людьми, их надо спалить всех.
   Почувствовав, что его могут не так понять, пояснил: 
     -   Вы не думайте, что мы там звери, но если бы сами увидели оторванные детские ноги и руки, то, может быть, и сами озверели и уже мочили их без всякой жалости.
   Он  разволновался. Даже схватился было за сигареты, но сообразив, где находится, убрал пачку в карман.
   - Извините, - сказал он, взяв себя в руки,  - нервы. Дед – человек, его некоторые у нас за глаза странным считают, кое-кто даже подозревает, что у него крыша  поехала, а я нет. Дед здоровее всех нас. Гад пришёл его  убивать, а он помиловал его.  Никто бы не смог так. За это я Деда уважаю.
   - А как это случилось – расскажите? – спеша узнать, что произошло, настойчиво попросил Иван Ильич.
   Сергей вздохнул, как бы настраивая себя на повествование, и опять потрогал карман, в котором лежали сигареты.
    - Да вы курите – проветрим, - предложил Игорь Иванович.
    Сергей вопросительно посмотрел на Григория. Тот кивнул в знак подтверждения, встал и, взяв с подоконника пепельницу, подвинул её ближе к товарищу. Подошёл к балконному окну  и приоткрыл его.
   - Спасибо, - поблагодарил тот. – Буду знать, что курить можно. А то, когда знаешь, что нельзя, всегда хочется. Пока не буду.
   Он удобнее уселся на стуле и, уверившись, что все взгляды обращены на него, начал:
   - Было так, значит. Сидели в окопах и, как обычно, пускали друг другу ответки: они – нам, мы – им. Для порядка, чтобы не думали, что тут лохи сидят. Противник стреляет, ну и тебе вроде как надо отдарить. Курим, разговорчики окопные, смефуёчки ( Ирина ушла, и Сергей позволил себе смелые выражения ), друг к другу в окопы ходим бездельно, вроде как в гости, со скуки, ну и расслабились -  не заметили, что с той стороны стрельба прекратилась. Только когда всё произошло,  поняли, что они своих боялись зацепить. Вот укры и свалились к Деду в окоп. Будто с неба. Не знаю, сколько их всего было. Может, два, может, три, а может, и больше. Лично я двух видел, вот как вас сейчас. Спецназ,  потому что, во-первых, мужики, сразу видно,  во-вторых, на такое дело простых вэсэушников не пошлют. Деду повезло, что укр не сразу, видимо, разглядел его. Может, Дед в это время поссать отошёл, а тут видит – оппана,   непрошеного гостя послал Господь. Всё, думает Дед, трындец пришёл  да ещё такой глупый. Стал уже Богу молиться…
   Тут Сергей остановился и улыбнулся немного виноватой, но веселой и  хитроватой улыбкой, которой как бы говорил слушателям: вижу, что  чуток увлёкся «сочинительством», ну а как же без этого?
   Между тем продолжил:
   - Ну, не знаю, чего он там подумал, какие мысли у него в башке были в это время – главное, сообразил взять на мушку дорогого гостя и уже готов был, говорит, завалить его… Но не завалил. Почему – он мне после объяснил, когда в госпитале лежал. А я -  хорошо, что поспел. Слышу, что-то неладное происходит: крики, возня подозрительная, ну и бегом к Деду – чё там, думаю, за дела у него? А к тому времени уже и  второй хряк спрыгнул в окоп и шмальнул по нему, по Деду. Хорошо, бедро задел только, да и я тут вовремя   подоспел . Завалил гада, а то бы Деду каюк пришёл.  Хотел уже и этого завалить, да Дед вдруг возьми и закричи. Так страшно, что я оторопел от удивления.  «Не стреляй! -  орёт. – Серёжа, не стреляй!»  У меня будто сбой произошёл – ни хрена не пойму, а момент  упущен. Ещё смотрю, у бойца штаны мокрые. Какое уж тут стрелять - побрезговал. Руки на запястьях ему  связал, а он, гад, идти не может. Это я, значит, успел прошить ему ноги, а тогда и не понял, что выстрелил. Там палец сам на курок нажимает, он о твоём грешном организме заботится, а о душе только голова думает. Каждый должен заниматься своим делом: палец за курок отвечает, голова – за душу. Если это происходит, то боец воюет исправно, как мой дед говорит, дай Бог ему здоровья.
    Тут Сергей посчитал, что окончил первую часть своего повествования и потому имел право на сигарету. Пока он закуривал, Игорь Иванович вышел и вернулся с бутылкой коньяка.
   - Если нет возражений,  - предложил он и попросил сына: - Гриша, принеси, пожалуйста, стопки. И тогда  лимон, что ли. А уж  с ужином потом разберёмся, чтобы не отвлекаться.
   По глазам Сергея было видно, что он с  благосклонностью отнёсся к предложению хозяина. Гриша вернулся со стопками,  которые тут же были наполнены коньяком. Мужчины выпили. После такой процедуры рассказывать и слушать стало комфортнее.
   - Вот, теперь я стал навещать Деда, как он когда-то меня. Я говорил уже, что Дед слыл молчуном. Даже когда я сам в бинтах лежал, а он приходил ко мне ( его раньше выписали),  два раза приходил, особо разговоры не разговаривал. Так, спросит только: «Ты как?» - и всё. Посидит, посидит и уходит. А было видно, что ему всё что-то хотелось сказать, потому что он меня отличал от других, я это чувствовал. Когда ели, он даже следил, чтобы меня не обделяли. Чудно, ведь я сам за себя постоять могу. Но я чувствовал, что ему это надо.  Всегда после меня уже брал. Потом понял, что он меня считает вроде как за сына. Я к этому никак привыкнуть не мог, потому что за мною наверняка души числятся ( уж этого, в окопе, я однозначно завалил), а тут типа сын. Несправедливо. Незаслуженно, я бы сказал.
    Сергей задумался на минуту над своими словами и, кивнув головой ( дескать, всё правильно, так оно и есть), затянулся сигаретой и продолжил:
   - Вот, стал я навещать его. Беспокоился, как он там. Рана только сначала казалась пустяковой, да, в общем, так оно и было, но у него типа заражения началось. Может, попало что-то, может, потому, что у стариков не так быстро всё это заживает. Раз пришёл, а он не узнаёт меня, температура, бредит. Уже думал, каюк ему настал. Как-то даже обидно стало: ведь его могли тогда ещё завалить, а я вроде как спас – и получается, только зря себя подставлял. А рядом, в той же палате, этот лежал, с ногами. Я на него смотреть не мог. Сволочи, думал, Дед концы отдаёт, а вас тут лечи. Вы зачем сюда пришли, кто вас звал? Сидели бы у себя и молились своему Бандере –  чё припёрлись? Вернись всё назад, завалил бы гада - и Деда слушать не стал. Пришёл к своим злой, как чёрт. «Ты чего такой?» - спрашивают. «Дед, - говорю, - концы отдаёт».
   - Но, - вздохнул он, как бы повеселев, - Дед выкарабкался. Прихожу – он лежит, глаза открыты, и в них мысль наблюдается. Меня увидел – улыбается, что с ним редко бывало. Радостный такой, что жив. Потом понял, что ошибся: обрадовался он, что меня невредимым увидел. Вот странный человек: у смерти в гостях, почитай, побывал, а о другом беспокоится! Да мало этого – он, рассказали, как только  людей стал узнавать, первое, что спросил: «Как там Тарас? Что с ногами у него?» Блин! Ну о чём человек думает!   Хотя, если честно, после этого я и сам к этому говнюку, Тарасу, отношение своё переменил. И не только из-за Деда, из уважения к нему, а как-то само собой это сделалось. Мне даже стало казаться, что злился я на него больше оттого, что  по моей милости он на койке оказался.
   - Я думаю, - вмешался Иван Ильич, - человек в таких ситуациях может испытывать двойственное чувство: с одной стороны, из-за вас  он оказался в госпитале, а с другой – вы же и спасли его. 
   - Может быть, - согласился Сергей, поерошив свои короткие светлые волосы и энергично почесав брови. – Я так глубоко в это дело не залазил. Вижу только, что уже не держу на него зла. Да и как держать, если человек лежит – бери его голыми руками. Даже спросил: «Ну как, Тарасевич, ноги-то твои  сберегут?» - «Врач обещал». И действительно, у меня после этих слов его будто отлегло что-то, будто веселее стало жить. Я даже пошутил: «Ну вот вылечишься - возвращайся к своей мамке, женухе или девахе, если есть у тебя, и к нам больше не лезь. Лучше горилку пей, а дело это брось. Здесь русские люди живут, и не хера вам здесь делать». – «Лучше бы к нам с горилкой пришёл, а он, чудак, с автоматом», -  смеются мужики. Знать, тоже зла не держат. Уже всю эту историю знают и ещё  сами прибавляют, черти, чего и не было. Дед там у них в большом почёте по этому делу проходил.  Лежит и знай себе  улыбается. «Да он сам русский, - говорит про Тараса. – А вы его в бандеровцы записали». «У него и брат – Иван, - заметил кто-то из бойцов ( уже, видать, всё у него выспросили не хуже следаков ) – самое что ни на есть русское имя».  Чудно всё это, если поразмыслишь: русский на русского пошёл. Мы что, белые или красные, что ли, чего нам делить? Ведь всё одно – чумазые.
   На минуту Сергей прервался, чтобы допить коньяк, остававшийся в стопке. Оказавшись среди людей не своего круга, он старался проявлять деликатность – пил не спеша, с достоинством. Игорь Иванович, казалось, только и ждал того -  сразу наполнил всем по второму разу.
   - Вот, - продолжил Сергей, - я сказал, что заметил, что Дед стал какой-то не такой:  улыбается, не боясь, что я замечу это, и даже разоткровенничался. Только не в этот раз, а когда я  во второй раз пришёл при первой возможности. Я по глазам его увидел, что он в волнении находится. Да, кстати,  звал он меня не как все в батальоне – Серёгой, Серым, Алтайцем ( это позывной мой ), а обычно, как меня дома кличут – Серёжей. Очень мне чудно было слышать опять такое своё имя, потому что отвык. «Вот, - говорит, - Серёжа, у меня там дети остались, только они не знают, что я здесь». – «Не сказали никому, что ли, не хотели, чтобы волновались за вас?» - спрашиваю. А я его на «вы» всегда называл – у нас так принято родителей величать, у меня ведь деды - староверы, оттого и  почитание. Хотя сейчас всё уже не так – и  матом ругаются, сквернословят по-чёрному, а некоторые и вино пьют.
    Тут он метнул взгляд на свою стопку, в которой был коньяк, и  смущенно крякнул.
   -  Ну ладно, опять отвлёкся. «Нет, - говорит, - Серёжа, некому мне говорить было». – «Все живы-здоровы?» - спрашиваю на всякий случай, а то мало ли. «Живы-здоровы, слава Богу, - так печально говорит, - а я вроде как мёртвый для них». – «Это как же так?» - «А вот так, - говорит,  - жили, жили, а потом каждый по себе стал жить». Я не понял сначала, как такое может быть. У меня,  например, родитель – ну да, нечасто я о нём вспоминаю, а уж заботиться чтобы, так и вообще мысли такой нет – сам ещё бегает и пашет, как лось, дай Бог ему здоровья, но чтобы год весточки не прислать, не побеспокоиться, живёт ли, болеет – такого не водится даже за мной, оторвышем. Как мать-отца не помнить? «Может, - говорю, - редко напоминают о  себе, не знают, что вы здесь? А вообще, это обычно, что взрослые дети о родителях мало пекутся, особенно если они  в силе. Я и сам редко вспоминаю». Это я чтобы как-то утешить его, потому что вижу, не в настроении он. Хандра будто нашла, а это для бойца беда.   Но, с другой стороны, чувствую, тут что-то действительно  мутное: отец на войне, а родня не в курсе. Нет, если знают и им по барабану – это вообще кранты, но я думаю, они просто не знали. «Это,  - говорит, - Серёжа, меня Господь, видно, наказал за что-то».  «А чем же, - спрашиваю, - вы не угодили Ему, за что такая немилость?» - «Чем-то, наверное, не угодил,  - говорит. - Каждый человек грешен, и я такой же. Грустно только мне, что у других отцов, самых никудышных, детки всегда рядом. Хоть и ругают таких родителей, а рядом. А тут и ругать некому». Рассказал, что очень по сыну скучает и боится за него. Сыну  уже давно под сороковник, а он о  нём, как о малом, печётся. «Так что же, - говорю, -  неужели на пустом месте разошлись – разве бывает такое?»  Ну, он тогда рассказывает мне: «Был такой случай, который у меня до сих пор перед глазами стоит, будто только вот случилось. Сын ещё тогда лет шести был. Поругался я с  женой из-за чего-то ( молодые часто по пустякам ругаются ), хожу злой, недовольный всем, её до слёз довёл, а он на улице с соседскими ребятишками играл  ( на даче это было) и, наверное, сцену этой безобразной ругани видел. Подошёл я к ним, сел ( они за столом всей ватагой сидели). Ну как, спрашиваю, чем занимаетесь тут? Спросил, а сам  ответа не жду, так как весь ещё  в состоянии конфликта нахожусь. Посмотрел на сына - вижу, он молчит и смотрит на меня так хмуро, не как всегда, даже враждебно будто. Молчит, и вдруг, слышу,  говорит: «Сука». Тихо так, еле слышно. «Что?» - переспрашиваю, оторопев. Так же тихо ( у меня голос пропал от неожиданности). Он опять повторил. Опять еле слышно.  Я не выдержал - схватил его за шиворот и заорал: «Что-о?!» Не помня себя, не соображая, что делаю и для чего, рванул вверх, как былинку, выдернул из-за стола и потащил в дом. «Что ты сказал?!» - кричу и понимаю, что случилось что-то ужасное, чего я никак не мог ожидать, потому что с сыном у меня были такие отношения, что я, хоть и не верю, часто Бога благодарил  за посланное мне счастье. И вдруг это счастье разрушилось в одночасье. Я сам испугался того, что произошло. Ору и не знаю,  что теперь делать, как теперь жить. Посмотрел ему в глаза – и мне совсем плохо стало:  увидел там страх, такой страх, который бывает у людей при встрече с чужаком. И тут я понял, что пропал. Руки у меня трясутся, слёзы льются из глаз и только твержу: «Что ты? Что ты? Я ведь твой папа, я люблю тебя, я тебя больше жизни люблю!» Мне потом жена сказала, что я не так понял его, не расслышал, будто бы он сказал:  «Злюка». И действительно, ведь он это произнёс так тихо, что из всех, кто там сидел, лишь один я и услышал, но меня до сих пор мучит это вопрос, и до сих пор я не могу ответить себе, я ли ошибся или это на самом деле так было. Но главное – его глаза, в которых был страх, причиной которого был я, отец, самое близкое существо, защита его. Сын уже большой, четыре десятка почти прожил, а мне всё кажется, он помнит этот случай – помнит, что на него не отец - зверь набросился. Как я сожалел, сколько мучился, что нельзя вытереть из памяти этот случай. Из его памяти – не моей, потому что из своей я сам не хочу».  Дед помолчал, а потом сказал: «Гордость не даёт мне жить, знаю,  что неправ, а не отпускает. Как вспомнишь, что всю душу в них вложил, себя забывал, а вышло так, как вышло: забыли меня».   - «А вы сами, - говорю, - сделайте шаг». - «Не могу, ведь они не обижены на меня – это ещё понять можно. Обижаются – значит, родным считают. Они просто забыли меня». - «Не звонят, что ли?» - «Понимаешь, даже если и звонят. Они меня как отца забыли, просто есть человек с фамилией и именем    –  юридический родственник, а они мне дети не юридически, это жизнь моя, без этого жить не стоит». -  «Так вы сами всё-таки позвоните».  Вот чудак, думаю: сам же и мучается. «Я боюсь, - говорит, - если сделаю так, совсем расстроюсь. Ведь они это как обычное воспримут. Они, может, даже и не знают, что я всё это думаю, не догадываются, что так думать можно. Слушай, Серёжа, говорю тебе, помни отца и мать своих, так, кажется, говорится у вас, у верующих». – «А почему вы думаете, что я верующий». – «На войне все верующие».  – «Ну так и вы тоже».  – «Я – нет, меня гордость сгубила. Если война закончится, не знаю, что делать буду. Я здесь нужность свою чувствую. От меня люди помощи ждут, а там от меня ничего не ждут, никому моя помощь не нужна». – «А вы верить пробовали?» - «Нет, Серёжа, прежде надо гордость свою одолеть, гордыню, без этого веры не может быть». 
   - А я думаю, - обратился рассказчик к Ивану Ильичу, почувствовав в нём самого благодарного слушателя, - раз он говорит так -  значит, верит.
   Иван Ильич кивнул, согласившись. Он очень внимательно слушал Сергея и  был сильно взволнован.
  - Хотя, - продолжал, как бы доказывая себе, Сергей, - разве мы достойны веры, если на каждом такие грехи? Я детей убитых видел – грех того, кто стрелял, не думая, что так случится, я стрелял – может, тоже кого-то убил -  значит, мой грех. Всё равно. Хоть ты детей защищаешь – убивать всё равно грех.
   Он остановился, сообразив, что несколько ушёл в сторону, и продолжил:
   -  Дед рассказал, что произошло в тот день в окопе.  Буквально за несколько секунд  до появления «гостей» решил он сходить к соседям за чем-то. Кажется, за табаком. Собственно, он ещё из окопа не выбрался, лишь одной ногой в траншею вступил, пригнулся, поэтому его, наверное,  укроп и  не заметил. Дед, молодец, среагировал чётко: сорвал автомат с плеча и уже хотел шмальнуть по нему. Рассказывает: «Смотрю, он замешкался – шарит рукой, то ли отцепить что-то хочет, то ли освободиться. Автомат, на моё счастье, одной рукой держит,  дёргается в горячке. Ну и я как в горячке: ведь ещё чуть – и конец мне пришёл бы. Ах ты, гадёныш, думаю, и уже затвор передёрнул. Ещё бы секунда…»  А в эту самую секунду  Дед посмотрел в глаза бойцу, и его, как он сам говорит, «будто прошибло до  самого сердца».   Будто даже голос услышал: «Не смей!» Оказывается, увидел он в глазах этих страх, который никак не может забыть столько лет. Это всё равно, говорит, если бы я в своего сына выстрелил. Сколько лежу здесь, говорит, всё время, хоть и не верю в Бога, благодарю, что уберёг  меня: если бы я тогда выстрелил, говорит,  тут же и стал бы мертвецом, потому что жить такому человеку незачем. Я в себя бы выстрелил, Серёжа. Сказал ещё, что сильно за меня переживал и очень был рад, когда узнал, что этот хрен, Тарас, жив-здоров и даже чай с булкой пьёт.
   Последнее замечание, про чай с булкой, Сергей от себя прибавил. Слушатели уже почувствовали в нём весёлого человека, и им даже нравилось, как он матерится -   незло и, как они считали, к месту.
   - Вот такая история про нашего Деда. Он у нас смельчаком считается и ни хрена не боится даже при плотном огне. Хорониться, конечно, хоронится, как все, но в нём страха не чувствуется. Гадали, почему  так? А я соображаю, он умереть не боится, и всё из-за неладов в семье. Дед нас за свою семью считает, а ведь это не дело, должна  кровная семья быть у каждого человека. Вот меня опекает, хотя, по чесноку, я бы должен заботиться о нём, потому как – пожилой и в возрасте. После всех этих дел он мне вроде как за второго отца теперь. Я не против. А ему, конечно, не позавидуешь. Ни разу после этого не видел я, чтобы он стрелял. Спросил, зачем  оружие носит, если стрелять не собирается? Ну да, уже говорил об этом. Такой человек. С одной стороны,  получается, уже не боец, а мишень для врага, а с другой, я наш батальон без него уже не представляю: если Дед в строю – значит всё путём в батальоне.
    Слушали Сергея очень внимательно, особенно Иван Ильич.  Гриша молчал. Сначала он не без основания подозревал, что отец специально будет наводить рассказчика на темы, имеющие отношения к его решению, но  этого не произошло. Наоборот, он видел неприкрытый интерес отца и дяди Ивана к его новому товарищу. И тот уже не чувствовал неловкости, оказавшись впервые в  компании. Это были серьезные, взрослые люди, очень, по его мнению, образованные и культурные, поэтому он и сам старался держаться «прилично».   Видно было, что  ему льстило их  внимание и он не ждал какого-либо подвоха, оценил их тактичность ( ему ни разу не указали на преувеличения, которыми нередко грешат подобные рассказы ), увидел, что слушателей интересуют не  только события, но и его отношение к этим событиям.
   Григорий  не пил и всё время находился в напряжённом состоянии, так как подозревал, что в этот вечер  должно определиться главное -  едет  он с товарищем или остаётся дома. И не ошибся. Сергей, выпив на этот раз весь коньяк, поставил стопку на стол и,  будто решившись на что-то, хлопнул себя по коленям.
    - Вот что я хочу сказать, - объявил он, обведя всех глазами и остановившись на Григории. - Не надо тебе, Гриха, ехать со мной.            
       Гриша вздрогнул, лицо его покрылось краской. Нечто подобное он ожидал услышать и теперь не знал, что отвечать. Он уже и до этого представил себе, каким легкомысленным  покажется этим людям, делающим своё мужское дело в незнакомой ему стороне, и вся несерьезность его желания – желания капризного столичного юноши - стала очевидной для него. Он молчал. Сергей вздохнул, готовя себя к нелегкому, но необходимому объяснению.
  - Ты, Гриша, пойми, там не совсем всё так, как рассказывают.
  - Я не знаю, я никого не слушал, - тихо проговорил Григорий.
 - Ну что я рассказывал тебе. Это не экскурсия.
- Я и не думал так.
- Не знаю, как объяснить тебе толково… - пробовал подобрать нужные слова Сергей. – Это моя вина, что сразу не растолковал. В незнакомом городе всегда стараешься сойтись с кем-нибудь, ну и, бывает, наврёшь чуток.
   - Что же ты мне врал? – не глядя ни на кого, всё так же тихо спросил Гриша.
   - Не врал, но… вижу, ты… веришь всему, ну и стал выпендриваться. Среди нас, окопников, это бывает.
  - Я не заметил, что ты «выпендривался». Ты на хвастуна не похож. Ты прямо скажи, берёшь меня или передумал? – рассердился Григорий то ли на себя, то ли на товарища.
   Сергей,  оказавшись в щекотливом положении, был недоволен собой:  задним умом все крепки, а теперь вот выкручивайся.   Ну куда Григорий  поедет такой, что там делать будет? Да и причина, насколько он  понимал,  несерьезная  – девчонка. У него тоже есть девушка – Люба Веретенникова, ждёт его, но не из-за неё же он пошёл, а так – потянуло, как когда-то потянуло его прадедов в желанную землю – Беловодье, где человек может жить праведно. Теперь же, повидав многое, как никто другой он знает, что земля эта лишь в сознании человека существует и крепкий человек сам определяет, как жить ему. 
  - Ты хочешь сказать, что я обузой вам буду, что тебя  только в неловкое положение поставлю? –  спросил Григорий. – Ты честно говори.
  Сергей сжал губы и почесал голову. Вид его говорил, что слова товарища недалёки от истины.
   - Ладно, - сказал Гриша, - не оправдывайся. Я сам виноват. Навязался тебе на шею…
  - Да не-ет… - попытался  не согласиться с ним Сергей, но голос его не убедил того. 
   - Глупо всё вышло.
   Когда они остались одни в комнате, между ними произошёл такой разговор. Говорил Сергей:
  - Ты вот что, Гриш, давай договоримся так. Завтра проводишь меня, я с твоими родителями по-человечески попрощаюсь, а тебе обещаю: понадобится помощь – обращусь. Я не болтаю – не думай. Серьёзно. Поэтому ты давай - время не теряй, готовься. Чтобы не с бухты барахты, как сейчас, а по-взрослому. Если пробьёт час, не будешь готов – значит, всё это блажь твоя была.  Это проверка тебе будет. Если ты думаешь, меня твои родные науськали – обидишь. У меня своё мнение. А родители твои мне понравились – врать не буду. И я их уважаю. Мать и отец – это тебе не хухры-мухры.  Видел, как они офуели, когда ты объявил, что на войну собираешься. Я честно говорю – от души: делать тебе там не хера.  Ну какой ты, к лешему, боец? Да меня и братаны осудят. Кого, скажут, привёз, у нас нянек тут нет. Извините за грубость. Не обижайся.
   - Понял, - глухо проговорил Гриша. – Я не обижаюсь.
   Конечно,  обижался, хотя и понимал, что не имеет на это право.
  - Мой грех – настроил тебя, а сам ведь, если по чесноку, не верил. В чужом городе надо выживать, вот я и стал тебе подпевать. Каюсь. Не надо уезжать, у тебя здесь родители, мы уж как-нибудь без тебя там разберёмся. Мне – можно: вся моя родня   – там. Мы сроднились в окопах – все: и хорошие, и плохие. Мы там все грешные. Праведников нет, а ты, Гриша, скорее на праведника тянешь. Нам таких не надо, ты только помешать можешь. На войне праведникам не место. Вы всё дело можете завалить, и от этого ещё хуже будет – больше людей погибнет. Мы меньшими смертями обойдёмся, на себя весь грех возьмём. Но я обещаю тебе, не подумай, что обманываю: если понадобишься – призову. Даю слово. Если пробьёт час обратиться к праведникам. Тогда и ты на себя грех возьмёшь, если уже надежды не останется никакой.
   Сказав это, Сергей подытожил:
   -  А сейчас - спасибо за хлеб-соль, приведётся – ещё свидимся.
  Помолчал немного и добавил как бы про себя:
   - Знай: если приведётся – значит, мы проиграли.
     И, всё ещё не чувствуя, что слова его звучат убедительно,  предложил:
    - Если согласен - дай слово, что на тебя можно будет положиться. Если дашь – помни.
  - Даю, - серьёзно глядя в глаза товарищу, сказал Григорий.
  - Нет, ты не мне давай, а себе. Слабаку нарушить  слово -  плёвое дело. Я здесь, а завтра меня, может, и не будет, ты себе дай слово и сдержи. Себе слово дать только сильный может.
  - Даю, - еле слышно повторил Григорий.    
   В глазах его была решимость.
                20.
                НАДО ЧАЩЕ ОБЩАТЬСЯ.
   Иван Ильич, простившись с Игорем Ивановичем, уехал. Сергей лёг на тахту, любезно предоставленную хозяином комнаты, и мгновенно заснул. Григорию же не спалось. Он встал, стараясь не скрипеть раскладушкой, и вышел, прикрыв за собой дверь. В тёмном коридоре увидел полоску света под дверью кабинета отца и тихонько постучался к нему.
   - Да? – послышался голос. – Ирина? Гриша?
   - Это я, пап, - сказал Григорий, входя. – Не спится.
   - Садись, милый, посиди со мной. Мы редко с тобой разговариваем последнее время, это нехорошо.
   - Я знаю, папа.
    Игорь Иванович свернул окно на мониторе, желая этим показать, что готов к общению.
   - Пап, простите меня с мамой, я поступил, наверное, жестоко. Надо было как-нибудь по-другому.
   Голос Григория свидетельствовал о том, что он искренне переживает, и отцу стало жалко сына. Успокаивая его, он поспешил ответить:
   - Всё хорошо, Гриша. Это обычное дело.
  - Ты правда так думаешь?
  - Конечно. Вся жизнь родителей состоит из страхов за вас. Обоснованных или нет – это другой вопрос, но страхи эти никогда не оставят их. Ты это тоже должен понимать и не судить слишком строго. Не может быть родительского счастья без счастья их детей.
   - Я не сужу, пап. Я знаю, как вы нас любите.
   - Ну вот и хорошо. И довольно об этом. Давай поговорим о чем-нибудь другом.
   Гриша видел, что отцу трудно даётся этот разговор: для них с матерью его намерение уехать действительно было шоком, от которого они, наверное, ещё нескоро оправятся,  и, чтобы уйти от неудобной темы, спросил:
  -  Пап, скажи, ну какие югранцы странные. Требуют то, что им никогда не принадлежало.
   Прежде чем лечь спать, они обсуждали этот вопрос с Сергеем.
  - Ничего странного, мой милый. Представь себя на их месте.
  - Значит, они правы?
   Чувствуя свою вину перед родителями, Гриша сейчас был готов верить отцу, даже если до этого имел своё мнение, противоположное.
  - Правы не правы, но они в своём праве, извини за плохой каламбур. Рассуди сам: отбери у тебя то, что ты считаешь своим,  – и ты так же будешь негодовать. Им приходится расплачиваться за глупость своих политиков. Надо быть слишком недальновидными, чтобы шантажировать такую страну, как Россия.
   - Так значит, мы не правы?
  - Почему же? Россия права как никто в этой ситуации.
    Гриша посмотрел на отца с недоумением.
   - Пойми, мой мальчик,  - сказал тот мягким голосом, довольный тем,  что  сын спрашивает у него совета, -  в международной политике нет безусловной справедливости. Есть целесообразность, подкрепленная возможностями государства. Целесообразность диктует послать на Фолкленды военные корабли -   и рейтинг премьер-министра растёт. Вот тебе и вся справедливость. Целесообразность требует устроить бойню в центре Европы –  в воздух поднимаются самолёты, и «имеющие право» бомбят Белград. Это реальность, и её надо принять как данность. Ну на кой чёрт Президенту натовские корабли в городе русской славы? Вот проблема Полуострова и решается таким образом – может быть, и не столь справедливым с точки зрения международного права, но целесообразным. Не сделай он этого – история не простила бы ему. А так он взял на себя всё бремя ответственности.
   - Так ведь за это народ теперь расплачивается, - попытался возразить Гриша, приводя не раз слышанное от Алексея.
   - Ну уж так прямо и расплачивается. Лишних двести граммов колбасы не получится съесть. Наши предки  и не такое переживали.
   Григорий задумался. Затем спросил:
    -  Пап, а как ты думаешь, у нас когда-нибудь будет так, как в других странах, в Европе, например?
  - Это как «так»?
 - Ну, вот хотя бы больший достаток, порядок, равенство перед законом, - сказал Гриша первое, что пришло в голову.
 - Равенство перед законом... – повторил Игорь Иванович, и по его глазам было видно, что он улыбается. -  Ты ещё скажи, принцип разделения властей. Отвечу коротко, без лишних объяснений: не будет.
  - А как же,  ведь многие люди надеются на лучшее.
  - Надеяться в России на «лучшее», как ты выразился, могут только лентяи. Остальные, по-моему,  просто лукавят.
  - Почему же?
   Григорий, зная, что отец любит оригинальничать, уже и не ждал от него серьёзного ответа, но ему  было приятно сидеть и разговаривать с ним. Когда-то они часто так беседовали, и сейчас он сожалел, что это время ушло.
   - Россия пребывает в состоянии  раскола  ещё с 17 века. Это её судьба. «Лучшее» для России - это избежание худшего.
   - Пап, а разве такие мысли не могут убить надежду?
   Отец чувствовал настроение сына и радовался, что тот говорит с ним.
  - Но мы ведь живём, - сказал он, - и до нас жили, и жили те, кто жил до них. И после нас будут жить, так что не переживай, мой милый. А недовольство, в том числе собой  –  неотъемлемая черта нашего характера. Всё дело в противоречиях. Русский человек соткан из противоречий. Убери их – и нет русского человека. Вся наша литература построена на бунтах и расколах. Герои по черте ходят: переступишь – погибнешь, а не переступишь -  подлецом на всю жизнь останешься. Благополучно и счастливо в обывательском понимании могут жить лишь   недалёкие, или «узкоколейные», как выражается тётя Марина, а так как «сузить» русского человека нет никакой возможности, то и обывательское счастье ему заказано.
   - Пап,  это всё толстоевщина, как говорит Алексей, -  мягко не согласился Григорий, принимая «весёлый» тон отца. – Я никакой широты в нас не вижу, просто люди хотят жить чуточку лучше и чтобы справедливости было  чуточку больше.
   - И то правда, измельчали, - согласился Игорь Иванович. -  А может, и всегда такими были. Всё литераторы выдумали. Но согласись,  выдумка красивая. Главное, Гриша, не обстоятельства, а что сам человек из себя представляет. Не колбасное благополучие нам в помощь, а благополучие души. Человек не бочка для переработки продукции общепита, извини, в навоз, человек  - нечто более загадочное. Вот, опутали себя  ложными представлениями и находим в этом успокоение.
  Григорий хотел спросить и сомневался. Всё-таки спросил:
   - Пап, а честь, верность – тоже ложные представления, если человек загадка?
   Игорь Иванович внимательно посмотрел на него и, оставив иронический тон, ответил серьёзно:
   -  Это уже каждый сам решает, ложное или нет.
   - Я думаю, нет, не ложное, - будто споря с кем-то, сказал Гриша.
   - Что ж,  я рад за тебя. Помнишь слова Николки Турбина?
   - Помню, пап. Без чести нельзя жить на свете.
  - Вот и помни, милый, хотя живут, и ещё как живут. А ты помни – вот всё то единственно правильное, что я могу тебе сказать, хотя вряд ли имею на это право.
   При последних словах лицо Игоря Ивановича стало грустным. Но только на минуту, и уже прежняя улыбка играла на его губах.
   - Хе-хе, честным людям нелегко жить, а мы вот живём, рассуждаем, врём друг другу, потом виним в своих ошибках обстоятельства. Что ж, хотя бы в этом честно признаёмся себе.
  - Пап, никак не пойму, когда ты говоришь серьёзно, а когда шутишь, - сказал Григорий, тем не менее с любовью глядя на отца.
    Он был в настроении. Это не ушло от внимания Игоря Ивановича. 
   - Вообще, милый, - сказал он,  расчувствовавшись под этим взглядом,  - скажу тебе, возвращаясь к разговору о счастье. Твои бабушка и дедушка любили друг друга и поэтому были счастливы, хотя прожили непростую жизнь. 
   - Я знаю, папа.
   Тот колебался, но, видимо, особая теплота разговора с сыном так подействовала на него, что он не мог не прибавить к сказанному:
   - Вот и сегодня: ещё утром мы с мамой были несчастны, а теперь, когда ты пришёл ко мне, я чувствую себя самым счастливым отцом  на земле.
   У него неожиданно зачесался глаз. Гриша смутился и сделал вид, что не заметил этого.
   - Что ж, - сказал Игорь Иванович поспешно, - завтра вставать.
        Было уже поздно. Следовало  выспаться перед проводами.

     На следующий день Сергей тепло попрощался с родителями Григория, которые чувствовали неловкость оттого, что их расположение куплено несостоявшимся отъездом сына. Будучи человеком неглупым, он понимал это и не осуждал их.   Все родители таковы, и судить их за любовь к своим детям было бы несправедливо, даже если они в чём-то и ошибаются. Ведь их сына чуть не увезли на войну.  Сергей видел, что отец и мать товарища  действительно относятся к нему по-доброму, хотя и перебарщивают в выражении своих чувств, что присуще атмосфере прощания.  Не без гордости он думал и о том, что  Иван Ильич и его друзья  чему-то, может быть, научились  у него, узнали то, о чём раньше не догадывались несмотря на жизненный опыт и разницу в возрасте. Такие умные, образованные люди слушали его с неподдельным интересом  и, кажется, испытывали к нему уважение.  Полезное для себя извлёк и Сергей. До этого у него было стереотипное представление о москвичах, выработанное ещё в армии. Москвичи там вели себя обособленно, но это не было похоже на обособленность землячеств, члены которых  всегда готовы прийти друг другу на помощь. Москвичи были аморфны,  не сбивались в группы и   даже внешне отличались от остальных: кожа у них была белая, почти прозрачная,  и, казалось, кровь под ней текла другого цвета. Они были более образованными, чем ребята из других регионов, и не такими грубыми в общении, но искренней  симпатии почему-то ни у кого не вызывали. Уважение  к ним было, но оно мешалось с презрением. Интересно, что перед  дембелем, когда все делились своими адресами, приглашая друг друга в гости, москвичи, переживавшие конец службы с такой же радостью, свои адреса никому не давали. Теперь же, побывав в семье Григория, Сергей понял, что некоторые стереотипы при столкновении с жизнью могут оказаться ложными.
  На вокзале его ждали двое товарищей, которые  мало чем отличались от других отъезжающих. Здесь эти  люди, лишённые столичного лоска, смотрелись органично и чувствовали себя в своей среде. Один из них, помоложе, был, кажется, из Подмосковья, второй – сибиряк, омич...
  Прощаясь с Григорием и беря с него слово оказать поддержку действием, если того потребуют обстоятельства, Сергей, конечно же,  не придавал серьёзного значения своим словам, утешительный пафос которых объяснялся всё той же атмосферой прощания.  Он и предполагать не мог, как ошибался. Обратиться к Григорию ему действительно пришлось: обстоятельства тому способствовали.



   
                21.
                «ЗАВТРА!»
     Если руководитель страны, каким бы дельным и успешным он ни был, находится у власти долгое время, он начинает вызывать в народе   чувство усталости, которое  может перерасти в недовольство.  Чтобы вернуть  расположение к себе,  такой руководитель должен время от времени совершать деяния, равные по масштабу историческим.  Для Президента это были сравнительно успешная борьба с терроризмом, замирение Чечни, приращение страны Полуостровом и возвращение России на мировую арену в качестве суверенного государства.  Очевидно, что такие деяния  бесконечно совершаться  не могут  и потому остальные достижения   ( а таковые, безусловно, были) принимаются уже как данность. Снижение  жизненного уровня населения, вызванное ошибками правительства  и  санкционной политикой Запада,  возврат к эпохе холодной войны,  жёсткое подавление оппозиции лишь подогревали недовольство властью и её первым лицом.  Подобные настроения не могли не использовать профессиональные политики.  Злобой дня  стала компания за освобождение  из «застенков режима» оппозиционера Лисицына, которого ( в этом противники Кремля не сомневались) пытались отравить боевым отравляющим веществом, окрещённым  на Западе «Косячком».  К счастью для атакуемой со всех сторон власти, оппозиционер, несмотря на сверхъестественную боевую мощь напитка, чудесным образом выжил и даже выглядел не в пример лучше прежнего. Находясь на излечении в клинике одной из стран Северной Европы, куда его доставили по настоянию прогрессивной общественности, он видимо раздался в лице, что не могло укрыться от глаз имевших скептический взгляд на  историю с отравлением.  Ему бы и дальше оставаться в Европах, но Лисицын, начитавшись и наслушавшись всего, что писалось и шумело вокруг его имени, видимо, переоценил  любовь к нему российского народа и принял опрометчивое  решение вернуться в отечество.   Тут-то  и выяснилось, что сетевое пространство  может  доставить неприятности не только власти, но, к сожалению, и самим революционерам. В первом случае оно способствует быстрой мобилизации противников режима, поднятию авторитета  их вожаков до высот недосягаемых, во втором –  сети могут вызвать у возносимых  чувство неоправданной и потому губительной эйфории.
     Сойдя с трапа самолета, Леонид, к удивлению своему, не увидел на взлётном поле броневика, с которого готовился было выступить перед сторонниками с речью, по силе воздействия на умы не уступавшей знаменитым тезисам идейного предшественника. Вместо этого, он был тут же арестован, препровождён в заранее уготовленное для него место, а на следующий день доставлен в суд в качестве обвиняемого по «сфабрикованному» делу о мошенничестве в крупном размере.  За этим делом, кстати не вызвавшем у общественности лишних вопросов  ( какой же умный и оборотистый человек в России хоть раз в жизни чего-нибудь да  не сопрёт?),  заслушалось дело о клевете на ветерана ВОВ, которого Лисицын косвенно  обвинил в предательстве, назвав  «продажным пособником режима». Второе дело было гражданским, без последствий, связанных с лишением свободы, тем не менее оно вызвало  справедливое негодование у части российского общества, не приемлющего такого отношения к ветеранам, даже если эти ветераны в силу возраста не всегда могли трезво осознавать свои действия и руководить своими поступками. Лисицына подвела  непростительная самоуверенность. Поддавшись эмоциям, он перешёл черту, и власть не преминула этим воспользоваться. 
      
   - Соня, ну что ты так переживаешь? – увещевал Алексей девушку.
   Соня находилась в беспокойном, лихорадочном состоянии в связи с последними событиями, связанными с их товарищем по борьбе, Лисицыным. Шёл десятый день голодовки, и она была возмущена  «преступным» равнодушием властей.
   - Как можно допустить такое, Алёша! Какая подлость. Ну ведь в Кремле тоже сидят люди – откуда такая бесчеловечность? 
    Алексей был поставлен в трудное положение: как-то надо было  объяснить этой девушке, что нельзя напрямую верить заявлениям, которые подчас делаются политиками. Леонид совсем не тот человек, который желает вреда своему здоровью. Обещать – не значит жениться. Ну как такое скажешь ей?
      - Соня, ты пойми, Лиса не такой простачок, чтобы помирать за светлое будущее сетевых хомячков. Скажу больше, он и ради нас с тобой вряд ли откажется от чая.
   - Какого чая?
  - Ну, у Достоевского есть такой герой, подпольный человек. Говорит, миру развалиться или мне чай пить? Чай пить, отвечает.
   Соня поморщилась, как от боли.
   - Какой цинизм! Ты наговариваешь на  него. Лёня - честный, искренний человек, я его слушала на митинге. Пусть он не всегда прав и ошибается, но так поступать с ним – подло.
   -  Гм… кхе… - прокашлялся Алексей. – Честный-то, честный, но ты, Соня, не слишком всё-таки переживай. А то, что мы пишем тут ( они готовили воззвание), - правильно пишем, и надо ещё более яркими красками рисовать его бедственное положение. Оно катастрофическое. Человек может в любую минуту умереть.
   Он решил, что так будет лучше. 
  - Так я и говорю про то, - горячилась девушка, - а ты сомневаешься в его искренности. Это нехорошо, Алёша. Политику надо делать чистыми руками. Если мы ставим перед собой такие цели. Я так думаю. Разве я не права?
  -  Конечно, права. Только я говорю  – не переживай ты так. Мне на тебя смотреть равнодушно нельзя –  испереживалась вся. Бери пример с Хорьковой – вот девчонка. Она далеко пойдёт, поверь мне.
   Алексей имел в виду нового  юриста фонда – Нину Хорькову, которая оказалась на редкость смышлёной девушкой. Они с Алексеем сразу поняли друг друга.  Ему нужен был пробивной человек, который взял бы на себя часть работы и тем более не стал  грузить его «предрассудками», а она, девушка из провинции, надеялась за счет сотрудничества с ним  выбиться в люди. И уже во многом преуспела в этом отношении:  имя Хорьковой стало мелькать в СМИ рядом с именем патрона. Алексею оставалось следить только за тем, чтобы она не стала играть слишком самостоятельную роль в их деле, что нередко происходит в политике, которая не исключает борьбы тщеславий даже в стане единомышленников.   
   - Мне не нужно брать пример с Нины, -  ответила Соня. -  Это не моё.
   - Соня, дорогая, - почти взмолился Алексей, потому что это был  уже не первый их разговор на эту тему, - зачем ты так враждебна к ней?
    Соня молчала. Алексей решил успокоить её по поводу товарища:
    - А о Лёньке не волнуйся, ничего с ним не случится. Догонит до ста килограммов – и прекратит голодовку. Неужели для тебя и это секрет?
   Соня удивилась. Она никак не предполагала лукавства со стороны Леонида и явно была расстроена.
   - Ты что – не знала? – в свою очередь удивился Алексей. – Поиграет в Бобби Сэндса   – и под благовидным предлогом объявит, что прекращает. Мы объясним это как нашу победу.
   Алексей говорил об этом  как о само собой разумеющемся, и это огорчило Соню.
   - Как ты иногда циничен, -  сказала она печально. – Ты ведь другим был раньше. Так говорить о товарище.
   - Соня,  пойми, Леонид  не энтузиаст.  Энтузиасты – опасные люди. Они рабы настроения, а с людьми, действия которых трудно прогнозировать, нельзя дело иметь. Он и ценен тем, что предсказуем и чётко знает свою работу.
   - Не знаю, насколько можно верить в твою версию – я не верю.
  Соня была расстроена: то, что говорил Алексей о Леониде, казалось её неправдой, но она уже сомневалась в своей правоте.      
   -   Пусть и мои действия нельзя «прогнозировать», - сказала она,  - но я беспокоюсь о нём и  возмущена таким отношением властей к больному человеку, даже если он совершил непростительную ошибку. Всё равно.
   - Это какую же ошибку? – спросил уже Алексей, готовый услышать от неё очередную, по его  мнению, странность.
    - Ну, то, как он вёл себя на суде в присутствии ветерана, ведь он оскорблял его. Мне было не по себе, и я не ожидала от него такого.
  - Соня, ради бога! -   голос Алексея звучал намеренно устало,  – Власть нагло использовала старика. Все твои вопросы - к вла-а-сти!
   - Пусть использовала, но так вести себя, как вёл Леонид,  – недостойно. Это подло. Представь своего отца, деда, мать на месте этого человека. Мне кажется, он чувствовал себя таким одиноким среди  людей, которые будто все ополчились на него. Никто не видел в нём человека, даже те, кто, казалось, пришёл защитить его. Каждый думал лишь о  своих интересах.  Его использовали в нечестной игре и вдобавок ещё и оскорбили. Оскорбили те, кто борется за справедливость. Я не ожидала такого от наших.
    Соня проговорила это в большом волнении.
   - Уф! Ну как же трудно с тобою, Соня, - сдерживая досаду, сказал Алексей. – Я разделяю твою позицию. Лиса прокололся, согласен.
   - «Прокололся», - с горечью повторила она.
- Да,  облажался в этой части, надо было сказать то же, но в другой форме. Его форма подкачала – всего лишь. Но его позицию поддерживают наши сторонники – они с нами, и нам сейчас нельзя давать задний ход. Что сделано, то сделано.  Может быть, такой исторический шанс ещё нескоро представится, а может, и вообще не представится больше.
   - Я не хочу думать об исторических шансах, если за это надо поступиться  достоинством, - запальчиво произнесла Соня. -  Я до сих пор не могу забыть глаза этого человека, когда его оскорбляли обе стороны. Не нужно мне победы такой ценой.
   - Толстоевщина, та-а-лста-евщина.
   Усталость и раздражение звучали в словах Алексея. Он испытал большое чувство облегчения, когда открылась дверь и в комнату вошла Хорькова, кивком поприветствовавшая Соню.  С Алексеем они виделись утром.
   - Как успехи, Нина? – поспешно переключился он на неё.
   - Уф, - сказала  девушка, ставя тяжёлую сумку на стол. - Два дела отложили из-за неявки ответчика. С Пасуткиной – хуже. Там видео  есть, где она лягается и «плюёт в лицо представителю власти». Я потребовала предоставить полную запись, так как она утверждает, что полицейский первым нанёс ей удар.
    - Есть надежда, что это действительно было так? – с интересом спросил Алексей, улыбаясь. – Представляю себе этого смертного.
      Хорькова тоже улыбнулась, маленькие глазки её заискрились.
   - В этом  весь  комизм ситуации. Видел бы ты реакцию присутствовавших в зале. Поверить, что этот тщедушный мужичок мог отважиться ударить Любу…
  - Ну ладно, это всё мелочи, лишь время драгоценное отнимает у нас, - сказал Алексей и подытожил деловым тоном:  -  Пасуткину вытащить – она человек нужный, а остальных переключить на адвокатов, а то мы с ними закопаемся.
  - Я говорила, не надо было обещать, что мы их всех  отмажем. Вели бы себя умнее и не лезли на рожон.
   - Ну, надо не надо – это другой вопрос… Ты уходишь?  - обратился  Алексей к Соне, заметив, что та собирается.
  - Да, мне ведь ещё на работу надо, - неловко попыталась объяснить девушка свой поспешный уход.
  - Увольняйся ты с этой работы. Профессионального роста – никакого, зарплата - мизерная. Переходи к нам уже совсем,   стаж будет идти, и зарплата по крайней мере будет похожа на зарплату.
   - Я подумаю.
   - И думать нечего, странный ты человек.
   - Не более странный, чем другие.
   Алексей и Хорькова переглянулись. Когда Соня ушла, та, кивнув в её сторону, сказала:
   - Кажется, она тебя  даже ко мне ревнует. Какая хорошая, но действительно странная девушка.
- Это к делу не относится, - недовольно процедил Алексей. -  Что там с Лисой?
   После ухода Сони  разговор стал более откровенным.
   - Подключилась группа «Врачи против правового беспредела» - требуют, чтобы их допустили к Леониду. У него стал слезиться глаз.
   - Молодцы. Что ещё?
   - Идёт сбор подписей деятелей культуры с требованием  допустить к Леониду специалистов из Германии.
   - Повезло Лисе, - не удержался Алексей.  - Когда ещё к тебе профессор из Германии приедет, чтобы прижечь прыщик. Я в своё время два часа просидел в травмпункте, прежде чем мне клеща вытащили из живота.
    Нина улыбнулась, давая понять, что оценила шутку.
   -  Ну, что там у него ещё?
   Сменив прежний тон на деловой, Алексей стал давать указания:
   - Весь организм проверить, как на рентгене,  – всё,  от пяток до волос на голове. Ухо, горло, нос, коленку, остеохондроз, сколиоз  – всё вытащить, сделать снимки и, как икону, предъявить общественности. Трубить, трубить, трубить, Люба. Сейчас каждый день дорог.
  Та кивала, выражая согласие.
  -  Когда у него голодовка кончается? – спросил он.
  - Килограммов пять, кажется, осталось.
   - Значит, пять дней у нас есть. Маловато, - посетовал  он и поинтересовался скорее из любопытства:  - Ему сто надо?
   - Сто вроде бы.
 - А до девяноста не хочет?  Большая охота – десять кило лишних на себе таскать. Всю жизнь ел на убой, мог бы и попоститься ещё недельку ради дела. Никто ведь его за язык не тянул – сам напросился «голодать».
  Девушка опять согласилась, но объяснила:
     - У него, слышала, волосы стали лезть – испугался. Всё, говорит, прекращаю. 
-  Нда-а, соратнички, иди с такими в бой. Волос пожалел. Хотел поиграть в Бобби Сэндса, да кишка оказалась тонка.
   -  Сэндса единомышленники поддержали. Их, кажется, десять человек умерло.
  - Наши умрут – как же, - с горечью сказал Алексей. -  Только если умалишённые какие-нибудь. Так нам же и хуже будет: скажут, у них там одни психи. Нет, Лиса не тот человек: слишком себя любит. Я его никогда без булки и не видел.
   - Ну ты, Алексей, слишком строг к нему, - возразила Хорькова, показывая улыбкой, что оценила шутку.
  - Согласен. Но ведь такое дело завалить. Как всё шло хорошо: отнялась нога, глаз зачесался, волосы лезут – и на тебе: жрать охота! За всю жизнь не нажрался. Сказался груздем – так полезай в кузов, а он в кусты. Икона революции, блин. С сосиской в зубах.
    - Умеете вы пошутить, Алексей, - будто не выдержав, засмеялась девушка льстивым и мелким, как и все её черты лица, смехом.
   В голосе Алексея не было того негодования, о котором говорили его слова, но он, очевидно,  так же, как и в своё время Гласный, завидовал возраставшему влиянию Лисицына в протестном движении. Имя товарища  не сходило со страниц интернет-изданий, звучало в заявлениях первых лиц европейских государств и даже упоминалось, хотя и в негативном контексте,  на государственных телеканалах.
    Отсмеявшись, Хорькова пожала плечами, как бы говоря: надо исходить из того, что имеем.
- Ну а общественность как? В должной кондиции?
   -  Думаю, вполне. Негодование и сочувствие самые искренние, - заговорила девушка, которой наскучило обсуждать голодовку Лисицына. -  Уже несколько писем подписали. Деятели культуры, общественники, учёные…
   - Да-да, учёные, из дерьма печёные –  только и умеют, что письма подписывать. Писа-а-тели… Знаю я эту публику.  Ленин прав был – одно гнильё, когда до дела коснётся. Ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Наша ставка на молодых, Нина,  – на них надежда. Как они – готовы, думаешь? Не подведут?
   - Мне кажется, вполне готовы. Весь интернет перегрет – и всё по нашим делам. Я даже не ожидала такого результата.
   - Выйти готовы? Лиса не завалил дело, когда в заморских санаториях отдыхал? Отсебятину   не нёс? А то ведь с него станет.
  - Нет, Алексей, действовал в соответствии с  твоими указаниями.
   Она сделала лёгкое ударение на слове «твоими», подчёркивая таким образом свою преданность патрону.
  - Нда-а, тоже ведь, небось, вождём себя видит, надеется, а? – пристально глядя на девушку и как бы изучая её, спросил он.
   Та сообразила, что от неё ждут.
   - Да хоть бы  и надеялся  - без харизмы это дохлый номер. Харизма даётся от природы, а так можно хоть всю жизнь стараться.
   Подумала и добавила для большей надёжности:
   - Если хочешь знать моё мнение, Алексей, то я думаю, что под хорошим руководством он много может полезного сделать для нашего дела, но как самостоятельная фигура…
   Хорькова развела руками. Алексей понял, к чему она клонит, и отнёсся к этому благосклонно: лесть не может быть неприятна, даже если ты понимаешь причину этой лести.
   - Что ж, - сказал он, меняя тему, - посмотрим, насколько ты права, когда говоришь, что люди готовы. А что с разрешением?
   - Разрешение  так и не удалось получить. Три места предлагалось с нашей стороны -  отказали по всем, сволочи.   
   - Не получили -  и не надо стараться. Завтра всё решится, Нина.  Завтра будет понятен расклад сил. Станет ясно, нуждаемся ли мы в этих  разрешениях или готовы сами…
   Он хотел сказать «разрешать», но не сказал, боясь сглазить. Хорькова почувствовала его настроение, которое и ей передалось: завтра всё должно решиться!
   При прощании Алексей вдруг вспомнил:
   - Да! А что там за история с яйцом? Что Лисе опять не так?
   - У него, Алексей, извини, правое яичко опущено, так в заключении врача говорится.
   - И что, неужели  такую хрень обнародовали?
  Алексей ещё не определился в своём отношении к скандалу, внёсшему раздор в ряды соратников. Одни убеждали, что болезни по мужской части вызовут большее сочувствие у женской половины электората, другие были уверены, что это приведёт к циничным шуткам и сведёт на нет весь драматизм ситуации. Мнение самого Лисицына никого не интересовало, и он чувствовал себя оскорбленным.
   - Ну уж если засветились, то пусть так и остаётся, но впредь, когда  будете афишировать его болячки, про яйца уберите.
   - Да они уже сообразили.
  - Задним умом, как всегда,  крепки, - очередной раз посетовал Алексей.  -  Защемление нерва, глаз засорился, бок чешется   – это всё в кассу, но яйцо!
   - Правое! – подхватила Хорькова, вновь почувствовав иронические нотки в голосе шефа.
   - Именно! Воззвание к Лисе подготовили?
   Девушка утвердительно кивнула.
  - Когда выходит?
  - Завтра же.
  - Ты сама читала? Просьба прекратить голодовку, беспокойство общественности, неравнодушных людей, родных?
  - Разумеется. Ценность личности для общего дела…
  - Отлично, - перебил её Алексей, - перед выходом ещё раз проверь, чтобы не было перехлёстов. С «ценностью личности» осторожнее, чтобы не давать повод для насмешек. Проколы нам дорого обходятся.
  - Нет, всё чётко на этот раз. Все подписанты приличные. Я проверяла . И без всякой, как ты говоришь, гомосятины.
   - Ох уж эти мне европейские товарищи, - признался Алексей и не смог сдержаться в выражении:  - Зае.ли со своей темой. Как об стенку горох им: не понимают, в какой среде мы тут варимся.
   Сказал, горестно вздохнув:
   - И нашим и вашим приходится угождать. Побыли бы в моей шкуре.
  - Вы, Алексей, справитесь. Мы с тобой, Лёш,  твои верные солдаты. Командуй.
   Хорькова давно хотела это сказать, но всё жала подходящего момента. Шубин косо посмотрел на неё.
  - Ну да, - промямлил он в задумчивости,  -  это кто говорил, что он пехотинец Президента?  Неизвестно, что будет, когда пробьёт час. Бывает, что полководец в одночасье остаётся один в поле.
   - Мы не подведём, - сказала девушка и добавила скромнее: - Я не подведу.
   - Верю, - сказал Алексей.
    А между тем подумал: «Как знать, может, первая и сбежишь, коли выгодно будет. Ох, за всеми приглядывать надо, верить лишь себе приходится».
    Вспомнил Соню. «Соню слушать – всё потерять. Нет, Сонечка, не для того мы такое дело замутили, чтобы миндальничать».
   - Да, вот ещё что, Нина, - вспомнил он. – Под свой личный контроль возьми. Я этих, из «Сознательного гласа»,  имею в виду. Ни одного выпуска, ни одного интервью без предварительного с тобой  согласования чтобы не было. Ведь это надо так облажаться – опубликовать результаты нарушений до проведения самих выборов. И врагов никаких не надо с такими друзьями. За гранты готовы уже и на кладбище голоса собирать. Сейчас пипл схавает, а потом припомнит и поставит на счёт нам же. Любовь народная переменчива, Люба: сегодня готовы простить даже откровенную лажу, а завтра будут кричать: «Распни!»
Подумал и сказал будто себе:
   - Завтра!
   - Завтра, - эхом отозвалась она. 

   «Завтра, -  говорила Наталья Васильевна, засыпая. – Завтра…»  Если бы кто-нибудь мог сейчас видеть Рук, он бы отметил счастливую улыбку на старушечьем лице. В уходящем сознании её колыхались картины прошлого. Тверская. Она и другие, безукоризненно честные, смелые, готовые бороться со злом люди идут, взявшись за руки и поют песню «неистового Булата»: «Возьмёмся за руки, друзья!..»  Совсем рядом, в трёх шагах от неё,  идёт с государственным флагом Югрании кумир её молодости, музыкант Шендеревич, в переднем ряду  - пародист  Макарович,  журналисты, «золотые перья» обожаемых ею «Отголосков»: Тоня Блинкина,  Женя Пистец -  другие узнаваемые лица:  политики,   деятели культуры, активисты движения. Все они спасают честь России - протестуют против аннексии Полуострова и  приветствуют революцию Достоинства. Какое счастье чувствовать себя частицей единого целого! Завтра, завтра, завтра…
     Весь последний месяц Сергей Сергеевич Мамаев находился в приподнятом состоянии духа.  Дело, как ему казалось, наконец  сдвинулось с мёртвой точки. Градус общественных настроений повышался. И не в пользу ненавистной ему власти. Не зря, ещё когда он впервые увидел  Шубина,  чутьё подсказало ему, что у этого человека есть будущее. Мамаев разглядел в Алексее революционера нового типа и стиля, прагматика, в то время как «старики», забронзовевшие в самолюбовании, запутались в своих отношениях с властью,  увязли в догмах, потеряли нюх и лишь сердились, когда им указывали на это. Даже самого умного и перспективного из них, Гласного, постигла та же болезнь  -  недооценка простых людей,  «сетевых хомячков», как он их презрительно называл.   Лишь Шубин  сделал должные выводы из поражения Болотной. Он не пренебрёг «хомячками», угадав их огромный потенциал в новых условиях. Непублично, в окружении «своих»,  говорил соратникам: «Ошибка Гласного в том, что он недооценил диванных сидельцев. «Хомячки» ныне  – сила, так как в наше время главная роль принадлежит цифровым технологиям. В медийном пространстве можно создать представление о буре -  и люди подумают, что это действительно буря. Главное – создать представление. И «хомячки» здесь будут  на первых ролях. Мы скажем людям, что власть слаба, и они поверят в это. Мы скажем им: «Власть преступна», -  подкрепив это очевидными и неочевидными фактами – и она уже ничего не  сможет сделать с нами. И тогда наступит наше время – время правды. Нашей правды. Нет безусловной правды, безусловной красоты, справедливости, смелости или трусости – есть лишь представление об этих понятиях. Вот почему нам нужны эти сидельцы, мы должны приручить их, заставить полюбить себя и нас. Надо не отталкивать их, как это сделал Гласный, а льстить им –  льстить как можно больше и чаще. Когда мне говорят, что среди этой публики достаточно идиотов, людей с низким уровнем интеллектуального развития, я отвечаю: а где вы видели, чтобы революция делалась в чистых перчатках? Если вы морщитесь и зажимаете нос надушенными платочками, ваше место там, на оппозиционных радиостанциях, которых прикармливает та же власть, у кормушки беглого олигарха, где вы собираетесь и болтаете, как бабки на лавочке, потому что, кроме болтовни, уже ничего не можете. Зажрались, отучились ловить мышей».
   Такой взгляд импонировал Сергею Сергеевичу.

                22.
                ПРЕЗИДЕНТ - МОЙ ДРУГ.


    «Завтра, - говорил себе он, мысленно потирая руки, - завтра посмотрим, чья возьмёт».  Раньше, когда Мамаев ходил на протестные акции, его всегда интересовал возрастной состав участников и он радовался, когда  видел там молодых людей. Это вселяло надежду, потому что одной из причин слабости движения, по его мнению, была аполитичность молодёжи.  Теперь же он видел, как она пробуждается.
  Пушкинская  площадь была заполнена так, что людям пришлось выйти на проезжую часть. Цепь правоохранителей была рассеяна. Это порадовало Мамаева.  Озадачила, правда, надпись на одном из плакатов: «Грабёжь и проституция – вот и вся ваша конституция». «Хм, да тут совсем молодняк, кажется,  - нахмурился он, но стал размышлять так: -   Впрочем, в этом могут быть свои плюсы: силовики  не решатся зверствовать». Народ между тем продолжал прибывать.  Разворачивались  баннеры, над головами покачивались транспаранты. Митинг был заявлен как поддержка Лисицына, поэтому основная часть воззваний была посвящена этому: «Дело Леонида – моё дело!»,  «Президент боится Лисицына!», «Лисицын – это свобода!», «Я тоже Лисицын!» Несколько людей держали  плакат, где белыми буквами на красном фоне было написано: «Кто отравитель?»   Внизу была ссылка на источник. Дело в том, что за неделю до этого фонд Шубина выпустил фильм-расследование, в котором вполне убедительно доказывалось, что Лисицына отравили агенты спецслужб по непосредственному указанию Президента. Журналисты даже нашли исполнителя преступления. Тот вышел к ним на лестничную площадку в трусах и майке-алкоголичке и сразу, как говорится, «прокололся». Были и другие плакаты. В нижней части некоторых из них был слоган:  «ОдинЗаВсехВсеЗаОдного».
    Не обошлось без досадного инцидента. На фонарный столб у памятника удалось взобраться человеку, который распаковал небольшой плакат с надписью  «ПРЕЗИДЕНТ - МОЙ ДРУГ» и стал демонстрировать его толпе. «Кремленоид! Кремленоид!» - закричали внизу, указывая на взобравшегося. Снимать смельчака  бросилось сразу несколько энтузиастов. Он не удержался и упал, но упал, к счастью для него, удачно, не разбившись. Рамка плаката и короткая палка, на которой она держалась, были тут же сломаны, а плакатное полотно с надписью, вызвавшей негодование толпы, с наслаждением втоптано в  жижу грязного снега. Досталось и владельцу: он вытирал платком нос и трогал порванное ухо.
   Мамаев, наблюдавший за этой сценой, злорадствовал: «За дело гадёныш получил. Наверняка провокатор».   На «провокаторе» была плащ-палатка, под которой он пронёс свой плакат из боязни, что на подходе к площади его могут остановить полицейские. Ему довольно трудно было пробиться через такое количество собравшихся, и он приложил немало усилий, чтобы достичь цели. Когда лез на столб, стоявшие внизу  подбадривали его криками,  кто-то  даже подставил плечо, чтобы можно было опереться на него ногой, кто-то тянул руки, помогая удержаться. Оказавшись наверху, он устроился поудобнее  и снял с плаката целлофан, надеясь продержаться здесь какое-то время. Но получилось иначе. И минуты не прошло, как раздались возмущённые крики и в парня на фонаре полетели снежки. Стараясь защитить себя, он пытался прикрыться локтём, но бросали уже и с  другой стороны. Руки зябли, парень,  дыша в кулак, пробовал отогреть их по очереди, но чуть не выронил плакат. Впрочем, долго мучиться ему не пришлось: уже несколько крепких молодых людей, вскочив на столб, стаскивали его за ноги и  полы плащ-палатки. В руках одного из них осталась кроссовка. «Разобьюсь, - молнией пронеслось  в голове висевшего на столбе. – Господи, спаси и сохрани. Всё от Тебя». Он сорвался и полетел вниз, упав на какого-то человека, стоявшего на четвереньках ( видимо, это был один из пытавшихся стащить его  и неудачно приземлившийся). Град тумаков посыпался на «провокатора» со всех сторон, и он на минуту потерял сознание. Его спасло то, что более сознательные участники митинга не дали совершиться самосуду и остудили горячие головы. Молодой высокий мужчина в лёгкой короткой куртке поднял кроссовку, лежавшую недалеко от столба, и подал ему. Подоспевшие силовики выдернули без особого разбору несколько человек из толпы, в том числе  пострадавшего,  и отвели всех в  автозак, в котором уже сидели ранее задержанные. Парень, к тому времени пришедший в себя, боясь, что его могут  опознать по плащ-палатке, снял её и, сложив,  сделал себе мягкое сидение, после чего успокоился и сидел покойно, в отличие от «сокамерников», громко и радостно обсуждавших случившееся.  Пребывание в автозаке они, кажется,  воспринимали как повышение: беспрестанно «фоткали» всё, что происходило снаружи и внутри,   делали селфи. Вспышки  фотокамер на мобильниках высвечивали их возбуждённые лица. Парень, не вступая в обмен впечатлениями, неохотно и сдержанно отвечал на иногда задаваемые ему  вопросы. Его немного тревожил взгляд человека, который сидел напротив и не принимал участие в общем разговоре. Когда тот замечал, что на него обращают внимание, смущался и поспешно отводил глаза. Это  был молодой мужчина довольно высокого роста, худощавый, имевший приятные черты лица: открытый лоб, нос с небольшой горбинкой, светло-серые, ясные глаза, которые могли говорить о чистоте помыслов их хозяина. На нём были лёгкая короткая куртка, джинсы и кроссовки, кажется основательно промокшие.  Одет он был явно не по погоде и, наверное, сейчас сожалел об этом.
    В отделении, куда их привезли, пришлось просидеть до пяти часов утра, отвечая на вопросы и подписывая протоколы. Задержанные вели себя по-разному. Одни прямо отвечали, что пришли на акцию с целью выразить своё отношение к действующей власти, хотя знали о незаконности этого мероприятия, другие ( таких было подавляющее большинство), взвесив возможные последствия, горячо убеждали, что оказались в центре города по иным причинам, а на Площадь попали случайно – их подвело любопытство. Парень в плащ-палатке признался, что приехал на акцию намеренно и даже специально готовился к этому (  ему предъявили то, что осталось от его плаката ), потому что хотел выразить своё несогласие с протестным движением. Было заметно, что отношение силовиков к нему было более благосклонным, чем к другим задержанным. Не пытался оправдать себя и молодой мужчина в промокших кроссовках. Он лишь уточнил, что им руководило больше любопытство, нежели желание митинговать. Правда, когда его упрекнули в том, что он хочет уйти от ответственности, мужчина рассердился ( у него даже голос задрожал от возмущения ) и уже прямо сказал, что знал о незаконности акции, готов отвечать за это, но не собирается отступать от своих прав «свободного гражданина свободной страны». Это выглядело немного пафосно и, наверное, объяснялось волнением, которое овладело им.
   Парня в плащ-палатке и молодого мужчину выпустили одновременно, когда в отделении уже не осталось задержанных.  За время, проведённое там, они прониклись друг к другу симпатией и потому шли рядом, не расходясь. Парень несколько удивил своего  попутчика, представившись именем одного из христианских мучеников, и тот объяснил этим его странное поведение на площади. «Последователь какой-нибудь религии», - подумал он и спросил:
   - А вы что же – действительно считаете, что  Шубина и Лисицына   надо депортировать из страны?
    Так было написано на оборотной стороне  порванного плаката, оставшегося в отделении.
  - По правде сказать, я не знал, что написать, у меня было много мыслей, и высказать это коротко оказалось невозможно, - признал тот. -  Согласен, без пояснений выглядит несерьёзно.
   - А вы не боялись, что вас побьют?
   Тот замедлил шаг, как бы соображая. Видно, его заинтересовала эта мысль.
  - Я много чего в жизни боюсь, - наконец сказал он. -  Пауков, например. За семью, боюсь, как бы им не навредить. А этого почему-то не боялся. Я не хочу, чтобы страна развалилась.
   - Так чё, страну могут развалить два человека? – испытующе посмотрел на него мужчина.
   - Я историю изучал, - спокойно и  даже как-то добродушно ответил парень. -  У нас народ слишком доверчив, а когда видит несправедливость, он за любым человеком готов пойти. Шубины и Лисицыны этим пользуются.
   - А если вы ошибаетесь? – допытывался  мужчина. – Если  Шубин и Лисицын так же хотят добра стране, как и вы?
    Тот ответил не сразу. 
 -  Может быть, - согласился он. -  Но у меня тревожное чувство. Власть в России всегда рушилась в одночасье, я этого боюсь. Хотя вы правы. Всё от Бога, а я лишь сделал то, что был обязан сделать. Чтобы потом стыдно не было.
   - Перед кем?
  - Перед собой. Перед Богом всегда должно быть стыдно.
   «Точно с религиозным уклоном», - подумал мужчина, поймав себя на мысли, что ему нравится парень. Хотелось с ним говорить.
   - И что же – Президента вы считаете правым, когда творится несправедливость? – спросил он.
  - Президент – солдат, и он исполняет долг, какой на него возложил Господь, – сохранение России.
  - Вы правда в это верите?
   Спросивший постарался, чтобы его вопрос не звучал насмешливо.
 - Я бы не вышел, если бы не верил, - твёрдо сказал парень.
  Мужчина с любопытством посмотрел на него.
- Значит, вы его сторонник?
  Спокойная уверенность  странного юноши импонировала ему, хотя, вероятно, он не во всём был согласен с ним.
- Я ему сочувствую, - сказал тот с грустным и задумчивым выражением на лице. -  Он должен выбрать между спокойствием России и справедливостью, как её понимают вышедшие на акцию. Я всем одиноким людям сочувствую.
- Разве вы считаете Президента одиноким? – удивился мужчина.
- Конечно. И Шубин одинок. Посмотрите, как вели себя его сторонники в отделении. Большинство старались избежать ответственности. Ведь они при первых выстрелах ( я образно говорю ) разбегутся, оставив его одного.
   - Как же вы ему сочувствуете, если предлагаете депортировать?
  - Он поддался прелести тщеславия и всё равно достоин сочувствия, а депортировать  - чтобы избежать большего зла, которое он  может принести  России.
   -  Может быть, даже непреднамеренно, -  добавил он.
   - Разве борьба за соблюдение конституции -  это зло? – ещё больше удивился мужчина.
  Не исключено, что он провоцировал собеседника этим вопросом.
 Парень даже остановился,  подумал, потом сказал медленно и уже не так уверенно:
  - Не знаю, но у меня предчувствие. Если я ошибаюсь – дай-то Бог.
   Они подошли к метро.
   - Ну вот,  - сказал парень, - мне сюда.
   Его попутчику тоже надо было в метро, но он, не желая показаться навязчивым, попрощался. Несмотря на взаимную симпатию, никто из них не раскрылся друг перед другом.  Парень мог подозревать в своём симпатичном собеседнике вероятного недоброжелателя, старавшегося втереться в доверие, и не желал сближения из-за опасения за свою семью, тот, в свою очередь, питал к нему не меньшие подозрения. Где гарантия, что это не штатный сотрудник спецслужб? На оппозиционных  митингах  таких провокаторов  достаточно.
      Они попрощались. Молодым мужчиной, которого случай на короткое время свёл с незнакомцем, был Григорий, приехавший на митинг действительно из любопытства и оказавшийся среди тех, кто не дал толпе линчевать  человека, рискнувшего заявить о своей позиции. Через несколько дней он получил уведомление о постановлении суда и штрафе в размере пятнадцати тысяч рублей. Ему ставилось в вину, что он принял участие в несанкционированной акции, мешал движению транспорта, «создавая угрозу участникам дорожного движения», и кричал: «Президент – вор!».
      


                23.
                «ПЬЯНАЯ БАБА»
       В то время, когда Григорий сидел в отделении милиции и отвечал на вопросы составлявшего протокол о задержании, перед зданием гостиницы «Москва», где проходил основной митинг, колыхалось море шапок, флагов и  плакатов с воззваниями и едкими фразами в сторону  власти. У бортовой машины, с которой должны были выступать лидеры протеста,  суетились люди, устанавливающие звуковую аппаратуру. Настроение у всех было в высшей степени приподнятое. Рядом с Мамаевым, вместе с другими переместившимися сюда с Пушкинской, стоял мужчина, державший небольшой самодельный плакат «Партию жуликов и воров – геть!» На холоде его лицо выглядело красным, глаза, впрочем, выдавали истинную причину этого явления. Действительно, через какое-то время, поставив свою «наглядную агитацию»  на землю, он достал из внутреннего кармана охотничью флягу, отвинтил крышку и, подмигнув соседу, сделал короткий глоток. «Будешь?» - доброжелательно предложил он Мамаеву. Тот поблагодарил и вежливо отказался. «Хозяин - барин», - ответствовал мужик и спрятал флягу в карман.
   Тут будто волна прошла по толпе: «Шубин! Шубин!» -  «Нет, это Лисицын». - «Да ладно, Лисицын толстый и ниже». - «Так посиди месяц без еды  – посмотрим, где будут твои килограммы». - «Он всего две недели сидел». - «Мужики, заканчивайте! Не слышно из-за вас. Алексей говорить будет». - «Какой Алексей – Шубин или Н+++?» - «Ты чё? Н+++ в Германии ща». -  «Вот бы его сюда». - «Чтобы, как Лисицына, посадили? Яйца надо в разных корзинах держать». – «Чьи яйца?» - «Ну тише же! Шубин говорит!»
   Это был Шубин.  Он выделялся среди стоявших с ним высоким ростом и смотрелся очень эффектно: в лёгком демисезонном пальто в тёмную клеточку, без шапки, с модно повязанным на груди шарфом. Воротник пальто был поднят, полы расстёгнуты. Глаза его, как принято писать в таких случаях, «горели», придавая ему вид народного трибуна. Рядом с ним стояли Хорькова и два руководителя его штабов – кажется, Хабаровского и Петербургского. Наступила минута ожидания.  Шум толпы начал стихать.
   - Друзья! – звонко сказал  Шубин, простирая над толпой руку.
    Мамаев уже привык к его голосу, который звучал не слишком солидно при его высоком росте. Сначала даже казалось, что он вот-вот сорвётся.  Но нет, такого не случилось.
      – Спасибо, что вы проявили гражданское мужество и пришли сюда. Когда мы едины, мы непобедимы.  Слава всем честным, мужественным людям!
   Площадь взревела. Рёв, пометавшись между зданиями, окружающими Манежку, ушёл через Иверские ворота к Мавзолею, упокоившись там.
     - Алёшку на царство! - не мог сдержать восторга сосед Мамаева, потрясая своим плакатом так, что тот затрещал, грозясь развалиться.
    Молодёжь шуточками оценила душевный порыв весёлого мужика.  Шубин продолжил:
   - Сегодня в застенках власти томится наш товарищ – Леонид Лисицын. Вы знаете, что он объявился голодовку  и медленно умирает. Умирает каждый день!
    Он  ещё возвысил голос, сбившись почти на крик:
   - До каких пор будут гибнуть лучшие люди России! До каких пор  сатрапы будут издеваться над  человеческим достоинством! Свободу Лисицыну! Свободу  узникам совести!
  Толпа выдохнула в восторге негодования и захлопала. Сосед Мамаева хлопал так, что Сергею Сергеевичу  пришлось отойти от него.  Он боялся, что неспокойный мужик заденет его локтями, которые тот поднимал слишком высоко, и дело обернётся  незапланированным визитом к дантисту.
   - Жизнь нашего товарища в опасности, - страстно продолжал Шубин, заводясь сам и заводя своей энергией внимавших ему,  – и я предлагаю, чтобы мы - все, кто здесь собрался, обратились к Леониду с просьбой… нет – не  с просьбой, а   требованием  ( он уже кричал) прекратить голодовку! В этот … урочный для России час, когда решается судьба страны -  остаться ли нам  на задворках цивилизации или влиться в семью европейских народов, мы не имеем права терять лучших из нас! История не простит нам такого мотовства!  Кто за прекращение голодовки – поднимите руки!
    Над головами стоявших на площади поднялся лес рук. Сосед Мамаева поднял две, придерживая ногой палку плаката.
   - Слава свободной России! – бросил клич в толпу Шубин.
   - Слава! – возопил мужик и вновь достал свою флягу.
   Казалось, он был в восторге.
      Дальше Шубин говорил о том, о чём обычно говорят политики, не находящиеся у власти: о коррупции, разъедающей общество,  «бессмысленной трате средств» на помпезные, амбициозные  и никому не нужные проекты, о том, что даже бы малой части этих денег хватило, чтобы построить школы, медицинские учреждения, повысить жизненный уровень пенсионеров, многодетных семей, оказать поддержку потерявшим работу…
    - А сколько денег вбухано в постройку Моста и  сколько из них разворовано алчными чиновниками, приспешниками такого же вороватого каудильо?!  Катастрофически упал жизненный уровень российского народа, и всё это эхо авантюрной внешней политики и некомпетентности…
    Мамаев с сомнением посмотрел на краснощёкого мужика, чей жизненный уровень «катастрофически упал»,  и с завистью подумал: «А этому, кажется, всё нипочём». Уж чьи доходы однозначно упали, так самого Мамаева. На корню душат. Не то что в благословенные 90-е. Налоговики, суки, готовы, кажется, последние штаны с тебя снять, каждый рубль у них на учёте. Вон, открыл на Тверской ювелирный магазин, а ведь когда ещё окупится?  А этот хрен ( он опять посмотрел на соседа )  живёт себе -  и хоть бы что ему. Вон какую морду отъел. А тут тебе то банк мудрит, требуя очередного подтверждения,  то арендаторы наглеют, то налоговая проверка  на предмет «недобросовестного контрагента»… И новая волна ненависти поднялась в его душе,   хотелось кричать: «Долой власть! Долой!»
   Впрочем, как и многие предприниматели, Мамаев традиционно прибеднялся. Были у него и фирмы-помойки, через которые обналичивались деньги, были кредиты, недавно была преждевременная выплата дивидендов в размере трёх миллионов ( он решил поменять автомобиль), за которые расплачиваться  предстояло ещё нескоро, а скорее всего и вообще…
   - Мы поссорились со всеми! – продолжал кричать Шубин. - Наши соседи шарахаются от нас как от прокажённых!  Каждый день в Регионе гибнут люди, и это делается за наши с вами деньги. Я обещаю, если мы придём к власти, в тот же час прекратить  эту братоубийственную войну. И мы честно скажем нашим братьям: простите нас!
    Мамаев захлопал, выражая своё одобрение. Другие тоже захлопали, но на этот раз уже не столь дружно.
   - Мы поможем скинуть путы тирании и другому братскому народу. Тираны – на выход!  Вам нет места в европейской цивилизации! 
    - На выход! – эхом отозвалась толпа. – Долой!
    Мужик сделал ещё глоток, последний, и, разочарованно потрясши  пустой флягой на предмет остатков, убрал её уже не во внутренний, а накладной карман куртки.
   Не дождавшись окончания митинга, Сергей Сергеевич поехал домой, так как спешил в тот день обсудить с главбухом ситуацию, сложившуюся  после того, как один из поставщиков выставил им новые требования. Требования эти были, как считал Мамаев, кабальными, и нужно было принять решение, послать к чертям собачьим зарвавшегося партнёра или, смирившись, принять его условия. По дороге узнал, что на митинге было решено не расходиться до тех пор, пока власть не примет ультимативные требования протестующих: выпустить на свободу всех «узников совести», обеспечить оппозиции достойное представительство в государственных СМИ, прекратить поддержку сепаратистов на востоке Югрании и  отвести войска от южных границ в глубь российской территории. Конечно же, никто из лидеров протеста не надеялся на исполнение выдвинутых требований. Это был реверанс в сторону Запада.
   Весь день до Мамаева доходили тревожно-радостные вести. Слухами, репортажами, фотографиями было заполнено всё интернет-пространство, каждые полчаса, а теперь уже и каждые пятнадцать минут шли новости на радиостанциях, независимо от их формата, новостного или музыкального. В официальных репортажах и сообщениях, транслируемых государственными СМИ, как каждый советский человек, привыкший  читать «между строк», находил он подтверждение своим предположениям: «Началось!» Особенно явно это читалось на лицах кремлёвских «пропагандонов». Ранее уверенные в своей исключительности ( кстати, это общая черта людей, принадлежащих к журналистскому племени ), они теперь имели вид крайне растерянный и даже, как казалось, побитый.
      Вечером, вновь оказавшись на Тверской, Сергей Сергеевич убедился, что не ошибся в оценке ситуации. Настрой находящихся там людей был боевой и уже отличался от прежнего, утреннего  – праздничного и довольно мирного. Прибавилось ещё молодёжи, и, судя по  поведению, некоторые были подозрительно юного возраста.  Они громко смеялись, активно двигались, наталкиваясь на прохожих, беспрестанно «фоткались» и тут же выкладывали свои фото в сеть. Внимание Мамаева привлекла девушка, которая выделялась даже в этой заряженной энергией толпе. Она шла решительной, но странной походкой, будто не представляя себе отчетливо, куда и зачем идёт. Что-то важное ждало её впереди,  она это чувствовала и была готова к любой неожиданности.  Воспалённые глаза её, казалось,  ничего вокруг не видели.  Кто-то из сопровождавших девушку  или  предводительствуемых ею по неосторожности, а может быть, и намеренно стукнул по стеклу витрины ювелирного магазина, и оно дало трещину. Девушка остановилась. Украшения, уложенные и подсвеченные так, чтобы демонстрировать потенциальному покупателю свои выгодные стороны, привлекли её внимание. Нет, у неё не было зависти к тем, кто мог позволить себе купить эти украшения, не было желания быть их обладательницей, по крайней мере сейчас, когда душа её была раскрепощена и жаждала  сопротивления… «А-а!» - вдруг громко и протяжно вскрикнула она и кулачком   ударила по трещине на стекле. Это было воспринято как команда  -    раздались удары ( били чем-то твёрдым  ), послышался  звук разбитого стекла. Кто-то, поранившись,  вскрикнул от боли. Пока  добивали оставшиеся по бокам витрины осколки, чья-то рука уже потянулась к лежавшей ближе всех броши и схватила её. Это спровоцировало остальных. Прошло не более двух минут, как  всё было подчищено. На асфальте остались лежать раскрытые коробочки из-под серег, колец, брошек и браслетов. Сработала тревожная сигнализация. Кто-то, осмелев, ступил внутрь, намереваясь проникнуть в магазин, его примеру последовали другие. Мамаев стоял здесь же, не понимая, как ему реагировать на то, что его магазин грабит толпа. Он был в замешательстве, оказавшись жертвой безумия, которого  ждал столько лет. «Горит!» -  раздался чей-то испуганный крик. Находившиеся в магазине бросились вон, мешая друг другу, толкаясь и поспешно пряча в карманы краденое. Кто-то, посчитавший себя несправедливо обойдённым,  устремился внутрь, наталкиваясь на выбегавших, и, оказавшись один среди пылающих уже стен, стал судорожно хватать с разбитых витринных полок то, что осталось. Не принимавшие участия в грабеже  осуждали  малодушных: «Постойте! Это позор! Прекратите! Мы провоцируем власть на жёсткие меры!» Осуждавшие были в меньшинстве, в то время как основная масса спешила заснять происходящее на телефон.  Уже кто-то в восторженном возбуждении  рассказывал, как  выложил  видео в сеть и получил «кучу лайков». В свете огня мелькали  в основном молодые лица, но сказать однозначно, что это несовершеннолетние, было нельзя. Причиной ничем не оправданных и, главное, вредных для общей задачи действий было то, что у этой толпы не было настоящего лидера. Девушку, которая отчасти неосознанно претендовала на эту роль, никто не слушал ( кстати, она ничего не взяла из украшений ), потому что лидерство её было неформальным и могло как стихийно возникнуть, так и стихийно прекратиться в любую минуту. Всё зависело от настроения толпы. Мамаев лишь сейчас понял, что девушка пьяна – и не только от восторга борьбы, но и бродившего в её крови алкоголя. «Вот она, - вдруг резануло  его, -   «пьяная баба»! Заполыхало!»    Он  стоял и, как заворожённый,  смотрел на разгорающееся пламя. Уже  занялись шторы ( огонь побежал по ним к потолку), и пространство около магазина озарилось ярким светом. Кричали: «Горит! Звоните 112!»  Кто-то набирал на своём телефоне номер спасательной службы, другие же продолжали снимать пожар, толпу и себя на фоне пожара… Было очевидно, что они счастливы счастьем очень глупых людей. Много было зевак и на противоположной стороне Тверской.
    Мамаев, несмотря на то что горело его имущество, был в восторге, почти граничившим с помешательством: «Началось! - молотком стучало в его голове. – Началось!»  В языках пламени виделись ему пожары, с которыми когда-то «половцы и печенеги» приходили на территории оседлых племён и грабили, уводили в полон жителей. «Вот оно! Пьяная баба! Наконец! - не в силах отвести восхищенных глаз от огня, взявшего в плен его душу, бормотал он. – Вот оно!»
   
                24.
                ДОСАДНОЕ  ИНТЕРВЬЮ.
     На следующий день стали известны подробности произошедшего  накануне: помимо случая вандализма на Тверской, где был подожжён и разграблен ювелирный магазин, имели место и другие, не менее безобразные события: закидана снежками машина спецслужб, на которую прыгали с разбега разгулявшиеся подростки, разбито боковое стекло,  снежок попал в глаз водителю, и ему  потребовалась  медицинская помощь. Не повезло и водителю такси, который осмелился проехать по улице, занятой толпой. Молодые люди, возмущенные политической несознательностью  гастарбайтера, оторвали ему боковое зеркало. Какой-то горячий кавказский парень  затеял драку с омоновцами.  Был и более серьезный случай: стражу порядка нанесён удар такой силы, что этот довольно крупный человек отлетел от злоумышленника, как боксёрская груша. Всё это послужило доказательной базой на судебных процессах по делу о беспорядках. Власть отвечала оперативно и методично.  Молодые люди, ранее уверенные в своей безнаказанности,  стали получать повестки из органов внутренних дел. Как и в случае с Гласным, в медийное пространство был осуществлён вброс компромата,  и  достоянием гласности стала запись разговора лидера движения, Шубина, с сотрудником одного из  посольств. И хотя Шубин не сказал ничего такого, чего не говорил ранее в своих публичных выступлениях, запись была смонтирована таким образом, что некоторые моменты можно было расценить как  вмешательство иностранных государств во внутренние дела страны. «Алексей, Президент отрицает, что его войска находятся в Регионе, как бы ты прокомментировал это?.. (шум, неразборчиво ) … сепаратисты  не продержались бы и трёх секунд… (шум)  …признаешь, что была совершена аннексия?..  (неразборчиво) …людям промыли мозги, с ними надо работать, а для работы, как ты сам понимаешь,  нужны средства. Человек, который потратит здесь $10—20 млн в год на поддержку, увидит совершенно иную картину. Для тех, у кого на кону миллиарды, это не такие уж большие деньги…  Алексей,   ты возьмёшь часть в президентских выборах?..  Примешь участие. Безусловно, но здесь вы должны подставить нам плечо… Мы поможем, мы постараемся, мы вводим санкции… Этого мало. Кстати, не мешало бы  прищучить… прижать и сторонников Президента,  –   зачем вы пускаете их к себе?  У вас своих, что ли, нет дирижеров?..  Ты имеешь в виду Гергиева? Но ведь он – гений. Не стоит мешать культуру и политику… Стоит не стоит, но сами-то Нобеля кому дали – Шекспиру, что ли?  Ясен пень, чтобы Батьке насолить…  Алексей, это на уровне общественности решается… Так нажмите на общественность, если хотите иметь на своих границах  цивилизованное государство, а не обезьяну с гранатой…  Хорошо, Алексей, я передам твоё желание. Спасибо… Спасибо на хлеб не намажешь… Понял тебя… Любишь кататься – люби и саночки возить… Саночки?... Пословица такая  ( человек, голос которого похож на голос Шубина, смеётся )».
    Нашлось много тех, кто уверял, что это очередная фальшивка  и даже если такой разговор имел место, то это было слишком давно, фразы вырваны из контекста  и толковать их надо совсем не так, как это  следует из комментариев «кремленоидов». Чушь собачья и фейк!    Выстрел, однако, был не вовсе напрасным. Наиболее преданных сторонников Шубина он, конечно, задеть не мог, но те, кого не удовлетворяли однозначные ответы на сложные вопросы, приняли эту информацию к сведению.

                25.
                НЕИЗБЕЖНОЕ 
   Иван  Ильич  не мог осмыслить случившееся. А произошло вот что. В прошлом году Марина приехала в Россию не одна, а с супругом. Как потом Иван Ильич узнал от своих друзей, у которых они гостили два дня ( остальное время приехавшие, не желая доставлять беспокойство семье Игоря Ивановича и ограничивать  свою свободу, жили в гостинице), это муж настоял на совместной поездке.  Вернее, выразил желание поехать, а по сути – настоял. Он, видимо, что-то стал подозревать – и  в итоге Марина могла выкроить для свидания с Иваном лишь два часа, которые по легенде должна была потратить на покупки, в то время как супруг встречался с бывшими коллегами. Всё время пребывания в Москве она находилась в состоянии душевного дискомфорта, потому что чувствовала, как он напряжён. Часто, разговаривая с кем-нибудь по телефону, она ловила на себе его взгляды и догадывалась, что он прислушивается к каждому её слову, желая и боясь узнать тайну, мучившую его. Намеренно отходил в сторону, когда она общалась с каким-нибудь мужчиной в гостях, но по его походке, позе, повороту головы, скользящим взглядам, на мгновение останавливающимся на ней и собеседнике, чувствовала его состояние. Он страдал от неизвестности и был бы счастлив убедиться, что подозрения его напрасны. Будучи тактичным человеком, муж никогда не задавал ей вопросы, которые могли бы затронуть состояние их отношений, и она жалела его, понимая свою вину. Все трое страдали.

    Этот год был словно потерян для Ивана Ильича, потому что он всегда жил ожиданиями, считая месяцы, остававшиеся до её приезда, и вот так всё вышло. А дальше стало совсем плохо. Обычно они звонили друг другу, а тут пришло письмо, в котором она просила прощение, уверяла, что больше так жить не может, потому что  разрывается между ним и домашними. Эта раздвоенность сказалась на её душевном здоровье. Ей пришлось лечь в клинику, и врачи настоятельно советуют ей отказаться от всего, что может вызвать тревогу, иначе они не могут гарантировать, что она справится со своей проблемой. Ей очень тяжело, потому что никому из  близких она не может рассказать о настоящей причине своего душевного состояния. Ей  жаль мужа, который переменился даже внешне, оттого что подозревает её в связи с человеком из России. Видя, как он мучится, она страдает и сама, и если Иван любит её, то должен понять и простить её. Они уже не в таких годах, чтобы жертвовать своим спокойствием, даже если для этого надо отказаться от любви.  Надо готовиться к тому, чтобы прожить остаток жизни достойно, трезво осмысливая пройденный путь и не причиняя никому  зла. 
   Иван Ильич сделался нездоров. Он даже взял отпуск, сославшись на усталость,  и не торопился возвращаться в институт. Целые дни проводил он у себя, выходя лишь за продуктами в  магазин,   делал это весьма нечасто, в основном заказывая доставку на дом.  Аппетита у него не было, и он не нуждался во многом. Не ведая будущего, жил прошлым, вспоминая их последнюю поездку в Северную столицу. Кажется, это бы самое счастливое время их отношений. Петербург, Петергоф, Царское село, их маленький, скромный, без особых излишеств, уютный номер в гостинице всего в нескольких шагах от Невского  – всё это держалось в памяти, представляясь так поразительно зримо, будто было вчера. В не занятые экскурсиями дни они гуляли по городу, каждая улица, каждое здание которого были насыщены историей. Гуляли не одни, а в компании любимых литературных героев, которые оживали в их воображении.
    - Посмотри, Марина,  - как-то сказал он, указывая на четырёхэтажный угловой дом.    - Помнишь: «Дом был трехэтажный, старый, зеленого цвета»?  Вот этот «безобразный» угол. Соня снимала здесь комнату «от жильцов». Зайдём во двор? 
    Постояли во дворе-колодце, пытаясь представить это место таким, каким оно было в позапрошлом веке, и пошли дальше по набережной. У дома 104, «дома Алёны Ивановны»,  Иван почувствовал волнение, которое  передалось и Марине.
   - Поможешь сделать небольшой репортаж? – спросил он.
   Она с готовностью согласилась:  ей и самой страшно захотелось побывать в «том» доме.
   - Посмотри,  - тихо сказал Иван, осторожно взяв её за локоть и предлагая пройти вперёд,  -  вот он вошёл через эту арку вслед за возом с сеном. Заметь, ему будто бес всё время помогал: то он услышал разговор студента с офицером в трактире, то топор в дворницкой оказался, а никого кругом нет, воз с сеном позволил пройти незамеченным… Повернул направо…  Эх, кодовая дверь, не попадём... Жаль.
   Иван окинул взглядом двор, и ему показалось, что дверь подъезда, слева от арки, была приоткрыта.
   - Ну, - удивлённо прошептал он, - и нам кто-то помогает.
   - Я думаю, это сам город, - негромко предположила Марина.
   Она тоже почувствовала азарт. Взяла его за руку и уже не выпускала.
   - Не иначе.
   Дверь действительно была открыта. Они вошли.
   - Повезло, - сказал Иван, оглядывая внутренности подъезда . -  По-моему, здесь с того времени ничего не изменилось.
     Лестница была бетонная, обшарпанная, но крепкая, стены  выкрашены  в какой-то светло-грязный, невзрачный цвет, штукатурка внизу обвалилась, двери квартир были железные, но простенькие,  всё  больше «бюджетный» вариант. Впрочем,  было сравнительно чисто. Видимо, здесь убирались.
   - Посмотри, даже отхожее место узнаётся.
   Он показал на углубление под лестничным пролётом первого этажа. Оно было забито досками. К перилам была привязана тележка: видимо, с ней кто-то из жильцов ходил за продуктами.
  - Не представляю, как они жили здесь без современных удобств.
  - Ко всему привыкнуть можно. Это сегодня кажется, что в таких условиях жить нельзя. Жили, и ещё как. Вспомни дачи нашего детства, уличные туалеты. Здесь будто время остановилось – и это мне нравится. Сделают ремонт –  уже не то будет. Сними-ка меня здесь.
   Иван Ильич был очень доволен: в этом подъезде чувствовалось романное время. 
    Марина включила запись,  когда он стал подниматься по лестнице.
  - С замиранием сердца, - комментировал Иван Ильич, - поднимался Раскольников  по ступенькам лестницы в квартиру, где жила старуха-процентщица. Где-то здесь, или этажом ниже, он увидел открытую дверь ( Иван остановился, указав на одну из них ), за которой впоследствии и спрячется, когда Кох и чиновник Пестряков, заподозрив неладное, спустятся за дворником.
   Он просмотрел запись и остался доволен.
   - Ты уверен, что Пестряков был чиновником? – спросила Марина, вспоминая. – У автора, кажется, студент Пестряков.
  Иван Ильич поморщил лоб, что означало у него досадную ошибку.
   - Вот те раз. Переписывать, что ли? Уже и настрой не тот.
   - А ты подай это как загадку, - подсказала Марина. – Предложи студентам определить неточность.
   - Ты у меня умница, - похвалил Иван.
   Ему нравилось, что Марина –  «свой» человек,  активный читатель. Они с полуслова понимали друг друга. 
    Последний перед отъездом день ушёл на посещение Эрмитажа. Запомнилось, как  остановились у   картины «Флора» и слушали экскурсовода.
   - Мы с вами у одной из самых загадочных работ эпохи Ренессанса.  Название это условное, раньше она называлась «Джокондой»… Считается, что картина принадлежит кисти Франческо Мельци, одному из любимых учеников Леонардо да Винчи… Интересно, как художники прошлого обращались с символами, ведущими к раскрытию тайны. Наша Флора держит в руках цветок Водосбор ( или Коломбина по-итальянски), что намекает на лукавство этого персонажа, вносит в сюжет тайну, связанную, может быть, с изменой…
   Иван Ильич стоял сзади Марины,  и ему показалось, что она чуть вздрогнула при этих словах. Он не мог сказать наверное, было ли это на самом деле, лишь заметил, что она сделала было попытку повернуть голову в его сторону, чувствуя, что он смотрит на неё. Он видел её красивую шею, локон, выбившийся из-под причёски, но не видел глаз, хотя и догадывался об их выражении. И ему стало страшно жалко эту женщину. Хотелось подойти и поцеловать её шею, плечи, глаза, которые, он уверен, сейчас были грустны.
    Но самое сильное впечатление произвела на него вечная картина Рембрандта. Никогда раньше не приходилось ему стоять перед ней в таком волнении. Будто не было вокруг никого,  и это не старик, а он  возложил руки на плечи возлюбленному сыну. Через эти старческие, натруженные, добрые руки в сердце Ивана лился свет любви и прощения.  Он стоял, испытывая щемящее чувство жалости  к старику,  и его раскаявшемуся сыну, стоявшему перед ним на коленях, и к себе. Марина не стала тревожить его. Пытаясь угадать причину такого настроения, она всмотрелась в лицо старика. Оно было лишено гордыни. Ни упрёка  -  лишь всепрощающая родительская любовь. Она поняла Ивана, и сердце её отозвалось болью на его боль.
                26.
                НЕОЖИДАННЫЙ  ВИЗИТ. И ЕЩЁ ОДИН.
    Иван Ильич прожил этот месяц, находясь в состоянии крайней подавленности. Почти каждый день перечитывал он полученное письмо, желая найти в нём то, что могло поддержать и обнадёжить его, и каждый раз его ждало разочарование. Мало того, что он в силу обстоятельств остался без семьи, теперь потерял и ещё одного близкого ему человека. В его возрасте получить такой удар судьбы было слишком тяжело.  Порой ему даже казалось, что он  умер для этой жизни: он был никому не нужен, никто не нуждался в его любви.
    Именно в таком расположении духа застал его звонок в прихожей. Иван Ильич был удивлён и неожиданно обрадован. Удивлён потому, что Григорий никогда не приходил к нему раньше один, без отца, обрадован же потому, что питал к «этому мальчику» самые тёплые чувства. Он всегда искал в нём черты своего сына – и находил их. Может быть, потому, что желал находить.
   - Гриша? Очень рад тебя видеть. Проходи.
   Тот вошёл не сразу -  видимо, колебался, предполагая, что его визит мог оказаться не ко времени.
   - Дядя Ваня, если я мешаю, то я так – просто мимо проходил, вы меня извините. Я…
   - Что ты, что ты, Гриша, - поспешно перебил Иван Ильич, испугавшись, что молодой человек передумает и уйдёт. – Не стой, пожалуйста, проходи. Нисколько не помешаешь. Наоборот, я с удовольствием пообщаюсь с тобой. Как родители, как мама?
   - По-прежнему, - сказал Григорий, но в его голосе Иван уловил что-то такое, что заставило его насторожиться.
  - Здорова? А отец?
  - Все в добром здравии, - успокоил Григорий. – Я просто пообщаться, как вы сказали, пришёл. Если не ко времени…
   - Ну что ты заладил, как красная девушка.  Не говори глупости.
   - Спасибо.
   - И спасибо ни к чему. Я очень рад, что ты помнишь, где я живу. Меня ведь редко кто навещает.
    Григорию показалось, что последние слова были сказаны не случайно. Он знал о сложных отношениях Ивана Ильича с сыном и всегда тактично обходил эту тему.
   - У вас тут всё по-прежнему, ничего не изменилось, - сказал, оглядывая прихожую.
   - Ну да, лет десять, кажется, прошло, как вы с отцом были у меня.
   - А… - Григорий хотел было что-то спросить, но, спохватившись, не спросил.
    Иван Ильич понял его.
   - Да, живу один, как видишь.
   И, чтобы загладить неловкость, которую чувствовал  молодой человек, предложил:
   - Чай будем пить?
   - Я не откажусь.
   - Вот и чудесно. С вареньем, сахаром?
   - Спасибо, я могу без всего.
   - А может, что-нибудь покрепче?
   Иван Ильич сейчас бы и сам выпил, тем более что в «шкапчике»  у него стояла початая бутылка коньяка, которую он купил два дня назад. Там оставалась ещё треть.
    - Ничего против коньяка не имеешь?
   - Если только рюмку, дядя Ваня, мне сегодня нельзя.
  Сказав это, Григорий, кажется, забеспокоился, что последние слова могли вызвать ненужные вопросы, и нахмурился. Иван Ильич сделал вид, что не заметил его замешательства. Он нарезал лимон, поставил на стол банку с мёдом и чашки, в которые разлил чай ( он заварил его ещё до прихода молодого человека).
   - Тебе как, покрепче?
   - Спасибо, такой хорошо, я любой пью.
   - Ну что же, за твой визит, – сказал Иван Ильич, поднимая рюмку.
   Мужчины выпили.
   - У вас сигареты есть?
   - Надо поискать, - озадачился Иван Ильич. -  Где-то, кажется, были, если не ошибаюсь.
   - Впрочем, нет, не надо, - раздумал Григорий.
   - Я думал, ты не куришь.
   - Не курю, это я так.
   Иван Ильич видел, что у молодого человека что-то есть на душе, но не спрашивал, полагая, что тот  сам скажет, если посчитает нужным. В иное время он, может быть, и проявил бы больше любопытства, но сейчас сдержался. Ему очень  хотелось, чтобы мальчик не уходил и побыл  ним.
   - Дядя Ваня, а вы помните Сергея, который у нас гостил? Из Региона? – неожиданно спросил Григорий, отхлебнув из чашки и поставив её на стол.
   - Конечно, помню. Как он сейчас? Надеюсь, ничего не случилось плохого?
   Григорий ушёл от ответа: наверное, что-то утаивал.
   - А что вы о нём думаете?
   Он был серьёзен сейчас и ждал от собеседника такого же серьёзного ответа.
   - О Сергее? – на минуту задумался Иван Ильич и стал рассуждать: – Конечно же, это необычный молодой человек. С очень интересной и противоречивой судьбой. Среди русских мальчиков есть такие, которые находятся в постоянном поиске.  Вечные непоседы. Жизнь простого обывателя их не устраивает, и они совершают поступки подчас слишком противоречивые. Случается, что кончают они плохо. Впрочем, насчёт Сергея я могу ошибаться. Ведь это всё так – слова. Интеллигенты любят поговорить, в то время как сами далеки от жизни. Особенно мы, столичные интеллигенты.
   Иван Ильич, пожурив себя таким образом, не отошёл от интеллигентской  традиции, похожей больше на самолюбование, чем на критику своих недостатков. Он действительно сейчас «разговорился», причиной тому было, видимо, долгое молчание и выпитый коньяк.
   - Знаете, дядя Ваня, - так же задумчиво проговорил Григорий, - как раз начёт Сергея вы, может быть, и не ошибаетесь.
   - Не буду скрывать, на меня и твоего отца он произвёл впечатление. Ты, может быть, что-нибудь знаешь о нём? – поинтересовался Иван Ильич и, опять заметив смущение Григория, успокоил: - Не надо, не говори, если считаешь нужным.
   Тот не ответил.
   - А как вы думаете, дядя Ваня, война там когда-нибудь прекратится?
   - Ох, слишком трудный вопрос, - вздохнул  Иван Ильич. – Если б я знал. Честно  скажу, не знаю. Фантазировать и заниматься предсказаниями не буду. Это какая-то фантасмагория с реальными жертвами. Непростительное сумасшествие.
   - А Россия может оставить этих людей?  -   допытывался Григорий.
    Его явно что-то беспокоило. Какая-то идея сидела у него в голове.
   - Кого оставить, каких людей? – не понял сразу Иван Ильич.
-  Таких, как Сергей? Предать их?
   - Что ты имеешь в виду? Как предать?
   - Оставить  без помощи.
   Иван Ильич наконец понял.
   - А чёрт его знает. Всё может случиться. Не могу судить. Ведь ты, как я понимаю, спрашиваешь серьезно?
    Его беспокоили вопросы, которые задавал молодой человек: тот, кажется, что-то важное для себя должен был решить –  может быть, уже сейчас, в эту минуту. Действительно, Григорий опять спросил. Он говорил быстро, голос его дрожал:
   - А как же убитые дети?  Как  те, кто пришёл туда и уже никогда не вернётся? Значит, всё напрасно? Как потом будут жить все эти люди, зная, что их предали? И как мы будем жить?
   Ивану Ильичу показалось, что Григорий говорит не  своими словами, потому что никогда раньше не слышал от него подобного, и это ещё больше насторожило его.
   - Не знаю, Гриша, - ответил он, чувствуя, что разговор их приобретает странное и нежелательное направление. - Предательство существовало всегда, оно и нас с  тобой переживёт. Ты только скажи: почему ты спрашиваешь?
    Ему было ясно, что тот молчит неспроста, и хотелось бы знать причину этого молчания.
   - Про Сергея я вот что скажу, - сказал он, не получив ответа и возвращаясь к приятелю Григория.  - Я о нём часто думаю.
    Гриша с удивлением посмотрел на него.
   - Ты удивляешься, - согласился с ним Иван Ильич, - а помнишь, как он рассказывал нам о своём старшем товарище, Деде?
   Гриша кивнул:
   - Конечно, помню. Я тогда заметил, что вы очень внимательно слушали его. Мне показалось, вы были очень взволнованны.
    - Да-а… - согласился Иван Ильич ( глаза его неожиданно увлажнились, голос изменился ). -  А ведь он, Гриша… мой мальчик…  он  ведь это про меня рассказывал.
    Признание Ивана Ильича было неожиданным для Григория. Он даже о своём на время забыл. Сидел и смотрел на товарища отца, гадая, что тот имел в виду.
   - Помнишь про историю с сыном – как этот человек глаза его испуганные увидел и  вся спокойная жизнь его оборвалась с этим взглядом в одночасье?
   Гриша  молча кивнул. Иван Ильич продолжил. Взгляд у него был странный – казалось, он не видел собеседника:
   -  Ты, говоришь,  заметил, что я внимательно слушал…  Потому что ведь и мне известно, что такое гордыня и как она мёртвой хваткой может держать душу человека.
   Он отвлёкся, взял бутылку, разлил остатки коньяка и  выпил. Григорий не притронулся к своей рюмке.
   - Вот, - как бы подытожил Иван Ильич, положив ладони на стол.
    Потом, глядя в глаза Григорию,  сказал напутственно и ласково:
   - Ты, Гриша, будь добрее к родителям. Я не хочу сказать, что ты огорчаешь их ( все дети огорчают своих родителей), но будь с ними чуть ласковее. Дети ведь потом жалеют, что были когда-то невнимательны, а прошлое уже  не вернуть и до конца дней придётся жить с этим.
   - А вы, дядя Ваня?
    - Что?
   - Тоже жалеете?
   - А ты думаешь, мы с твоим папкой какие-нибудь особенные?
   - Расскажите.
   - О чём рассказать? 
   - О своих родителях.
   Увидев в его глазах искреннюю заинтересованность, Иван Ильич улыбнулся грустной и виноватой улыбкой.
   - Если ты, Гриша, хочешь узнать о грехах своих отцов, то их достаточно. Об одних человек сам догадывается, другие осознаёт позже. Я так же, как все, огорчал своих родителей. Это не страшно. Страшно другое. Посетует человек на то, что ему мешают спокойно жить, «достают», как вы говорите, нотациями – вот тебе и предательство. Бывает и серьёзнее. Когда отец уже болел и мама  ездила к нему в госпиталь,  я старался  придумывать разные причины, чтобы остаться дома. Она как-то занемогла, а мне в университет надо было идти. Она поехала одна, а когда  вернулась, уставшая, больная, застала меня дома с девушкой… На лекции в тот день я не пошёл. Она ничего не сказала, легла на диван и уже до вечера не вставала. Видишь, я помню это, потому что исправить уже нельзя.
   - Ваш папа военный?
   - Да, кадровый, - ответил Иван Ильич. – Поэтому он в госпиталях лечился.
    Лицо его как-то осунулось, он выглядел очень уставшим. 
-  Помню, я только приехал к нему, а уже думал, как скоро смогу вернуться в Москву. У меня там были какие-то дела.  Для меня, видимо, важные, а по сути ничтожные. Пришло время прощаться,  мы вышли на лестничную площадку. Уже сказал  ему последнее «пока, пап» и собирался, не дожидаясь лифта,  сбежать по лестнице, как вдруг услышал чей-то голос: «Обними отца, ведь ты никогда не делал этого». Я повиновался -  обнял папу и был поражён: его тело было телом мальчика. Что-то оторвалось во мне тогда,  я не выдержал и заплакал. В тот день я ещё долго сидел с ним и даже помог переодеться в чистое бельё. Всю обратную дорогу, пока  я ехал в электричке,  перед глазами у меня было это худое, почти невесомое тело  когда-то крепкого, сбитого, жизнерадостного человека. Мама говорила потом, как доволен он был моим визитом. «Ванечка помог мне переодеться», - сказал он ей… За что он благодарил меня, разве я сделал что-то необыкновенное? В этом вся сила родительской любви… и вся мера нашего эгоизма.
       Иван Ильич шмыгнул носом и сделал вид, что у него чешется кожа у правого глаза.  Прошла минута, прежде чем Григорий спросил:
   - А как ваша мама?
    - Мама? Когда папа ушёл, мама выплакала все глаза. Помню её звонок, как она прокричала мне в трубку: «Па-а-па у-умер!» Я, уже привыкший к мысли, что его скоро не станет,  почувствовал, что  у меня будто вырвали из груди живой кусок мяса. Я стоял в своей комнате и не знал, как теперь с этим жить. Стал бесцельно ходить по квартире, переставляя зачем-то предметы, взял веник, подмёл пол в коридоре, пошёл на кухню, вернулся… Когда пришёл  младший, был не в силах сказать ему о беде и продолжал  ходить из комнаты в комнату. Что-то, кажется, говорил ему, а он  серьезно слушал. Не знаю, понял ли он что-нибудь из моих сбивчивых слов. У нас с ним существенная разница в возрасте,  он был для меня как сын,  и я, как сына, опекал его. Кажется, я сказал тогда: «Братик, надо  убраться, сейчас мама придёт, а у нас кровати не застелены». – «Да, конечно», - согласился он, не удивившись такому странному рвению, и стал застилать свою раскладушку. Он спал на раскладушке, напротив среднего,  а я на правах старшего занимал отдельный угол, отгороженный шкафом. Я убрал свою постель и сел на неё. Он, кажется, что-то понял, потому что притих, стоял и не уходил, глядя испуганно на меня. Я  мучился, сдерживая слёзы, и выдавил из себя: «Сядь, па… па-ж… пожалуйста, рядом». Он покорно сел. «Надо  у… убраться. Надо, чтобы всё было хорошо… когда мама придёт».  Слова у меня не выговаривались. Брат сидел тихо и, видимо,  уже не спрашивал себя, почему мы так долго сидим и всё молчим. Только настороженно ждал.  И тогда я сказал, боясь остановиться и недоговорить: «Н.. нашего папы… больше нет».  Минуту стояла тишина, и вдруг я услышал странный звук –  какая-то страшная сила пыталась  вырваться из замкнутого пространства… Я первый раз видел, как плакал мой младший брат.
    Иван Ильич глубоко и тяжело вздохнул.
   - Вот, Гриша, не знаю, зачем я рассказал тебе это. Увлёкся. Ты, кажется, меня о другом спрашивал. Извини.
  - Нет, дядя Ваня, - горячо не согласился Григорий, - это хорошо, что вы рассказали. Я многое понял.
   - Я ведь что хотел тебе сказать, - пытался объяснить Иван, - Никогда я не чувствовал такой близости с моим братом, такого родства и единения, какие были у нас тогда. Эти минуты, когда мы сидели с ним на моей кровати и он рыдал, я вспоминаю как самые счастливые в моей жизни. Вот и ты помни – никого ближе тех, в ком течёт твоя кровь,  не будет у тебя. Прощай им свои обиды. К ним придёшь, когда пропадать будешь, а не придёшь – так они сами к тебе придут.   
    - Я понял, дядя Ваня.
   Григорию показалось, что Иван Ильич говорил это, обращаясь не только к нему, а ещё к кому-то.
   - И всё-таки, Гриша, - несколько успокоившись, сказал Иван Ильич,  -  ты ко мне не просто так пришёл, ведь так? Ты скажи, если хочешь, я постараюсь понять тебя.
   Григорий колебался. Наконец решился спросить:
   - Дядя Ваня, предательство прощается?
  Иван Ильич предчувствовал, что он что-то в этом роде и спросит.
   - Это вопрос сложный, на него просто не ответишь, - покачал головой он.
   Гриша по-другому спросил:
  - Предатель достоин смерти?
   Иван Ильич посмотрел на молодого человека с удивлением. «Что с ним?» - подумал он в тревоге.
   - Я, Гриша, не могу взять на себя ответственность, чтобы вот так…
  - Конечно, - перебил его Григорий, - я понимаю, предательство предательству рознь. Я хотел сказать, от человека зависят жизни других, а он предаст? Если другие погибнут, а он предаст?
   - Погибли или погибнут?
   Григорию трудно было ответить, не признаваясь в том, что мучило  его. Он продолжал задавать вопросы уже не Ивану Ильичу  -  себе:
   - А если ты должен убить человека, подлеца, а он твой  друг? Ну, не то чтобы друг, а товарищ… бывший товарищ?
   - Что ты говоришь, Гриша?! За что убить, зачем? Ты меня пугаешь.
    - Ну, не убить, а знать, что его убьют и ничего не сделать.
  Иван Ильич ясно видел, что Григорий находится в каком-то лихорадочно-мучительном состоянии, оттого что не может сказать правду.
   - Гриша, если ты серьёзно задаешь такие вопросы, то я не знаю, как на них ответить. Рассуждать с моей стороны было бы нечестно. Что-то, мне кажется, беспокоит тебя, а чем помочь тебе – я не знаю.
   -  Хорошо, - задумчиво ответил Григорий.
   Очевидно, он боялся прямого ответа Ивана Ильича, и был доволен тем, что тот  сказал.
   - Почему ты  всё это спрашиваешь?  Успокой ты меня, ради бога, – взмолился Иван Ильич. – Это имеет какое-то отношение к действительности или вопрос чисто теоретический?
   - Теоретический, - тихо проговорил Григорий, погруженный в свои мысли. – А если честное слово дал?
   - Какое слово? Кому? По какому поводу?
  - Да нет, - раздумал Григорий, - это я так, просто.
   Было уже поздно, и он стал прощаться. При прощании,  стоя у лифта, спросил:
   - Дядя Ваня, а вы с папой дружите?
   - Конечно. Ты же знаешь. Почему ты спрашиваешь? – не переставал удивляться Иван Ильич.
   - А вы ведь настоящие друзья?
   - Ну… - ненадолго задумался Иван. – У нас с  твоим папой очень тёплые отношения. Мы в юности и молодости были большими приятелями. Сейчас, конечно, видимся не так часто, но…
   - Дядя Ваня, а вы, если что случится, поможете друг другу? Ну, если серьезное случится? Не оставите? Как вы сами сказали – придёте, если «пропадать» будете? Если они будут «пропадать»?
   - Конечно же, приду.  Да что же произошло,  наконец! – вскрикнул Иван Ильич почти в отчаянии.
   - Ничего, - медленно, всё ещё в какой-то задумчивости проговорил Григорий. – Это я так, на всякий случай.
  - Да на какой же такой случай? – безуспешно старался допытаться Иван Ильич, пристально всматриваясь в лицо молодого человека.
    Оно было бледно.
   - Что ты задумал, Гриша?  - мягким, умоляющим голосом спросил Иван Ильич этого странного, близкого ему мальчика.
   - Ничего, - медленно, будто засыпая, ответил Григорий.
   Он уже вошёл в лифт, как Иван Ильич окликнул его:
   - Гриша!
   - Что? – повернул тот голову.
   - Спасибо, что ты именно ко мне пришёл.
   «Поговорю с Игорем. Завтра же,  - решил Иван Ильич.  - Я к нему вечером и собирался. Что-нибудь должно проясниться. Беда с этими детьми, не знаешь, откуда от них сюрпризов ждать».
   Грустные мысли о  сыне, Марине, её неожиданном решении  – всё это вновь, придавив,  навалилось на него. Он подошёл к столу, подумал и, махнув рукой, выпил не тронутый Григорием коньяк. Потом, не принимая душ, даже не умывшись, принял снотворное и лёг спать.   
   Иван Ильич был не единственным, кому Григорий нанёс в тот день визит. Ранее, около шести часов вечера, молодого человека можно было увидеть во дворе дома сталинской архитектуры на пересечении улиц Академика Курчатова, Маршала Бирюзова и Маршала Василевского.  Он подошёл к уже знакомому нам подъезду, набрал код квартиры и через короткое время услышал голос, который заставил его сердце биться чаще:
   - Алло!
  Справившись с волнением, он сказал:
   - Здравствуй, Соня. Это Гриша.
    - Гриша, ты?!
   Голос девушки звучал удивлённо, но радостно.
   - Проходи!
   Боясь, что связь прервётся, молодой человек быстро спросил:
   - Ты одна, Соня?
   - Одна,  да проходи же, не стой!
    Дверь на этаже была открыта, девушка ждала его, выйдя на лестничную площадку. Пригласив в прихожую, предложила:
   - Раздевайся.
   Заметив, что гость не торопится, и отнеся это к его обычному стеснению, подбодрила:
   - Что стоишь? Ну раздевайся же.
 Григорий начал было снимать куртку, но остановился и предупредил:
  - Соня, я пришёл просто так… то есть не совсем просто так. Я ненадолго.
   - Я рада тебе, - сказала она, желая успокоить его.   - Чай будешь пить?
 - Да нет, спасибо. Хотя можно. Как тебе.
- Ты странный, - коротко улыбнулась она. – «Нет, хотя можно».
- Хорошо, - согласился он.
- Ну вот – совсем другое дело.
   Девушка  пыталась догадаться, что побудило Григория прийти. Ей показалось, что со времени их последней встречи он очень изменился.  В чём конкретно это проявилось, она понять не могла, но сейчас он выглядел как бы старше и серьёзнее того молодого человека, которого она до сих пор знала.
   - Чай на кухне будем пить?
  Не предложила, как в тот памятный вечер, свою комнату, чтобы не вызвать ненужных воспоминаний и тем поставить обоих в неловкое положение.  Впрочем, его беспокоило явно что-то другое.
   Не решаясь начать с того, ради чего пришёл,  спросил:
   - Как живёшь? Как твои дела?
   Соня видела, что это меньше всего интересует Григория, и терпеливо ждала объяснений.
   - Как обычно. Работаю, стараюсь, чтобы заметили. Повышаю профессиональный уровень.
   - Это хорошо, - заметил он, будто читая заготовленное. – Работа нравится?
   Она несколько оживилась:
   - Знаешь, нет. И вообще, я, наверное, слишком поспешила с выбором профессии. И родителей огорчила: они думали, я пойду по их стопам.
   Она не сказала, что на её выбор повлияло  знакомство с Алексеем, а Григорий промолчал. Спросил ещё:
   - А как с пением? Мне тогда очень понравилось, как ты пела.
  - О, с этим глухо – некогда. Да всё это были мечты, если по-честному сказать. Я ведь даже прославиться хотела. Смешно сейчас.
   Улыбнулась, вспомнив:
   - Знаешь, над нами тоже такой будущий музыкант живёт, некий Егор. Уже полгода один и тот же пассаж исполняет.  На первых этажах даже слышно, как он по клавишам бьёт. Мама поднималась, просила, чтобы по ночам не стучал, а я говорю: радуйся, что он не в оперные певцы готовится…
   Взглянув на Григория,  остановилась: он не слушал её.
   - Гриша, - сказала она, дотронувшись до его руки, - что с тобой?
   Он вздрогнул,  очнувшись. Медленно и осторожно высвободил свою руку.
   - Соня, - сказал он ( голос его звучал хотя и нервно, но как-то «по-деловому», заученно ), - я слышал, завтра на митинге будут выступать наши… то есть ваши… В общем, неважно. Ты собираешься пойти?
   Девушке  вопрос показался странным, и в  то же время она почувствовала, что, может быть, в нём и крылась разгадка такого же странного поведения Григория.  Алексей обещал сообщить ей о планах на следующий день, но ещё не позвонил. Она бы не хотела, чтобы разговор этот произошёл при Грише, не зная наверное, будет ли это приятно ему.
   - Пока ничего неизвестно,  - неуверенно сказала она.  -  А почему ты спрашиваешь, зачем тебе?
  - Соня, - почти торжественно проговорил он, глядя ей в глаза так строго, что ей стало неловко от этого взгляда,  - ты можешь исполнить одну мою просьбу? Одно желание? Оно очень важно для меня.
  - Что ты, Гриша, хочешь? Какое желание? – смутилась она, мучась догадками и робея.
   -  Один раз. Больше не попрошу… никогда… Возможности такой не будет.
   Последние слова он проговорил медленно и как бы про себя. Глаза у него были воспалённые. Соня испугалась за него.
  - Гриша, но ведь это не что-то ужасное?
   Он молчал. Она поняла, что не услышит  объяснений, и сказала решительно, даже с каким-то надрывом:
  -  Я тебе верю. Потому что ты – близкий мне человек!
   Он замотал головой в досаде, как бы говоря: не это, не это. Она ждала с тревогой. Видно было, что он решается, собираясь силами.
   - Соня, дай мне слово, если… если пойдёшь завтра… не ходить, - выговорил он наконец.
   - Куда не ходить, - не поняла она. – Куда не ходить, Гриша?
   - На митинг, если тебя позовёт Алексей, - уже увереннее проговорил он. – Дай слово: не пойду! Сейчас же дай.
  - Почему, Гриша? Объясни, пожалуйста, -  просила она умоляющим голосом.
   Она всё не понимала причину, и ей было тревожно.
  - Я не могу, Соня. Нельзя. Ты просто не ходи – и всё.  Думай обо мне, что хочешь. Считай сумасшедшим, но обещай.
   Она задумалась: последние слова его ещё больше насторожили её.
   - Хорошо, - наконец согласилась она. – У меня на завтра были другие планы.
   - Договорились. Теперь я спокоен.
   Впрочем, вид его совсем не говорил о спокойствии. Засобирался, извиняясь:
   -  Мне ещё в одно место надо. Спасибо за чай.
  - Ты уходишь? Ты чай совсем не пил. Посиди. Я рада, что ты пришёл.
   В голосе её чувствовалась искренность, но это, кажется, не понравилось ему: он поморщился в сильной досаде.
   - Завтра, Соня. Завтра решишь, оставаться мне или уходить.
   Он всё говорил загадками. В прихожей  Соня сказала робко:
   - Я тебя почему-то стесняюсь сейчас, Гриша, а раньше нет. Раньше я чувствовала себя старше, а теперь нет. Можно мне поцеловать тебя?   
 Он отстранился, протестуя:
   - Не надо!
   Было видно, что он делает над собой усилие, чтобы ответить на её удивлённый взгляд. Она всё ждала объяснений.
   - Ты ещё пожалеть можешь. Завтра, всё – завтра…
   Он опять будто не ей говорил, и она, чувствуя это и боясь, что не успеет сказать то, что давно хотела, коснулась рукой двери, не давая открыть её.
   - Гриша…
   Лицо её залилось краской. Он посмотрел на неё и испугался, что она скажет сейчас что-то важное для него и совсем неуместное сейчас.
   - Ты ещё ждёшь меня? – тихо проговорила она, опустив глаза.
   Это было то, чего он больше всего боялся, когда шёл сюда, потому что у него не было сейчас права  думать о себе. Стоял и ждал. Только хотел, чтобы она не сказала  главного. Она сказала:
   - Если не забыл – подожди ещё немножечко, я вернусь. Если дождёшься.
    Он не ответил и быстро вышел, оставив её в смятении.

   Вечером позвонил Алексей и попросил Соню быть готовой к тому, что ей придётся выступать вместе с ним на митинге, назначенном оппозицией на следующий день.  До сих пор она числилась в резерве, теперь же пришла пора проявить себя ввиду возможных задержаний его сторонников.  Попросил приехать в штаб для обсуждения деталей возможных действий, так как делать это по телефону было по понятным причинам небезопасно.  Соня поделилась с ним своим тревожным настроением, связанным с визитом Григория, но Алексей был слишком занят предстоящими событиями, чтобы  уделить этому должное внимание. Впрочем, сказал:
   - Гришка… Вот ещё незадача. Жалко хорошего парня, но… Ладно, Соня, давай обсудим это после. Сейчас не время.
   И ещё раз пробормотал  про себя:
   - Эх, Гришка…
  Соня оделась и поехала в штаб.



                27.               
                ПОЛЕЗНЫЕ ДУРАКИ И ОПАСНЫЕ РОМАНТИКИ

   - Каждая мелочь  важна,  - говорил Шубин кому-то по телефону.  -  И время, время, время! Они начинают шевелиться. Упустим момент – всё может обрушиться.
   - Ты с Ниной разговаривал? – спросила Соня, до этого делавшая вид, что не прислушивается к разговору.
  -  С адвокатом Лисы. Надо дожимать власть, а Лиса опять отсебятину несёт. Предлагает перенести протесты на весну и «с новой силой», блин…  По-моему, у него мания величия начала развиваться после этих двух недель славы. Руководитель хренов. Вот что нам мешает – амбиции.
   В голосе Шубина слышалась крайняя досада. Он был обеспокоен неизвестностью и злился, что не может разгадать намерений Кремля. Власть, как ему казалось, к чему-то готовилась. Феноменальное чутьё ещё ни разу не подводило его.
   -  Мне кажется, Алёша, мы нехорошо поступаем. Зачем Лисицын призывает школьников выходить на улицы? – решилась высказать  своё мнение Соня. - Мы прикрываемся детьми, посылая их под дубинки ОМОН.
   - Не волнуйся, они на такое не решатся. На это расчет. А если решатся -  произойдёт бунт. Тот самый – беспощадный. Но не бессмысленный на этот раз. Уж мы постараемся.
   - Значит, мы заинтересованы, чтобы это произошло? – с упрёком спросила Соня,  желая, чтобы Алексей убедил её в обратном. 
   - Соня! – раздражённо воскликнул Шубин. – Ну сколько можно жить фантазиями! Революция –  не выпускной экзамен в институте благородных девиц, где учат делать реверансы и падать в обмороки. Революция – дело жестокое, здесь ошибки не прощаются, никакая классная дама не скажет нам: «Пробуем ещё раз, барышни!» Пойми, дети, школьники – это наши штурмовые отряды. Нельзя не использовать шанс, который нам даёт история.
   - Но ведь это ещё и противозаконно, - слабо возразила Соня.
   - Противозаконно с их точки зрения, а мы считаем, что юность имеет не меньшее, а может быть, даже и большее право  на выражение своего мнения, чем все эти старые пердуны. Деменция в самом расцвете, а их к урнам тащат. За дешёвый хлеб и банку баклажанной икры в буфете.
   Соня хотела было сказать, что никаких буфетов на избирательных участках нет, но Алексей перебил:
    -  Ты себя вспомни, когда школьницей была, – разве ты не могла осмысленно голосовать?
   Соня молчала, соглашаясь с ним.
   - И потом, Соня, - сказал Алексей уже спокойным и доброжелательным голосом, каким обычно разговаривают с искренними, но заблуждающимися людьми, -  мы с тобой детей ни на что не подбиваем – у нас  совесть чиста. Это вопросы к Лисицыну. Его  освобождение сегодня - наша главная  задача. Если мы заставим власть пойти на этот шаг -  значит, победили. Дело не в личности Леонида, а в символах, связанных с его именем.
    - Эх, - посетовал он, - опять у нас времени в обрез, не опоздать бы.
   Он задумался. Вспомнил вдруг:
    - А что там с блогером этим?
    - Каким? – спросила Соня, не поняв, о ком идёт речь.
   -  Ну этот  - который на машину фээсбэшника прыгал?
   - Его взяли под стражу. Один эпизод, а подают так, будто это типичное явление.  По всем каналам крутят.
  - Один идиот и столько вреда нанёс делу.
 - Дети по-своему воспринимают события, - сказала Соня. – Думают, теперь им всё позволено.
  - А что с них требовать, если они, кроме «Колобка» в кратком изложении, ничего не читали в жизни, - с досадой согласился Шубин и всё-таки сказал: - Но наша задача - использовать этот минус, превратив его в плюс.
   - А потом? Что с ними будет потом?
  -  Потом – это потом. Потом и разбираться потом будем.
   Видно было, что Соню не удовлетворил такой ответ, но, несмотря на то что ей претил цинизм Алексея,  она не могла не находиться под его влиянием.
   - Соня, на тебе – связь со штабами в других городах. В первую очередь  там, где  сильны протестные настроения, но полезно связаться с нашими сторонниками везде, где они есть, пусть и в малом количестве. Если они будут знать, что не одни, это удесятерит их силы
  - Ясно, учту, - обещала Соня.
 - Молодцом, - похвалил Алексей.
   - Да, Лёш, - вспомнила, –  тут есть такие… сырые факты… очень на фейк смахивают. Мы себе не  навредим?
   - Не навредим, если подадим с умом, – понял её Шубин. -   Сегодня вера людей на нашей стороне. Не использовать это было бы глупо.
   Соня покачала головой и слабо возразила:
   - Скажешь ты тоже, Лёш. Разве это честно?
   - Эх, Сончик, романтик ты наш с большой дороги!
  - С большой дороги разбойники бывают, - улыбнулась девушка.
 - Так такие, как ты, и есть самые настоящие разбойники. Вот Хорёк и Лиса – куда как проще с ними.  На лету ловят, а ведь с тобой опасная в нашем деле вещь  может проснуться – совесть.
   Соня покраснела. Впрочем, Шубин говорил это шутливым тоном.
   - Хорошо, Алёша, - решила спросить она, - я про запись эту… то, что ты говорил сотруднику посольства. Ты правда так думаешь? Не обманываешь их? Совсем нисколечко?   
   - Что же такого я им говорил?
  - Ну, что лекарство наше никуда не годное,  обещаешь людей, кто сейчас на Регионе, оставить, другое…
   Шубин задумался, что редко делал на людях.
     - Однозначно не могу тебе ответить, Соня.
   Было видно, что он говорит сейчас искренне.
    -  Им надо, и западникам, и либералам нашим,  кость бросить – Полуостров пообещать, Город, а что дальше будет – это, как говорят, будем посмотреть. Кстати, Полуостров я им не обещал вернуть. Да если и обещал - это всё реверансы в их сторону были. Они сами много чего Горби обещали. Если  верят –  это их проблемы. Дураки полезны.
   - Без дураков революция обречена, - добавил он, думая уже о другом.   
    Соня покачала головой. Никак она не могла принять сторону Алексея. И никогда не могла понять, говорит ли он серьёзно или же, по обыкновению, играет словами.
               
                28. «МАЛЬЧИК МОЙ, НЕ НАДО!»   
      
    В этот ставший для Ивана Ильича памятным день он, просидев столько времени дома, мучимый одиночеством, пришёл наконец к выводу, что нужно смириться с неизбежным и, чтобы хоть как-то развеяться, выбраться  в центр города и посмотреть, что же там действительно происходит. События личной жизни заслоняли от него интерес общественный, теперь же он был свободен, хотя такая свобода была ненавистна ему.
    Митинг, который должен был решить вопрос, в чью сторону склонится чаша весов, был назначен на 14.00 с расчетом, чтобы выспались даже самые ленивые. Власть в течение всей предшествовавшей недели  принимала меры с целью недопущения  неблагоприятного для неё развития событий: в государственных СМИ говорилось о последствиях, которые могли ждать нарушителей закона, выходили сюжеты с задержанием таких лиц, выкладывались записи, зафиксировавшие их противоправные действия, и некоторые из тех граждан, кто раньше был уверен в своей безнаказанности, начинали задумываться, уже по-иному смотреть на своё участие в несанкционированных акциях. Цифровая революция, позволявшая людям собираться огромными массами в течение короткого времени, с тем же успехом работала и на власть,  предоставляя ей возможность фиксировать факты, служившие основанием для возбуждения дел органами правопорядка. Кроме того, с учащимися учебных заведений проводились беседы, давались разъяснения, в результате которых молодые люди начинали лучше понимать, как может измениться их жизнь в результате «необдуманных» действий. По-своему готовилась к митингу и оппозиция, используя все  возможности, которые, конечно, не могли сравниться с возможностями власти, владевшей слишком весомыми «аргументами»   - «ящиком» и аппаратом подавления. Так, в день проведения акции, при выходе из подъезда  дома, где она снимала квартиру, была задержана Хорькова. То же произошло и с некоторыми  активными участниками протестного движения. Впрочем, это были не столь существенные потери, потому что большинство руководителей штабов остались в своих городах, где также готовили выступления. Более того, эти задержания, а задержания журналистов особенно, лили воду на мельницу оппозиции, разоблачая антидемократическую суть власти. Журналистов после выяснения личности  отпускали,  но, теряя драгоценное время,  они утешали себя тем, что арест сам по себе  уже хороший информационный повод.          
     С утра особенно нетерпеливые граждане начали заполнять Пушкинскую площадь. Народу было много, хотя определить, все ли пришедшие являются сторонниками Шубина или это просто  любопытные, было трудно. Силовики уже заблокировали подходы к площади. Говорили также, что автозаками перекрыта Манежка, а у Большого театра стоят цепи ОМОНа. Наверное, меры эти были предприняты с целью предотвращения возможной попытки протестующих прорваться к Кремлю.
   Иван, предполагая, что Маяковская, Пушкинская  и  другие станции в центре города не будут работать на выход, доехал до Баррикадной и  по Садово-Кудринской и Большой садовой дошёл до Тверской. По мере приближения к месту сбора людской поток сгущался. Кто-то уже доставал спрятанные до времени средства наглядной агитации: небольшие плакатики, значки, ленточки и шарики с символикой акции.
    Оказавшись на Пушкинской, Иван Ильич постарался пробраться поближе к памятнику, где, как он предполагал, должны были выступать лидеры протеста. Мельком отметил  попавшееся по дороге  лицо, известное по публичному пространству. Это был то ли журналист, то ли политолог, который разговаривал с каким-то бородачом. Человек с бейджем представителя средств массовой информации устанавливал треногу с аппаратурой, ему помогала девушка. Двое молодых людей пытались  развернуть баннер, что при таком скоплении людей было нелегко сделать. Слышались реплики, далеко не лестные для власти. Видевшие друг друга впервые  вступали в диалоги, будучи уверенными во взаимной симпатии… Неожиданно в глаза Ивану Ильичу бросилась фигура, показавшаяся ему очень знакомой. Это был молодой человек. Он специально  обошёл его, чтобы заглянуть в лицо… Так и есть!  Григорий.
   - Гриша, и вы здесь?! – радостно окликнул он его.
   Иван Ильич надеялся, что молодой человек поздоровается с ним, но этого не произошло.  Григорий будто не узнал Ивана Ильича, хотя, кажется, смотрел ему прямо в глаза. Взгляд его был рассеян. Пока Иван Ильич мучился вопросом, пытаясь отгадать причину такого поведения,  вокруг захлопали, кто-то засвистел. Он посмотрел в  сторону, куда обратились лица, и увидел, как небольшая группа людей бодрым шагом поднимается по ступенькам памятника. Он сразу узнал среди них  Шубина. Тот был всё в том же лёгком, приталенном  пальто, делавшем его очень элегантным, зауженных джинсах и чёрных добротных ботинках, начищенных до блеска. Шарф, в соответствии с требованиями моды, был повязан узлом на груди. Алексей имел очень самоуверенный вид и смотрелся победителем. Его сопровождали двое крепких молодых мужчин, вероятно его охрана, и девушка, в которой Иван Ильич сразу узнал Соню. Она  была  бледна и, очевидно, прилагала серьёзные усилия, чтобы скрыть своё волнение. Иван Ильич обернулся: лицо Григория сейчас выражало крайнюю  досаду, близкую к отчаянью.
   Шубин окинул взглядом толпу, с удовлетворением отметил, наклонившись к девушке: «Народу много пришло», - и  простёр руку над головами собравшихся, предупреждая, что будет говорить. Свист и одобрительные возгласы стихли. Иван Ильич слышал, как  стоявшие рядом с ним делились впечатлениями.
   - Вот как должен выглядеть современный руководитель. Посмотреть приятно.
   - Это неважно, важно то, что человек говорит и делает.
   - Сейчас вжарит.
   - А это кто? Хорькова?
   - Нет, Хорькова – блондинка, крашеная, а эта просто светлая. Посмотри, брови светлые. Цвет натуральный. Симпатичная.
   - А кто такая?
   -  Юрист Фонда, наверное.
   - Юрист Фонда – Хорькова.
   - Хорькова – главный юрист, а эта, наверное, помощница.
   - О чём спор? Что ж, Алекс – не мужик, что ли? Губа не дура.
   Кто-то из молчавших, видя, что разговор приобретает фривольный характер, пристыдил:
   - Будет болтать, мужчины, нехорошо. Алексей сейчас говорить будет.
   Те молча согласились. И сейчас же настала мёртвая тишина, которую прорезал высокий, почти женский  голос:
   - Друзья! Москвичи! Граждане России! Спасибо всем мужественным людям, кто не испугался прийти сюда! Я горжусь вами, горжусь тем, что являюсь гражданином этой великой страны! Сегодня мы вышли не только сюда, на Пушкинскую площадь,  - вместе с нами вышли люди во многих городах, где народ устал от произвола вороватых чиновников, устал терпеть бесправие.  Мы здесь, на Пушкинской площади, но наша площадь - вся Россия!
    Послышались крики: «Слава России!...   Шубин – наш президент!»
   Алексей, воодушевлённый таким приёмом, опять поднял руку.
   - Хочу заранее предупредить власть: мы мирные люди и пришли сюда, чтобы воспользоваться конституционным правом на выражение своего отношения к тому, что творится в нашей с вами любимой стране, поэтому  вся ответственность за провокации, возможно готовящиеся властью,  полностью ляжет на неё.
    Все зааплодировали. Он продолжал:
   - Мы пришли сюда задать нашим вороватым правителям неудобные вопросы: почему в такой богатой ресурсами стране люди живут на грани нищеты? Может быть, потому, что богатства, хозяевами которых должны являться  мы с вами, присвоила кучка жуликов и воров?
   Справа закричали: «Долой партию жуликов и воров!»  Шубин указал в сторону кричавшего:
   - Я слышу vox populi!
   Толпа ответила: «Долой!.. Жуликов и воров – на нары!» В дальних рядах завязалась было перепалка – видимо, кто-то не сошёлся во мнениях, но ссору быстро подавили осудившие спорщиков.
   - Страна катится к своей гибели, и виновники… виновник  этого хорошо известен всем нам, - сказал Шубин, не сомневаясь, что его поймут.
   -  Сатрап!.. Иуда!
   Возгласы бодрили оратора. Он кивнул в сторону кричавших и многозначительно поднял палец.
   - Паразиты, сосущие из нас жизненные соки, идут на всяческие ухищрения, только чтобы удержаться у власти. Они создают  росгвардии, вносят поправки в Конституцию – поправки, делающие нас ещё более бесправными.
    Возмущение  толпы нарастало. Впрочем, оно, как и на любом подобном мероприятии, имело несколько театральный характер: понимание единства лишь бодрило людей, не вызывая агрессии.
   - Они постоянно врут, пытаясь доказать свою нужность: вбухивают фантастические средства в строительство никому не нужных мостов, морочат нам голову никем не признанными чудо-вакцинами.  Прожужжали все уши: ура,  российская наука, Россия спасли человечество! Все обнимаются и плачут слезами радости. Неужели они видят в нас идиотов, не способных критически мыслить? Но кремлёвские пиарщики жестоко просчитались, потому что даже ВОЗ, которая, к сожалению, часто относится к России с симпатией, заявила этим идиотам: ну что вы несёте, какая там вакцина? Всё это кремлёвское враньё надо просто выбросить на помойку.
    Шубин потряс перед собой какими-то бумагами, неизвестно каким образом вдруг оказавшимися у него в руках, надорвал их и театральным жестом выбросил за голову.
    В этот момент в толпе возникло замешательство,  послышались испуганные крики и чей-то возмущённый женский голос: «Что вы делаете?! Это беззаконие!». Два молодых человека, стоявшие рядом с Иваном Ильичом, ринулись было на шум, энергично работая локтями, но остановились в сомнении, увидев, как люди спешат покинуть место, откуда раздавались крики. На лицах покидавших был заметен испуг. Это походило на панику.  Толпа  быстро редела, оставшиеся расступились, и Иван Ильич увидел, что какие-то мужчины спортивного вида молча пытаются одолеть лежащего на грязном  снегу человека в камуфляжных штанах и военных ботинках.
   - Кого скрутили?
   - Не понять.
   - Сатрапы, свободу не задушить!
  - Вроде бы оружие у него нашли. ФСБэшники, кажется.
   - Чётко работают.
   - Что вы делаете?! Люди! Нас уничтожают по одиночке! Что же такое происходит?!
   Это кричала пожилая женщина.
   - Не москвич, по лицу видно. На митинг приехал издалека.
   -  Видно, тоже власть достала. Оставьте парня, гады!
   - А зачем пушку взял? Здесь что-то не то, братцы!
   Пятачок, на котором происходили события, уже был взят в плотное кольцо ОМОНовцами, старавшимися не допустить туда любопытных. Мужчину наконец скрутили,  два человека подняли его на ноги. «Расступитесь! Дайте пройти!» - властно потребовал один из сопровождавших, коротко стриженный, средних лет, с военной выправкой. ОМОНовцы потеснили толпу, и она раздалась, пропуская  группу людей с задержанным. Когда они проходили мимо, лицо  мужчины в камуфляжных штанах мелькнуло перед Иваном Ильичом: молодой, лет 30-ти, белобрысый, красное обветренное лицо… «Ба! Да это ведь Сергей – тот парень, доброволец, гостивший у Игоря!». Сделав отчаянное усилие, задержанный повернул голову и метнул взгляд назад, будто ища кого-то. Во взгляде этом была целая гамма чувств: злость, стыд, отчаянье и надежда. Игорь Иванович посмотрел в ту сторону и увидел Григория, который, энергично раздвигая людей, пробирался к импровизированной трибуне.  Не отдавая себе отчёта, зачем он это делает, Иван бросился за ним, толкая выражавших ему своё недовольство, но пропускавших его. Он боялся, что опоздает. Куда опоздает – не знал. Что-то ужасное, казалось ему, должно было произойти, и он спешил воспрепятствовать этому.  Не дойдя нескольких шагов до группы на ступеньках памятника, Григорий остановился, и Иван увидел, как тот что-то вынимает из-под куртки. Страшная догадка поразила его и, движимый бесконечным чувством любви и жалости к этому молодому человеку, он бросился к нему и повис на руке, в которой был пистолет.
   - Гриша, не надо! – умоляюще закричал он, с трудом удерживая его руку. – Мальчик мой, не надо!
   - Оставьте! Оставьте! – вскрикнул тот отчаянным голосом, страшась, что ему помешают.  – Прочь! Я слово дал!
    Люди вокруг них будто рассыпались, увидев оружие. Кто-то, впрочем, стоял, как парализованный,  и смотрел. К боровшимся уже пробирались какие-то решительные мужчины - очевидно,  сотрудники силовых структур, которых здесь было достаточно. Иван, собравшись последними силами, почти вырвал пистолет из рук Григория, но тут очень некстати будто кто-то  ударил его молотком по бедру – дух-х!  Боли он не почувствовал, но почему-то, не желая того, стал заваливаться набок. Странно чужой показалась ему правая нога. Он попытался шагнуть в сторону, чтобы удержаться, и сразу упал, неприятно ударившись стороною лица о мёрзлую землю. Снег, превращённый множеством ног в грязное месиво, набился в рот и залепил правый глаз. Иван Ильич хотел освободиться от него, но язык и губы не слушались. Он был похож на сильно пьяного, которому не удаётся плюнуть. Какой-то мужчина, поспешно приблизившись к нему, достал платок и поднял пистолет, который лежал тут же. Второй мужчина сделал несколько снимков. Осмелевшие люди  стали спешно доставать свои телефоны. Отогнать их  стоило усилий. Не слушая силовиков, они лезли,  толкали друг друга, стараясь запечатлеть происходящее и жалея, что не сделали это в самом начале…
    Через короткое время сеть запестрила заголовками: «Покушение на Шубина!», «Власть показала свой  звериный оскал», «Кто выбран мишенью в грязной игре?», «Скрипали, Лисицын, Шубин… Ты – следующий!»…

                29.
                АПОКАЛИПСИС.
 
    Осмотр показал, что пуля прошла, не задев важных органов, и была надежда, что Иван Ильич отделается несколькими днями нахождения в больнице, но, к сожалению, ночью у него  поднялась температура, его стало знобить, он почувствовал сильный жар и к утру впал в беспамятство. 
   События в стране между тем развивались стремительно. К протестному движению стали присоединяться города российской глубинки, которые ранее не отличались политической активностью.  Ожили сепаратистские настроения в южном подбрюшье страны, неспокойно было на Дальнем Востоке, тревожные сообщения поступали с самого западного форпоста России –  и там некоторые умы начинали  смущаться прелестью отделения. Почувствовав слабость центральной власти, самый преданный сторонник Президента, глава одной из республик, стал публично говорить об этом, тем более что федеральные законы в регионе  соблюдались лишь формально, а отношения в обществе регулировались традиционными нормами. Начала раскручиваться спираль инфляции. Налицо были явные признаки паники: магазины демонстрировали покупателям  пустые полки, горожане бросились в обменники, за два дня скупив всю имевшуюся там валюту. Все жили ожиданием худшего и не верили заверениям властей, что ситуация остаётся под контролем. Запад, почувствовав  слабину Кремля, усилил санкционное давление и предпринял другие шаги:  Германия приостановила ввод в строй СП-2, Россию отключили от системы SWIFT, что весьма неприятными образом сказалось на работе банковской системы страны. Особенно усердствовали власти государств, бывших когда-то частью СССР. Они старались использовать любую возможность насолить  ослабевшему великану. Доходило до мелких укусов, как это произошло во время ЧМ, когда власти Риги убрали флаг России в центре города. Страна оказалась в положении обороняющегося. Это послужило сигналом к оживлению протестного движения в Вестландии, власти которой, расслабившись после недавней победы, были застигнуты врасплох.  Запад, ранее признававший оппозиционерку Тишинскую более из тактических соображений, теперь уже публично называл  её легитимным президентом. В рядах властных структур Вестландии наметилось опасное шатание: уже несколько высокопоставленных лиц заявили о своём переходе «на сторону народа». Президент этого соседнего братского государства ещё хорохорился, но было очевидно, что он в крайней растерянности.
      Беда не приходит одна.   Опасная ситуация сложилась на восточных рубежах страны. После того как американцы так неожиданно бежали из Афганистана, повстанцы вышли к границам Таджикистана, Узбекистана и Туркмении. К этому прибавились провокации в Чёрном море, где проходили беспрецедентные по составу участников и масштабу учения НАТО. Британский эсминец «Дефендер», не отвечая на многократные предупреждения,  нарушил морскую границу России  в районе мыса Фиолент, углубившись в российские воды более чем на три километра. Мотивация такого поведения была ясна: ещё раз продемонстрировать Кремлю своё непризнание Полуострова  российской территорией. В любой момент можно было ожидать сюрпризов и со стороны Югрании, власти которой были окрылены нестабильностью в стане «страны-агрессора». Там всё громче звучали голоса повторить попытку прохода через Пролив.   Бывший президент, Петренко, пообещал в случае его избрания вернуть Полуостров в течение года, и, хотя его заявление было воспринято  как традиционная уже похвальба местных политиков,  к тому же и сделано было после фуршета, это не могло не настораживать, так как свидетельствовало о перемене настроений в истеблишменте страны. В районе, прилегающем к Мосту, была арестована диверсионная группа из трёх человек, а через неделю – ещё одна, в Городе. Участились обстрелы мятежных территорий, к линии соприкосновения начали стягиваться войска, и уже было занято несколько населённых пунктов, входящих в «серую зону», - сначала один, потом ещё два.  Юграния почувствовала, что настало время реванша.
     Россию штормило. Ей предрекали вестландский сценарий.  Вся та тина, доселе  лежавшая на дне, давая о себе знать лишь пузырьками, которые лопались на поверхности, не слишком портя воздух, теперь  всплыла и носилась вместе с волнами, выплёскивавшими её на берег с остальным мусором.  Власть сдавала свои позиции. Уже один из информационных каналов, который ранее считался рупором Кремля,  стал откровенно дрейфовать в сторону «перемен»: там всё чаще давали слово  представителям оппозиции. В общественном пространстве воскресли экзотические фигуры,  в 90-е дневавшие и ночевавшие в эфирах государственных СМИ. Кто-то пришёл с оппозиционных радиостанций, известных и малоизвестных, кто-то вернулся из-за границы, большей частью из Югрании, или даже просто со своих дач, где эти люди доживали свой век, не мечтая о таком повороте событий. Это были персонажи, считавшиеся давно не существовавшими  в природе: какой-то в бейсбольной кепке, с округлившейся и лоснящейся физиономией, другой -  с усиками, благообразный и вальяжный, мычавший после каждых двух-трёх слов, что, вероятно, было следствием своей ложно понимаемой значимости. Возникло лицо, доминировавшее на Ленинградском телевидении 80-90-х, -   лицо когда-то молодого и непомерно амбициозного журналиста, теперь иссохшее и желчное…  Наступил ренессанс сил, доселе томившихся в сундуке общественной жизни и вырвавшихся наружу с энергией расправляющейся пружины.    Маятник качнулся в обратную сторону, и казалось, уже ничто не должно было помешать его движению. Улица в столице  брала верх, власть, оказавшаяся неспособной разрешить кризис, держалась из последних сил. Один неверный шаг мог погубить её, и этот шаг был сделан. Пытаясь остановить массы людей, вознамерившихся «идти на Кремль», силовики использовали шумовые гранаты и слезоточивый газ. В результате молодой человек, страдавший болезнью сердца, задохнувшись, упал и был затоптан толпой. Сакральная жертва была принесена. Следующий за трагедией день был объявлен оппозицией днём траура.

                30.
                ПРЕЗИДЕНТ

    Обычно Президент после ежедневного доклада своего помощника ( в основном это происходило поздним вечером), коротко обсуждал с ним детали, которые требовали пояснений, иногда справлялся о его семейных делах, здоровье и лишь после этого прощался. И хотя эти два человека знали друг друга ещё с тех времён, когда служили в одном ведомстве, помощник отвечал сдержанно, не переходя ту грань, за которой начиналась фамильярность,  на здоровье же никогда не жаловался, не считая это приличным.  Но в тот вечер произошло странное: Президент, недослушав его, предложил оставить доклад для ознакомления и отпустил. На памяти помощника это случилось впервые. Несмотря на свою озадаченность, он простился и молча вышел.
   Оставшись один, Президент минут десять сидел в рабочем кресле, в задумчивости трогая лежавшие на столе листы доклада, но не обнаруживая желания приступить к чтению, потом встал, подошёл к окну, отодвинул штору и  долго смотрел в темноту парка, разбитого в его загородной резиденции.  Лицо Президента, к которому привыкли люди, видевшие его лишь на экране, иногда ироничное, иногда с аффектацией возмущения и всегда излучавшее бодрость и непоколебимость,  было грустно. Весь день он чувствовал себя неважно – и не столько физически ( у него «разнылось» правое плечо – следствие старой травмы), сколько нравственно. Чтобы избавиться от неприятного состояния, он внеурочно посетил спортзал, находившийся здесь же, в пристройке. Разулся, снял пиджак, размял круговыми движениями головы шею, легко помассировал, успокаивая,  нывшее плечо и сделал на татами несколько кувырков. Ему всё претило, так как по телу была разлита вялость, казавшаяся  непреодолимой. Но именно в силу того, что ему не хотелось делать это, он с ещё больше энергией стал разминаться.  Затем поднялся и подошёл к чучелу. Бросать через правое бедро значило  усугубить болезнь, доставшуюся ему от молодости. Тогда, на чемпионате Ленинграда, он «шёл» на мастера спорта и всё складывалось для него удачно: уже достаточно было побед для выполнения норматива, а последний соперник был заведомо слабее его. Помешать могло лишь поражение, и нужно было контролировать свои действия и не рисковать. Он всё-таки вёл в счёте, и вёл с явным преимуществом, но на последней минуте случилась беда: неудачно приземлившись, вывихнул плечо. Травма была серьёзной, и врач требовал прекратить схватку, колебался и тренер, но он принял решение стоять до конца и со вставленным и  замороженным плечом вышел на середину ковра. Почти невыполнимой задачей его было отстоять эту минуту на ногах и ни в коем случае не оказаться в партере, где с одной рукой его ждало верное поражение. Он выстоял!
     Президент сделал подход и бросил чучело через левое бедро, щадя правую руку. В движении тела не было грации, отличающей мастера. Он поднял чучело и бросил его ещё раз: и-иях! Потом ещё, и ещё, пока не довёл бросок до автоматизма. Потревоженная рука болела сильнее, но он был доволен,   добившись своего…
   Ложась спать, Президент всегда чётко представлял себе, что сделает на следующий день, но в тот вечер медлил и не уходил.  Задёрнув наконец штору, он подошёл к шкафу, достал оттуда лёгкий пуховик, надел его и вышел из кабинета. Проходя по коридору, кивнул дежурному, быстро вставшему со стула, и по лестнице спустился к выходу. Выйдя на крыльцо,  вдохнул воздух, пахнувший подмёрзшим к вечеру снегом, и посмотрел на звёздное небо. Большая Медведица была на своём месте.
   - Добрый вечер, Саша. Вы сегодня на дежурстве?  - спросил он охранника, вышедшего из-за колонны.
   - Да. Добрый вечер, товарищ президент, - ответил тот.
   - Можно без формальностей. Небо сегодня какое звёздное. Зимою не всегда такое бывает.
   Мужчина не знал, что ответить,  и лишь повторил, соглашаясь:
   - Да.
    - Прогуляюсь перед сном.
   Охранник ничего не сказал, изобразив на лице понимание, и, дождавшись,  когда Президент сойдёт с крыльца и направится к ярко освещённой сосновой алле,   по рации предупредил охрану,  уже не упуская из виду невысокую фигуру человека, двигавшегося не той, известной всем, а до странности небыстрой походкой, будто он напряжённо  думал о чём-то важном, чего никак не удавалось разрешить.
     «Как «прешпект» у старого князя, - подумал Президент, сравнивая расчищенную от снега аллею  с яснополянской. – А вот Алпатыча нет, жаль. Хорошо бы сейчас поговорить с ним, посоветоваться по-стариковски». В такие часы он яснее ощущал своё одиночество, которое является неотъемлемой частью жизни людей, возведённых судьбой на вершину власти. Раньше, когда он был молод, ему нравился Долохов, потом, повзрослев, он понял и полюбил князя Андрея с его жаждой славы,  острым, ясным умом и непоколебимой волей, а позже, уже на седьмом десятке, открылось ему обаяние личности отставного генерал-аншефа, описание последних дней которого он не мог читать без волнения. Сегодня, находясь в спортзале, он невольно остановился у зеркала, чего раньше почти никогда не делал. Нет, мускулистое тело  ещё выдавало человека, ведущего активный образ жизни, но уже кожа предательски легла складками у подмышек, шея книзу морщилась, на руках, когда они не были сжаты в кулаки, рельефно выступали, будто их надули, вены…  Публичный человек должен выглядеть безупречно, поэтому врачи и косметологи предлагали ему свои услуги, но разве можно обмануть время? Нет, это было бы малодушием.  Президент часто поверял свои поступки принципами старого князя, и мысль о насилии над природой казалась ему противоестественной. Жизнь подходит к концу, не за горами старость, и надо делать своё дело, не отвлекаясь на пустое. Что же больше было в его жизни – падений или свершений, не ошибся ли он  в выборе пути,  не лучше ли было жить жизнью простого человека с его радостями и печалями, настоящим счастьем и настоящим горем?  Поздно… поздно…  Надо пройти этот путь до конца. Пожалуй, никогда ещё не было столь трудного для страны положения, которое сложилось сейчас. Неужели это результат его ошибок? Если так, то вся жизнь прожита напрасно. Но не это главное – главное то, что он несёт ответственность за всё, с чем столкнулась страна. Это его недоработка. О, пусть плюют в того, кого когда-то боготворили,  это судьба правителей, но Россия, его страна, которую он мечтал и мечтает  видеть сильной и благополучной, -  неужели он причина её бед? Как осмелели «партнёры», которые уже не советуют, уже не предлагают -  заносчиво требуют отвести войска от наших же границ в глубь территории, в то время как сами устраивают манёвры в Чёрном море и не торопятся уходить оттуда. Подбираются к Вестландии, последнему партнёру на западе. Ох уж этот Батька -  ведь и с ним надо что-то делать. Извертелся на двух стульях  -  вот и результат.  Скоро у нас не страна будет, а пансионат для беглых президентов. И Европа никак не угомонится, а сдаться ей на милость нельзя – не такова судьба у России. Да выгодно ли сдаться, как некоторые считают, – ой ли. Сдавались, а  вышел из этого один позор. И всё это на нём, вся ответственность. А роптать нельзя, потому что, как говорят в народе, «назвался груздем»… 
    Президент знал, что о нём говорят недовольные, знал, какими нелестными словами отзываются в соцсетях, и сомнения иногда посещали его. Вот кричат и, может быть, справедливо кричат: «Уходи!»  - ставят это главной целью, а что дальше? Скажут: «Это не твоё дело. Ты, главное, уйди». И кто прав?   Ну, придёт на смену ему   действительно благородный, честный человек  - и где гарантия, что он не принесёт стране ещё больших бед, как уже не один из его предшественников?  И опять же: «Не твоё дело». И в этом тоже правда. Разрушение Союза – безусловно, трагедия, но ведь для кого-то это благо. Всё неоднозначно в мире людей.  Упрекают, что  он цепляется за власть - почему же нет, если примеров этому в истории множество?  Надо быть откровенным: ему нравится, что от него зависят судьбы людей, страны, что он может влиять на события в мире – это пьянит, лишая способности трезво оценивать свои достоинства,  и  в итоге губит душу. Власть – страшное искушение. Но искушением также является  малодушие, которое может привести к ещё большей беде.
   Президент чувствовал свой народ, знал его сильные и слабые стороны, и иногда у него возникали сомнения в способности этого далеко не безгрешного  народа ответить на вызовы истории. Сомнения эти были  искренними, но он знал, что говорить о них публично политику не полагается. Горькие истины под силу вынести лишь сильному народу, а его народ, когда-то способный и на великие свершения, и на великое богохульство, сегодня устал, износился. Правы ли были  славянофилы, не ошибался ли писатель, называя его народом-богоносцем, не красивая ли это сказка, придуманная мечтателями? Такие мысли могут толкнуть на предательство, но Президент чувствовал себя частью своего народа и считал, что не имеет на это права. Если и ошибались славянофилы и почвенники, непомерными достоинствами наделяя русский народ, то также неправы и те, кто утверждает, что народ этот никчёмный, «неоформившийся», что никогда он не примет законченную форму, которую давно приняли западные народы. Наоборот, те, кто считает свой народ несостоявшимся и готов брезгливо обособиться от него, предать его, несостоятельны сами. Нелегко быть правителем страны, которой самой судьбой предначертано вечное перепутье…
   Охранник видел, что после того как Президент вернулся с прогулки, в  окнах его кабинета опять зажёгся свет. Он покачал головой: значит, какие-то проблемы.
    Сняв куртку и повесив её в шкаф, Президент подошёл к стеллажу с книгами, взял одну из них, сел в кресло и раскрыл на знакомой ему странице. Это были воспоминания Шульгина.
   «…нас соединили прямым проводом с генерал-адъютантом Николаем Иудовичем Ивановым… Ему было приказано усмирить бунт… В качестве, так сказать, верного кулака ему было дано два батальона георгиевцев, составляющих личную охрану государя. С ними он шел до Гатчины… В это время кто-то успел разобрать рельсы… явились „агитаторы“, и георгиевцы уже разложились… На них нельзя положиться…»»
   Президент поднял глаза от книги и задумался.  Потом вновь обратился к чтению.
       « Лицо его было совершенно спокойно и непроницаемо. Я не спускал с него глаз. Он изменился сильно с тех пор… Похудел… Но не в этом было дело… А дело было в том, что вокруг голубых глаз кожа была коричневая и вся разрисованная белыми черточками морщин. И в это мгновение я почувствовал, что… это не настоящее лицо Государя и что настоящее, может быть, редко кто видел, может быть, иные никогда ни разу не видели…»
   «Да, как это верно», - сказал Президент, очевидно думая о своём.
    Через полчаса, закрыв книгу и вернув её на полку, он вышел из кабинета. Придя к себе, разделся, помолился на висевший в углу Образ и лёг  в постель. Было видно, что сомнения оставили его и он на что-то решился.
   На следующий день был созван Совет Безопасности, на который, помимо его постоянных членов, был приглашён командующий ВМФ России…

                31.
               

                ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ
    По истечении недели бредовое состояние прошло, температура нормализовалась и Иван Ильич мог отчасти понимать, что с ним происходит. Пятно, которое ещё вчера так беспокоило его, оказалось плафоном на потолке, а неясная тень, иногда приходившая в движение,  -  человеком. Услышав его бормотание, человек этот быстро встал и   приблизился. Иван Ильич почувствовал, как его лба коснулась  рука с влажной салфеткой. «Я в больнице», - сообразил он, и тот злополучный день, когда его привезли сюда,  встал перед ним отдельными фрагментами:  грязный, солоноватый снег, попавший в рот, отчаянное выражение на лице Григория, неяркий свет лампочки в машине…
        - Осторожнее, не надо.
Голос показался  ему знакомым. Женщина склонились над ним так близко, что он услышал её дыхание и почувствовал запах духов. «Не может быть!» - не поверил он.
   - Я всё сама сделаю, ты только помогай, - говорила Марина, стараясь повернуть его на бок.
   - Ты как оказалась здесь? Когда? – спросил Иван Ильич, боясь, что бредит.
   Он держал и не отпускал её руку, убеждаясь, что она действительно здесь, с ним.
   - Больно, - улыбнулась счастливой  улыбкой усталая женщина.
   Она очень переживала, что может не успеть, когда летела в Москву, и теперь была довольна, что кризис миновал.
   - Марина, что это? Ты же писала мне. Это потому, что я заболел, да?
  Она закрыла глаза в знак правоты его слов.
   -  А что же будет дальше? – спросил он.
   Мысли его путались. Он почти не понимал, что спрашивает. Марина хотела ответить, но тут вспомнила, что всё это время не следила за собой, и тут же застеснялась своего «невыигрышного», по её мнению, вида. Действительно,  эти несколько ночей, во время которых ей удавалось соснуть по три-четыре часа, сделали своё дело: от той ухоженности, которая так нравилась Ивану Ильичу, не осталось и следа. Она настолько была занята, что успевала лишь мыть волосы, потому что неопрятности ещё и в этом не могла позволить себе ни при каких обстоятельствах. В палату заглянуло солнце, и на её лице теперь явно можно было разглядеть морщины и  отдающие желтизной мешки, подло обозначившиеся под глазами. Это была очень уставшая, уже немолодая женщина, но как красива она была, какой восторг вызывала у больного! Она приехала, она здесь! Да только ради этого стоило ему оказаться в больнице.
   - Я узнала из новостей, - говорила она, гладя его небритую щёку, - Называлась фамилия, у меня было предчувствие, и я сразу позвонила Ирине. Они с Игорем были в отчаянье.
   Иван Ильич хотел повернуться на спину, чтобы лучше видеть её, но, почувствовав боль в ещё не зажившей ране,  невольно застонал. Она поняла, что он хочет, и села так, чтобы он мог видеть её лицо.
   - И вдруг она говорит мне, что тот пострадавший  – это ты, и ты в больнице. Это было так невероятно – Гриша и ты, но добиться большей ясности от них было невозможно. 
  Она поправила одеяло, закрывавшее его подбородок и мешавшее ему.
       - Я всё сказала мужу. Сказала, что не могу не ехать, что человек,  которого я люблю, в беде и я никогда не прощу ни ему, ни себе, если поступлю иначе. Он не стал держать меня. Что мне стоило достать билет и прилететь – это в прошлом. Что будет дальше – я не знаю.
   Иван Ильич слушал её и любовался ею. Ему нравилось всё: и как она говорит, как дотрагивается до его лица, нравились её большие, покрасневшие от постоянного бодрствования  умные глаза, жёлтые пятна под ними, мочка правого уха, которую он любил целовать, улыбка… Эту гордую, грациозную посадку головы не могли победить даже бессонные ночи… Он был счастлив.
   - Марина, милая, доставь мне удовольствие – поезжай и отдохни, - взмолился наконец больной, почувствовав себя эгоистом. -  Ключи, наверное, можно взять у нянечки, или кто там у них этим заведует. Я вижу,  как ты измучена…. догадываюсь ( исправился он, зная щепетильное отношение женщин к своему виду)  Я буду лежать здесь и думать, что ты спишь и набираешься сил. Мне от этого будет легче, поверь.
   Она смотрела на него и качала головой, отвергая его просьбу. Тогда он стал уверять, что будет мучиться виною перед ней и это замедлит процесс выздоровления.
   - Хорошо, - наконец сдалась она, - я действительно ужасно устала. Поеду сейчас душ приму и – в кровать. У тебя  там,  в «шкапчике», как ты говоришь,  есть что-нибудь?
   Последнее она сказала с хитрой улыбкой.
  - Прости, милая, но, по-моему, там пусто, -  ответил он, выражая лицом сожаление.
   И вдруг,  вспомнив,  забеспокоился:
   - А что с Гришей? Как родители?
   Она покачала головой и поджала губы:
    - Очень переживают. Ирина сама не своя. А Григорий под следствием. Там работает адвокат.
   - Ты знаешь, -  сказала она, посчитав нужным предупредить его, - ведь следователь надеялся в случае твоего выздоровления допросить тебя. Врачи его особенно не обнадёживали, но, думаю, как  только узнает, что ты в порядке, придёт сюда. 
   Иван Ильич задумался. У него было много вопросов, и главный из них имел отношение к Григорию. Ему было тревожно, и он не знал, чем может помочь несчастному мальчику.
   - Тебе всё Игорь расскажет. Мы с ним подменялись здесь. Насколько я понимаю, они исключают версию  покушения. Не буду перегружать тебя этим: врач вряд ли одобрит. Завтра повидаетесь, а сейчас лечись. Ты очень слаб.
   Иван Ильич действительно чувствовал себя неважно: слишком сильные впечатления получил он по пробуждении от болезни. На следующее утро  ( ночь он спал хорошо: ему сделали укол с обезболивающим ), после обхода лечащего врача, который, осмотрев рану больного,  сказал, что тот идёт на поправку, к Ивану Ильичу пришёл товарищ.  Время было неурочное, но он договорился со старшей сестрой, оставив на её столе бутылку шампанского и коробку конфет. Всё устроилось как нельзя лучше, не считая того, что у старшей в её «шкапчике» уже стояли пять таких бутылок. Если бы Игорь Иванович вспомнил своего однокашника, Сергея Сергеевича Рудакова, уверявшего, что хирурги писают коньяком и какают шоколадом, он принёс бы что-нибудь иное. Иван Ильич был рад его приходу, но заметил, что тот очень стеснён: говорит не так бодро, улыбается виноватой улыбкой, почти сюсюкает, как перед начальством,  и  больше справляется  о его  здоровье.
   - Иван, - наконец решился Игорь, после того как они обменялись дежурными новостями, - мы с Ириной ясно не представляем, что произошло, но нам говорят, что ты пострадал из-за нашего сына. Если это так, то…
    Игорь Иванович старался подбирать слова, понимая, что без прямого вопроса узнать правду не получится.
  -  … то мы очень винимся перед тобой…
   - Игорёк, - поспешно перебил его Иван, - если что и произошло, то в том, что я оказался здесь, виноват лишь я сам. 
   Морщины на лбу Игоря Ивановича разгладились, глаза перестали щуриться.
   - Но как же… -  робко начал он.
  - Я думаю, правильнее обсудить это вместе с адвокатом, - сказал  Иван Ильич, чтобы уйти от вопроса вины, в данном случае, как он считал,   лишнего.  - И выработать общую тактику защиты.
   Адвокат настоятельно советовал родителям Григория переговорить с «пострадавшим», но Игорь Иванович   колебался по этическим соображениям. Теперь же товарищ  сам предложил ему это. Правда, до конца не был ясен статус Ивана Ильича, пребывавшего в роли то ли свидетеля, то ли подозреваемого.
   - Бедный мальчик, - произнёс он, вспоминая тот день.
   - Скажи ты мне ради бога, что же всё-таки произошло? – взмолился Игорь Иванович, желая и боясь узнать правду.
   Иван Ильич коротко рассказал ему всё, что знал и помнил.
   - Меня что-то толкнуло к нему. Мне показалось, вот сейчас произойдёт нечто ужасное, что сделает всех нас несчастными: его, тебя, Ирину, меня наконец. Может быть, я ошибся, преувеличил опасность, но  времени на размышления не было.
   Игорь Иванович ненадолго задумался ( было видно, что ему очень неловко ), потом, горестно вздохнув, сказал:
   - Иван, прости нас.
   - Ну что ты! – энергично запротестовал тот.  - Я и за собой чувствую вину. Ведь он приходил ко мне накануне.
   - Кто приходил?
   - Гриша.
   Для Игоря Ивановича это было откровением. Он слушал с усиленным вниманием.
   - Я собирался на следующий день пойти к тебе и рассказать о своих опасениях, но не пошёл, - объяснил Иван Ильич. -  Надо было хотя бы позвонить, что ли… В тот же вечер. У меня уже тогда было подозрение. Беда с этими детьми, даже если им уже  четвёртый десяток пошёл.
   Игорь Иванович хотел было спросить, известно ли близким о произошедшем, но промолчал. О задержании Григория, который отказался от права на телефонный звонок, они с  женой узнали от Ивана Ильича ещё до того,  как тот впал в беспамятство.
      -  Беспокоят меня все эти мальчики,  - с видимой грустью продолжил товарищ.  -  Всё справедливости, гармонии  ищут. Как им помочь, мы не знаем, потому что и  сами люди запутавшиеся. Уж слишком часто очаровывались – свободой, Америкой, Шопенгауэром, «русским» Богом, чтобы наконец прийти к тому, к чему пришли – к полному непониманию жизни.
    Друзья помолчали. Каждый думал о своём.
   - Да! -  затревожился вдруг Иван Ильич.  - А что  с сумбаринами? Противостояние продолжается?
   - Какие сумбарины?  – не понял Игорь. -  Я не в курсе. Сегодня в новостях, верно,  было? Пропустил.
   - Значит,  обошлось, - решил Иван, успокоившись. -  Думал уже, к третьей мировой дело идёт.
   Игорь Иванович посмотрел на товарища с подозрением. Тревожная мысль пришла ему в голову. И действительно, тот продолжал задавать «странные» вопросы:
   - А Батька держится? Не сбежал?
   - Откуда у тебя это? – спросил Игорь Иванович, с сочувствием наблюдая за ним. – Что может Батьке сделаться? Этот хитромудрый ( он употребил более «живое» слово) любому сто очков форы даст. Что он так интересует тебя, скажи на милость?
    Иван Ильич был в некотором недоумении: Батька драпать не собирается, подлодки не всплывали… Ба! А Президент? Откуда он о Президенте всё знал? Алпатыч, Шульгин... Да это бред, что ли, всё был?..
   - И Совета Безопасности не было? И от SWIFT не отключили?  – уже весело спрашивал он. 
   На лице Игоря Ивановича ясно было написано: какой Совбез, кто отключил?
   - Думаешь, я с катушек съехал? – понимая его, прямо спросил Иван. - Ну ведь бывает же такое!
  - Постой! – всё-таки захотелось ему ещё спросить:  – А Шубин как же? Лисицын в Париже сейчас?  Вильнюсе?
   - Насколько мне известно, - сообщил Игорь Иванович, не переставая удивляться  любознательности товарища, несколько дней пролежавшего на койке без сознания,  -  бывший уездный город Владимирской губернии Покров вряд ли можно назвать Парижем…  Объявил голодовку, если тебя и это интересует. Но, кажется, скоро прекратил. Очевидно, не дурак.
   - А Алексей?
   Игорь Иванович многозначительно хмыкнул. Вопросы товарища развлекли его, несколько стушевав драматизм, связанный с положением, в котором оказалась семья.
   -  Жив и здоров. Фонтанирует идеями. Кстати, завтра сторонникам предлагается выйти во дворы и осветить Москву фонариками.
   - Это с какою же целью?
   - Продемонстрировать поддержку.  Но, мне кажется,  это против них же и сыграет. Одно дело собрать на площади пятьдесят  тысяч со всего многомиллионного города и совсем другое  - полтора человека в каждом дворе. У нас  алкоголиков в подъезде больше.  К тому же, люди просто могут постесняться выйти и в буквальном смысле засветиться. Тот, кто посоветовал ему это, человек недальновидный.
   - Завтра, говоришь? Что ж, увидим.
   - Ты лучше выздоравливай скорее, - с укоризной пожелал товарищу Игорь Иванович.
   На следующий  день между друзьями состоялся ещё один разговор. Инициатором встречи был Иван Ильич, потому что Игорь Иванович по известным уже причинам настаивать на этом не мог. В больницу он пришёл  после встречи с адвокатом сына.
     Явился вскоре и следователь, молодой человек невысокого роста, коротко стриженный, в джинсах и нерегулярно чищенной обуви.  Солидности в нём не было никакой, но бегающие глазки его были довольно цепки, и каждый раз, когда взгляды их встречались, Иван Ильич чувствовал стеснение, будто  скрывал что-то. А он действительно скрывал.
   - Знаете, - следователь старался говорить доверительным тоном, хотя у него это выходило не слишком натурально, - если вы что-то недоговариваете, то это не в ваших интересах.
   - Я вас не понимаю, - холодно отвечал Иван Ильич,   очередной раз уходя от его взгляда. – Вы спрашивали – я отвечал.
   - Мне кажется, вы лукавите, выгораживая подозреваемого. И у вас есть мотив: ваши семьи находятся в дружеских отношениях, ведь так?
  - И что?
  - Темнить не в вашу пользу, ведь вы рискуете быть привлечённым, -  посоветовал тот «дружески». – Уж говорили бы всё как есть… Вам  поправляться надо, а вы резину тянете.
   - Отчего вы сделали такое заключение? – враждебно и заносчиво спросил Иван Ильич, между тем боясь, что своими ответами может навредить Григорию.
   Следователь ему не нравился. Что-то неприятное было в его манере говорить, взгляде и во всей  фигуре. Он сидел спокойно, но всё равно казался каким-то «вертлявым».
   - Вы взрослый человек, разве вам не стыдно говорить неправду?
   - Стыдно не стыдно, а всё, что я знаю и помню, я вам сказал, - настаивал на своём Иван Ильич. – Пистолет был, и мужчина был. Кажется, в куртке, цвет – зелёный. Рост – средний, а может быть, и нет. Больше ничего сказать не могу. Там было много людей.
   - Вы увидели, что он хочет стрелять, – подсказал следователь,  – и поэтому бросились отнимать оружие?
  - Нет,  не увидел. Просто в руке у него был пистолет, и я испугался, что он случайно выстрелит.
  - Мужчина?
  - Нет, пистолет.
  - Вы меня за дурака держите?  - начинал злиться следователь. - Мужчину не можете опознать, пистолет стреляет сам.
  - Вы в театр ходили когда-нибудь? – спросил его Иван Ильич.
   Тут же пожалел, что сказал «когда-нибудь». Но не до тактичности ему было в тот момент.
  - Ну, был, - не слишком уверенно и ещё не зная, куда клонит главный свидетель, ответил молодой человек. – При чём здесь театр?
  - А вот при чём: если в первом акте на стене висит ружьё – значит, в последнем оно обязательно выстрелит.
   - Вы специально мне голову морочите?
   - Это, извините, не я – Чехов, Антон Павлович.
   - Который «Каштанку» написал, что ли? Пса в протокол заносить?
   - Каштанка – сучка.
   Наступило минутное молчание.
   - Постойте! – воскликнул Иван Ильич,  вспомнив.  - В армии почему оружие запирают? Оно раз в год стреляет самостоятельно, поэтому никакого противоречия нет.
   Ему самому понравился  довод, потому что  чеховский пистолет  был всё-таки неубедителен, хотя следователь, вероятнее всего, не знал этого.
  - Вы в армии служили?
   - Нет, -  смутившись, признался Иван Ильич.
  - Как же вы боялись, что пистолет выстрелит, понимая, что своими действиями создадите ещё большую опасность для окружающих? Это при таком-то скоплении толпы. Где логика, сами посудите?
   - Я был взволнован, опасался, что произойдёт непоправимое,  и потому не контролировал свои действия, - заученно отвечал Иван Ильич. – Кажется, это состояние аффектом называется?
   - Опасались чего? – быстро спросил следователь.
   Он так и впился глазами в лицо Ивана Ильича.
   - Что пистолет выстрелит, - повторил всё так же заученно тот.
  Было видно, что следователь в сердцах выругался про себя.
   - Мда-а, - удручённо протянул он, начиная убеждаться, что с этим больным хорошей каши не сваришь. – Ведь всё-то вы знаете, а не понимаете, что запросто можете за незаконное ношение оружия пойти. Если не хуже. Отпечатки на пистолете ваши? Ваши. Выстрел произвели вы? Вы. Факты против вас. Так ведь можно дело повернуть.
   - Поворачивайте, - безучастно ответил Иван Ильич, - это ваше право.
  - Но ведь ясно, что вы выгораживаете знакомого! – повысив голос, не выдержал наконец следователь.
   - Шубин мне такой же знакомый, - парировал Иван Ильич.
  - А откуда вы знаете, что здесь и Шубин фигурирует?  Уже, наверное, беседовали с заинтересованными лицами?
  - Зачем? Весь интернет пестрит: Шубин – потенциальная жертва режима, а ваш подозреваемый ( у вас он один?) – агент охранки. Только учтите, что они с Шубиным – друзья.
   «Зачем я сказал это? – подумал Иван Ильич, но успокоил себя: - Наверняка уже знают».
   - Учёл, учёл, - поспешно ответил молодой человек. –  И мотивчик имеется.
   - Какой же «мотивчик»? -  Иван Ильич сделал вид, что мало интересуется этим, а сам между тем весь напрягся.
   - Обыкновенный – ревность.
   «Соня!» - подумал Иван Ильич и сказал как можно простодушнее, чтобы не выдать своего волнения:
   - Не вижу никакой связи.
   - Странно, а у меня другие сведения. Софья Нарочницкая сожительствовала с господином Шубиным, но одновременно встречалась и с вашим знакомым. Мотив очевидный.
   - Какая мерзость, - с отвращением проговорил Иван Ильич. – Извините, я устал, мне отдыхать нужно.
   Он отвернулся.
  Следователя не интересовали судьбы людей – он делал своё дело и в этом смысле был в отделении на хорошем счету. Ему прочили заманчивое будущее в профессии.
  - Но ведь вы явно сочувствуете ему!
   - А вы? – обернувшись, неожиданно спросил Иван Ильич, надеясь увидеть в глазах следователя что-либо, что внушит ему симпатию к этому человеку.
     Ему сначала действительно показалось, что тот будто испугался вопроса. Но нет - лишь показалось.
   - Я следствие веду... Повезло мне: вы виляете, девушка тоже…
   - Что «тоже»?
   - Уверяет, всё видела, и тоже отмазывает. Свидания попросила. Не соскучишься с вами: сплошное враньё – кого ни спрашивай…
   Впрочем, понял, что говорит лишнее.
     - Имейте в виду, можете понести ответственность за дачу ложных показаний. В расчет не примут ваше состояние, положительные характеристики с места работы, возраст. А могут и соучастником посчитать.
   Это было похоже на шантаж.
    -  Факты против вас. В ваших руках был пистолет, на курок нажали вы, каким-то образом оказались на месте предполагаемого преступления. Если подойти к делу с пристрастием, то можно и мотивы найти.
   Следователь повторялся. Это свидетельствовало о том, что у него не получалось  вызвать Ивана Ильича на откровенность.
  - Поступайте, как знаете, молодой человек.   Больше я вам говорить ничего не буду. И вообще – мне спать надо, - сказал тот, лёг на бок и почти с головой укрылся простынёй.
   Это было неприлично по отношению к гостю, пусть и непрошеному, но другого выхода избавиться от него Иван Ильич не видел. Ему очень хотелось узнать, каким образом была замешана в это дело Соня, хотя и понимал, что не услышит  больше того, что  услышал.
   - Кхе…кхе, - кашлянул гость в досаде, - как знаете. Я ещё приду. Когда вы будете чувствовать себя лучше.
   - Как хотите, - буркнул Иван, делая вид, что засыпает.
    Тот всё не уходил:  видимо, что-то обдумывал.
   - А,  ладно, - вдруг сказал он совсем другим, уже не напряжённым, как ранее, голосом, - всё равно это дело у меня возьмут. Такими делами ФСБ должно заниматься.
    Иван повернулся к нему:
   - Думаете, у них есть перспективы?
   - Перспективы в любом деле есть. Дело резонансное: можно административкой отделаться, а можно и по полной загреметь. Не думайте, что я вас не понимаю. Ну, если придётся ещё раз зайти – не обессудьте.
    Он простился. Оставшись один, Иван стал думать о Григории и Соне, Марине, о  себе, сыне…  и скоро заснул.

   Проснулся – и увидел Марину. Лицо у неё было подозрительно торжественное, и он ждал, когда она сама раскроет причину такого настроения. Действительно, взбив подушку, поправив ему одеяло и прибравшись на тумбочке,  села к нему на койку и сказала:
   - А я, Ваня,  сегодня не одна пришла.
   Голос  звучал серьёзно, но в нём и особенно в глазах её было столько нежности, столько беспокойства за него,  что Иван не обрадовался, а насторожился: он стал бояться новостей.
  - Да, Мариночка, - проговорил он тихо, всматриваясь в её лицо и  ища в нём ответа.
  - Сейчас узнаешь.
   Она встала, перекрестила его и вышла. Ивана Ильича поразила догадка –  сердце  бешено забилось от радости и страха.
   Через минуту дверь палаты открылась, и он увидел высокую, немного сутулую и до боли родную фигуру, подбородок с милой ямочкой, чистый лоб и глаза, робкие и влажные.
   -  Здравствуй, папа.
   Иван Ильич более не мог выдержать: он закрыл лицо руками, плечи его задёргались…
   - Папа! – бросился к нему вошедший…

   Накануне,  во втором часу пополудни, в квартире, где проживал молодой человек тридцати-тридцати пяти лет, раздался настойчивый звук домофона. Молодой человек, вставший недавно, но успевший привести себя в порядок, хотя ему, собственно, не нужно было никуда спешить, подошёл к двери, снял трубку и спросил:
   - Кто?
   - Добрый день,  - услышал он приятный женский голос. - Меня зовут Марина, я близкий друг вашего папы, Ивана Ильича.

                32.  ФОНАРИКИ.      
               
   Сергей  Сергеевич чувствовал душевный дискомфорт. Причиной этому была неопределенность: вся эта затея с фонариками казалась ему подозрительной и отдающей скоморошеством. То, как «лучшие люди», увидев, что протестное движение не набирает должную силу, и боясь ещё большего его ослабления, стали принимать решения, одно другого сомнительнее, раздражало. Сначала они громогласно объявили о приостановке уличных акций до начала весны, призывая своих сторонников готовиться к «решающей схватке», потом же, вопреки всякой логике, на спаде движения, призвали осветить фонарями Москву. Это зачем? Чтобы москвичи воочию убедились, что у оппозиции нет оснований заявлять о себе как о серьезной силе? Кто даст гарантию, что не выйдет именно так?  А вот почему вожаки пошли на этот риск – вопрос. Мамаев, как это нередко бывает с политизированными людьми, склонными к конспирологии, не исключал, что протест могли «слить» силы, предавшие революцию.  Ему, как человеку  уже в летах,   были симпатичны протестанты старой волны, к  молодым же, борзым революционерам, которые так неожиданно и неприятно для властей прорвались в политическое пространство,  он относился с подозрением. К сожалению, старая волна, утратив былые свежесть и мощь, отступала от берега. На смену таким небожителям, как  Гайдар, Немцов, Гласный, Явлинский, Курчавый пришли  другие – хищные, бескомпромиссные, голодные, не пуганные советским прошлым и готовые на всё. Многие из стариков выглядели уже ветхими,  поэтому Сергею Сергеевичу ничего не оставалось,  как только мириться с имеющимся и  довольствоваться своей теорией «пьяной бабы»: пропади всё пропадом, но только не  «этот каудильо» на троне.
   Наступающую пятницу Наталья Васильевна ждала с особым волнением. Она всё беспокоилась и проверяла, работает ли на её мобильном телефоне фонарик. На всякий случай и другой припасла -  обыкновенный, купив батарейку. По дням считала: вторник, среда… Даже внешне взбодрилась, что не  скрылось от глаз коллеги,  Петра Семёновича, любознательного старичка, которому было уже за 80-ть,  но он по старой памяти ещё приударял за «молодёжью».
   - Какая вы, Наташенька, сегодня воодушевлённая. Никак на свидание собрались. Цветёте.
  - Скажете тоже, Пётр Семёныч, -  весело отвечала Наталья Васильевна.
   Она чувствовала своё настроение, и ей очень хотелось поделиться им с кем-нибудь. Но, посмотрев на Петра Семёновича и представив   его с фонариком в ночи,  промолчала: скорее всего, старику уже многое, кроме собственного здоровья,  было «по барабану».  Представлялось ей, что вечер этой пятницы будет особым: произойдёт наконец единение всех хороших людей, которые выйдут протестовать против несправедливости и «свинцовых мерзостей» жизни. Пора,  пора уже, взявшись за руки, сказать: «Жить так дальше нельзя!» Впрочем, как надо жить, Наталья Васильевна представляла себе смутно. Наверное, в гармонии с собой, людьми и со всем окружающим миром… Вряд ли это зависит от фонариков.
   Уже давно стемнело, а Наталья Васильевна всё выглядывала из окна, стараясь увидеть что-либо похожее на «протест». Нет, люди шли по своим делам, не останавливаясь. Вот, может быть, эти трое? Стоят, что-то обсуждают. Ведь необязательно народ к восьми выйдет – обычно собираются заранее, чтобы поделиться  мыслями, настроениями, «повариться» в комфортной, «своей» среде… Нет, разошлись. Прощались, наверное. На часах – половина восьмого. Пора потихоньку собираться. Интересно, кто выйдет от её подъезда? Сразу можно будет узнать, сколько здесь единомышленников. А ведь наверняка некоторые и в окнах будут светить. Как будет хорошо! Акция назначена во дворе, но надо  сходить и на бульвар. Там, вероятнее всего, будет много молодёжи: она ведь любит «тусоваться», а во дворах ей тесно, захочется пообщаться со сверстниками района. И пожилые, конечно, будут. Это хорошо, что они, организаторы, так придумали: людям  в возрасте в центр города ехать уже тяжело, а здесь они могут заявить о своей позиции в пределах шаговой доступности. Надо было раньше такое придумать. Да, молодёжь креативна, у неё этого не отнимешь. Но и мы, поколение отцов, внесли свой достойный вклад в общее дело. Это и наша победа.
    Эх, Наталья Васильевна, Наталья Васильевна, и в какое такое благородное дело внесли свой вклад «отцы» и в чём ценность этого вклада? Может быть, в том, что Полуостров теперь нам кровью икается, или в том, что миллионы русских людей в одночасье оказались за пределами своего отечества,  а некоторые даже стали «негражданами», «некоренными» на той земле, на которой родились и выросли?  Да ведь за такие  дела, Наталья Васильевна, хорошо бы высечь всех этих благородных отцов. Потомкам в назидание. Так-то вот, и никак иначе-с.
   Наталья Васильевна оделась, проверила ещё раз телефон, положила в карман пальто запасной фонарик, поправила  на голове  чёрную вязаную шапочку, убрав в неё вылезшую седую прядь волос, и вышла к лифту. Спустившись на первый этаж, она, как это иногда с ней бывало, засомневалась, закрыла ли на ключ дверь. Поколебавшись некоторое время, решила вернуться, чтобы не портить себе прогулку. «Много времени не займёт, а всё покойнее». 
   Нет, дверь заперта. Напрасно возвращалась. И всё-таки Наталья Васильевна постучала по ней три раза, сказав при этом для пущей убедительности: «Закрыла», - и, уже успокоившаяся,  вызвала лифт…

   Сергей Сергеевич, несмотря на то что он не одобрял затею с фонариками,  всё-таки волновался. Собственно говоря, ругая организаторов мероприятия, он втайне надеялся на успех и лишь «прибеднялся». Это было что-то вроде ворожбы: готовишься к худшему, а там, глядишь, выйдет хорошо. «Что ж, пойдём посмотрим, что там у вас, - как бы говорил он кому-то.  – Па-асмотрим». 
   Двор неприятно поразил тишиной и малолюдьем. Может быть, он и всегда был таким в вечернее время и Мамаев просто не обращал на это внимание? Посмотрел на часы: без четверти  восемь. Подумал: «Ждать?» Что-то подсказывало ему, что никаких существенных изменений не произойдёт за оставшиеся минуты. Он прошелся вдоль дома, внимательно всматриваясь в лица редких людей, шедших  навстречу,  - ничто не выдавало  «фонарных» настроений. Будничные заботы, с которыми возвращаются домой после работы или магазина. «Кажется, у второго подъезда стоят люди. Пройду, будто по своей надобности». Сергей Сергеевич, не торопясь, прошёлся мимо, стараясь хорошо разглядеть стоявших. «На «наших» не похожи, - заключил он, - выражения лиц уж слишком простецкие, натуральные. Наверняка о какой-нибудь чепухе толкуют. Да если бы даже и наши – всё равно капля в море». Последние слова он произнёс про себя с язвительностью, опять доказывая кому-то свою правоту, но от этого ему не стало легче. Лучше бы ошибся. «Ну ладно, у нас тут публика зажравшаяся живёт – надо посмотреть дворы обычных домов». Но и там было так же печально – люди, казалось,   жили в параллельном мире и не знали, что надо, оставив все дела,  пусть даже и очень важные, светить фонарями в ночи. Со слабой  надеждой посмотрел он на окна -  и  намека не было на ожидаемое. «На бульваре наверняка народ собрался», - догадался он и поспешил туда. Входная дверь храма Новомучеников и Исповедников  была открыта, у входа суетился народ, было видно, что и внутри стоят люди. «Попы больше народу собирают, чем эти идиоты», - подумал Мамаев, с ненавистью глядя на белое здание нового храма. Он не любил «попов» и никогда не упускал случая высказаться по этому поводу. Это доставляло ему удовольствие. На досуге даже заходил на сайты верующих и подначивал участников, уличая в невежестве.  Позиция у него была выигрышная: те опирались на веру, не подтверждённую разумом, а у него были факты и ему было легко спорить с этими  женщинами. Впрочем, таким он был не всегда. В советский период, когда церковь была у   коммунистов на подозрении, отношение у него к ней, как и у многих фрондирующих интеллигентов,  было более чем благосклонное. Фрондирующие советские интеллигенты в то время могли и храмы посещать, и даже истово молиться. Насколько искренними были эти молитвы -  понять было трудно, но внешне все выглядело благопристойно: платочек, длинная юбка, пальцы, сложенные троеперстием, поклон, опять знаменье – и опять поклон. У всех на виду, демонстративно. После революции 90-х, когда во время расстрела Белого дома Алексий стоял рядом с Ельциным, интеллигенция ещё не поносила церковь, а вот когда Кирилл стал опорой президента, уже не любителя «работать с документами», а Президента-собирателя, интеллигенция резко избавилась от религиозного «опиума». Но впала в иную прелесть: везде ей теперь мерещились козни церковников, одурманивающих народ и призываюших к миру с властями. Как истово молились раньше, так же истово теперь насмехались над русской церковью, глумились.
   Строгинский бульвар был пуст, лишь у  фонаря стояла кучка людей, но оказалось, что это  собачники.  «Опоздал я, что ли»,  -  подумал он и решил проверить площадку перед стадионом, с которой  жители Строгина обычно наблюдали салют. Ещё не перейдя Таллинскую, увидел молодого мужчину, размахивающего телефоном. «Ну вот, хоть узнаю, - обнадёжил себя. – Может, люди совсем в другом месте собрались». Спросил: «Вы на акции?» Мужчина подозрительно посмотрел на него и ответил вызывающе: «А что – любопытно?» - «Где народ? Люди были?» - «Патруль едет!  - вскрикнул вдруг тот, указывая на ехавшую по другой стороне улицы полицейскую машину. – Сейчас заметут!»  Мамаев вгляделся в его лицо с подозрением.  «Так был народ или вы один тут?» - всё-таки попробовал допытаться он, но мужчина, кажется,  его не слушал:  размахивал телефоном и вёл себя крайне суетливо.  «Пьяный, что ли?» - пришла в голову тоскливая мысль. «А, вон-вон, наши стоят!» - крикнул наконец тот, указывая на противоположную сторону, где действительно нарисовалась одинокая женская фигура в чёрной вязаной шапочке. В руках у фигуры был фонарик. Мужчина  перебежал дорогу на жёлтый свет и,  не обнаружив охоты пообщаться с единомышленницей, исчез во дворе стоявшего на углу дома. Наверное, принял подозрительного собеседника за тайного стража порядка  и предпочёл столь быстро удалиться. Мамаев же, разочаровавшись в своих надеждах, более не любопытствовал и,  дождавшись трамвая, вернулся домой.
   Рука, в которой Наталья Васильевна  держала телефон, мёрзла, и она, пытаясь согреть, время от времени дышала на неё. Ей было грустно: она  начинала что-то понимать.   

   Грустно было не только Наталье Васильевне. В то время, когда её одинокую фигуру можно было заметить на углу Таллинской и Строгинского бульвара, на Патриарших мёрзли две дамы. В одной из них читатель сразу бы узнал молодую женщину, которая когда-то приходила к Григорию за сумкой с долларами ( её выдавал тяжёлый подбородок), в другой, широкоротой, долговязой и от этого немного сутулившейся, - известную телевизионную тусовщицу.  Поодаль стояла небольшая кучка пожелавших в этот день «выразить солидарность». В руках у всех были фонарики.  Увидев, что к ним направляются люди с камерой ( возможно, это было оговорено заранее ), женщины попросили своих единомышленников выстроиться «сердечком», но, к их огорчению,  фонарный рисунок не получился из-за малого количества пришедших. «Послушай, ну это уже полный  пистец, я в шоке, - поделилась с подругой своими впечатлениями первая женщина. –  Ты только никому не говори об этом». – «Понятное дело, - согласилась  та и скаламбурила, - хотели как лучше, а получилась  жопа».  Относилось ли это к  рисунку, который составился из людей с телефонами, или к результатам громогласно заявленной акции, было непонятно. Скорее всего, имелось в виду и то и другое. 
    
     Акция с фонариками не принесла желаемого. Провал объясняли кознями властей и пассивностью электората, восприимчивого к пропаганде. Указывали также на просчеты лидеров протеста, отмечая их излишнюю самонадеянность. Им  сочувствовали, но не всегда искренне, скрывая под сочувствием злорадство: старики обиделись на то, что молодёжь без должного уважения отнеслась к «старой гвардии», поспешив списать её в архив революционного движения в России. Теперь эта молодёжь,  готовая было стяжать  все лавры ожидаемой победы, получила болезненный щелчок по носу.
   Аналитики спорили. Одни хвалили Шубина и Лисицына за привлечение к протесту школьников, другие, не соглашаясь, критиковали. С одной стороны, это было, безусловно, ноу-хау, с другой  – подводило под статью и могло нанести ( и, кажется, уже нанесло) урон движению. Дети – не тот источник, из которого должна черпать силы  серьезная оппозиция. Опыт Китая показал, к каким печальным последствиям это может привести.    Что до самого Шубина, то он временно залёг  на дно, залечивая раны и подсчитывая потери. Активность его в этот период проявилась лишь однажды, и он пожалел, что не смог справиться с амбициями,  откликнувшись на приглашение президента Югрании приехать на открытие нового, «легитимного» посольства Вестландии.  Мероприятие это лидер пригласившей стороны, нестарый ещё человек, решил совместить с неким подобием саммита молодых руководителей стран, в которых происходят значимые перемены. Назывался саммит довольно помпезно, что сказалось на решении Шубина принять в нём участие: «Институт власти и роль молодых руководителей в современном мире». Но, приехав, он был неприятно удивлен, узнав, что Куайдо, заявленный  участником, в последний момент от поездки отказался. Куайдо был протеже Штатов, и поэтому его присутствие придавало саммиту определенный вес, Тишинская же да и сам хозяин саммита, несмотря на то что  они лично встречались с Байденом и тот даже несколько раз жал им руки, все-таки были не теми фигурами, за счёт которых можно было заработать политические очки. Несолидным Шубину показался и состав самозваной дипмиссии: один из послов был известным в Вестландии  блогером,  его помощником  – не менее известный визажист. Встреча прошла довольно скомканно, потому что никто из участников  до конца не понимал, в чём состоял её смысл. Впрочем, оказавшись среди «своих» ( это касалось не столько политических взглядов, сколько возраста приглашённых), хозяин  позволил  себе расслабиться: говорил витиевато, шутил, каждый раз обращаясь к Шубину, который хоть ещё и не был, как Тишинская,  «президентом», всё-таки выглядел солиднее этой странной девушки. Шубин же, представляя, как запись встречи будет использована его противниками в России, думал: «Кой чёрт занёс меня на эту галеру!»  В довершение всего к компании присоединилось лицо не только самозваное, но даже и не молодёжное  – Мишико, после чего происходившее уже совсем приобрело черты балагана.   Из гостей Алексей, в дороге ещё не раз вспомнивший слова простака Жеронта,  вернулся  недовольный собой, но, решив, что сделанного не исправишь, стал думать, как действовать дальше. Главный вывод, который он сделал из всего произошедшего, был таким: профессия революционера в России была и остаётся востребованной, потому что всё этому благоприятствует -   и неумелые действия властей, и склад души русского человека, не готового находиться в одном положении долгое время, даже если это положение не в пример удобнее предыдущего и последующих.  «Первое, что нужно знать,  – говорил он  Хорьковой, - это хотя бы приблизительное количество наших сторонников. Не представляя этого, нельзя строить никакие серьезные планы. Всё будет как раньше: надувание пузыря и позор при его сдувании. Сколько записалось у Лисы?» -  «Почти полмиллиона».  - «Ну, и где эти полмиллиона? Сколько реально вышли на акцию по всей России? Трещать-то можно, и даже необходимо трещать, но самим обольщаться  - смерть. Из-за самообольщений и получаются такие проколы. Власть услышит  нас только тогда, когда в городах будут стотысячные демонстрации, а по всей России выйдут миллионы здоровых мужиков. И не с фонариками, а со злым блеском в глазах». 
      - Сегодня  проиграли,  - подытожил он. - Придётся начинать заново.
  - Мне кажется, Алексей, - сказала Хорькова, - нам не хватает информационной активности в деле с покушением.
   Она испытующе посмотрела на Шубина. Тот заметил это и впервые ясно почувствовал ненависть к помощнице. Он давно подозревал себя в этом, но до сих пор не хотел признаться.
   - Надо, надо, - согласился он раздражённо, - но только по-умному. Пороть ахинею – очередной раз  обосраться. Сейчас поверят, завтра, а послезавтра поставят на счёт.  По-умному надо.
   Он видел, что она догадывается о причине его нежелания раздувать  дело ( её хитрые, будто сверлящие его  глазки говорили об этом ),  и потому не хотел доставить ей удовольствие, демонстрируя свою неуверенность. Разумеется, она подозревала здесь участие Сони, знала о непростых отношениях, сложившихся между этими тремя людьми, но не знала и не должна была знать главного: вспоминая, каким он сам был когда-то,  Алексей понимал Григория и даже немного завидовал ему.  Тем не менее, сказал, ясно давая понять, что разговор на тему покушения завершён:
   - Возьми это на себя.

        Не все соглашались с тем, что дело проиграно.  Мнения   разделились:   одни были уверены, что   из искры может всё-таки возгореться пламя, другие, намекая на истории, имевшие место в прошлом, утверждали, что высекатели искр  в первую очередь сами должны иметь безупречную репутацию и лишь в этом случае можно ждать желанного воспламенения.   Трезвые пессимисты основную причину поражения видели  в том, что обыватель, накопивший жирок за время правления Президента, был не готов поменять хоть и скромную, но всё-таки сравнительно спокойную жизнь на посулы, с которыми к нему подбирались «честные  люди».  Те, кто не участвовал в противостоянии, не желая принимать ту или иную сторону, имели свой, философский взгляд на будущее протеста и рассуждали так: русский человек по природе своей - анархист, и, сколь ни принуждай, приучить его к порядку – дело заведомо проигрышное. Революция для русского человека  - вещь  бессмысленная и является чем-то вроде забавы, которой он время от времени предаётся, забывая о неминуемом похмелье. Случается же она тогда, когда приходит к нему  настроение бунтовать, и все революционеры с их цифровыми технологиями бессильны процесс этот замедлить или ускорить. Их дело – сидеть и ждать, когда русскому человеку наскучит спокойная жизнь.
       В этой сумятице и разноголосице мнений,   предположений и конспирологических теорий удивительно странным выглядело постановление ЕСПЧ заставить Россию узаконить однополые браки. Оппозиция какое-то время пребывала в замешательстве, не зная, принимать ли это за поддержку или за подставу, учитывая настроения даже продвинутой части российского общества. В тесном кругу Шубин так высказался о последней  инициативе западных друзей: «Не могли более удобного времени найти. Идиоты».
               
                33.
                ПРОБУЖДЕНИЕ.
      Приходил Василий. Поправил завалившийся забор. Разбив мёрзлую землю ломом,  рядом с деревянным столбом,  подгнившим внизу, вбил железный, скрепив их проволокой. Сидел недолго. Говорил больше о своём: что  жена с поясницей третий день лежит и  у него давление, по ночам ноги «крутит», купил мазь, послушав телевизор, да что в ней толку, и пенсию, говорили, прибавят, а пришла как и в прошлый раз… Не иначе кто-то зажилил. На прошлой неделе, ночью, залезли во двор и утащили стремянку. Пока одевался и открывал калитку, вор успел уехать. На земле остался след от велосипедной шины. Между прочим сказал, что в Москве люди опять неспокойно живут -  хотят законы менять и критикуют Президента,  требуя отправить его на пенсию.
     - Как же это? – удивилась Юля. – Начальник должен быть, без начальника народ баловать начнёт.
    - Нового хотят, молодого, - сказал Василий.
   - Что ж,  пусть и молодой, - согласилась. – Старику тяжело, по себе знаешь. Может, у молодого живее дело пойдёт.
   - По мне,  что старик, что молодой  - хрен редьки не слаще. Главное, чтобы у нас народ бузить не возмечтал.
   - А что мы?
   - Народ бедно живёт, недоволен.  Опять же – дураков много, им  только повод дай. У нас мечтателей этих у магазина сколько околачивается.
   Видя, что Василий расстраивается, Юля попробовала утешить его:
   - Ну, надо на Бога надеяться.
   - Надеяться-то надейся, а то будет как в прошлый раз. Всё развалили – разваливать нечего.
  -  Что же, фабрика так и не заработала? – поинтересовалась она.
  - Какой «заработала»? Купили её давно. Говорят, хотели санаторий строить, потом – гостиницу, а теперь уже и говорить перестали. Всё травой заросло, на крыше берёза выросла двухметровая.
   Василий  из тех людей, которые любят преувеличивать беды. Он и при Советах был такой, но сейчас, сравнивая прежнюю жизнь с настоящей, отдавал предпочтение первой. Тогда и фабрика работала, шпульно-катушечная, и ферма, и на пенсию можно было прожить без подсобного хозяйства, а сейчас всё забросили, даже свои огороды. Положительных перемен  замечать не хотел, а они были: в городе один за другим открылись четыре сетевых магазина, американец выкупил ферму и стал поставлять в магазин сыр,  в прошлом году построили спорткомплекс «Олимпиец», с тренажёрным залом, бассейном, сауной. На привокзальной площади даже и в будни не всегда можно найти место для парковки -  одни московские номера. А обленился народ и перестал заниматься огородами потому, что в магазинах теперь всё есть.
    - Ой, крыша, - вспомнила своё Юля. – Ведь тоже латать надо. Зальёт по весне.
   - По весне и думать будем, - пообещал Василий.
   - Не знаю, как и благодарить тебя, Вася, - сказала, ласково глядя на родственника. – Ведь всё ты мне помогаешь. Ты бы в церковь ходил, а? Не заходишь ведь. Молюсь за вас с Надеждой каждый день.
  - Ну, - нахмурился тот, - жена вот выздоровеет, схожу.
 - Вот и правильно,  - обрадовалась Юля. – Как хорошо было бы. Добрый ты человек, Вася.
  - Не говори ерунды. Блаженная ты у нас.
  Смущённый, Василий  желал, чтобы голос его звучал строго, но глаза выдавали: похвала была приятна ему.
    Оставшись одна, Юля задумалась. Никак не могла понять, какими новыми законами можно сделать её жизнь лучше или хуже, чем она есть сейчас. Да, неплохо бы крышу залатать, правый угол поднять – дом проседает, но разве будет она от этого счастливее? Вот если бы сын встал на ноги – да разве приказами и сменами президентов этого достигнешь. А если не встанет, то какое же это счастье?  Вот услышит Господь молитвы её и поможет сыну справиться с недугом -   разве будет она просить что-либо для себя? Ну, если только чтобы голова не гудела, ноги не ныли. Но нет, для себя попросит – сыну может не достаться, а ей и потерпеть можно. А то, что Василий про Москву говорил, так это она и по телевизору знает:  там теперь одни смертоубийства и люди спорят до хрипоты, будто в них бесы вселились. Спорят и радуются, что переспорили друг друга, а зачем спорить, когда радоваться надо, что живёшь, а не ругаешься.   Что недостаёт им, почему не понимают своего счастья? Наверное, здоровый человек думает по-другому: уж очень жаден становится и нетерпелив, от этого и прельщается, тычась  впотьмах. Говорят о свободе, о справедливости, будто цепями окованы и не могут пошевелиться, а кто же мешает человеку свободно любить ближнего своего, быть справедливым ко всякому, не таить ни на кого ни зла, ни обиды? Тяжкие оковы эти он сам на себя наложил, потому и не живётся ему мирно. Зачем завидовать, если руки-ноги у тебя целы, голова не гудит, родные живы-здоровы? Живи, радуйся жизни, подаренной Господом,  не транжирь дар понапрасну.  Вот живу – и счастлива, и уйду счастливой в другую жизнь. Только вот ещё немножечко сил бы дал Господь – поддержать Володеньку, сыночка моего, мою жизнь.  Знаю, что добрые люди не оставят, а всё тревожно – как он без меня будет.
   А добрые люди действительно  не оставляли – помогали: то администрация машину дров пришлёт подешевле, то Василий поможет крыльцо выровнять, картошку выкопать. Москвич, Иван, навестит, гостинец принесёт, выслушает, доброе слово скажет, а доброе слово лучше всякого лекарства.   
       
    Сына  Юля похоронила в начале весны. Ещё в марте валенки утопали в снегу и казалось,  пролежит он до мая, но в последних числах месяца резко потеплело, и в апреле зарядили дожди. Земля на дорожках в огороде оголилась, и видно было, как  сквозь прошлогоднюю грязно-бурую листву лезет молодая зелень.  Снег посерел, «засахарился», осел  и ещё  какое-то время лежал  сугробом  у северной стены дома - там, где сходил с крыши.    В поле, за огородом, кое-где образовались проплешины с белёсой травой,  покрытой паутиной. Оттаявшая земля пружинила под ногами. Дымчатые серёжки орешника у придорожной канавы пошли в рост, стали мягче, готовясь к цветению.
   Ближе к середине апреля солнечные дни начали преобладать над пасмурными,  набухали и лопались почки сирени, а женские серо-дымчатые соцветия ивы, которые дети называют «хомячками», вытягивались и становились плюшевыми, зелёными.  Скворцы, ранее летавшие стаями, разбились на пары и теперь деловито расхаживали по грядкам, выискивая съедобное своими острыми, как иголочки, клювами. Чем ближе Пасха, тем заметнее всё вокруг лезло, распускалось, зеленело, перекликалось и пело, радуясь пробуждению.
  Юля  ждала, когда земля  совсем освободится от снега, чтобы успеть прибраться к главному празднику. Решила ничего не сажать, поэтому семян не покупала, а если предлагали, говорила, что уже запаслась, не желая обидеть дающих.  Накануне  Вербного воскресенья, помывшись и  сменив одежду, отстояла Всенощную, что в последние годы по слабости здоровья уже и не делала. Придя домой, поставила на подоконник баночку с ветками вербы, которые брала в храм, и уже больше ничего не работала, а сидела у окна и думала. Думы были светлые, радостные. Увидев, что в занавеске заблудился жучок, освободила его и вынесла за дверь. Дождалась, когда тот, расправив крылья,  улетит,  и, довольная,  вернулась в дом. В Вербное воскресенье нельзя никого обижать. 
   В Чистый четверг приходили Василий с женой, которая помогла прибраться дома: вымыла полы, повесила чистые занавески, вытряхнула половички.  В Пасхальную ночь, глядя на светлые, почти иконные лица людей, стоявших рядом, радовалась и думала о том, что смерти нет, что уйдут все страдания, забудется  плохое, а ива, орешник, небо, душа останутся, и так будет вечно, потому что ничего не уходит навсегда и  остаётся радость вечной жизни. После службы зашла на кладбище - посетить родные могилы, пошептаться с близкими, известить  о скором свидании.
   Вернувшись домой, прошла в сад и какое-то время смотрела на старые яблони, вчера ещё чёрные от дождя, но теперь  подсохшие и стоявшие в ожидании пробуждения. По забору лезли ростки крапивы с нежными сочно-зелёными листьями, на грядке зеленела оставленная с осени петрушка,  а у бочки для дождевой воды вылезли стрелки  нарциссов.  Пока стояла, Булька, родственник того, первого Бульки,  скулил и рвался к ней, на всякий случай предполагая, что его возьмут на прогулку в поле, хотя, судя по одежде, на это вряд ли стоило надеяться. Очнувшись от дум, подошла к будке и отвязала пса.  Тот завизжал и закрутился вокруг неё в восторге, но она, отстегнув  поводок, сказала: «Иди, Булька, иди теперь, я тебе больше не хозяйка». Ещё раз оглянула родное: сад,  дом, поле за домом, темнеющий вдалеке лес, небо –  улыбнулась радостной улыбкой. Пошла в дом и, не раздеваясь, легла на кровать. На лице её было удивительно покойное и светлое выражение, а  глаза уже видели то, что было скрыто от других. Она была готова к новой жизни.
   Когда Василий и пришедшие с ним женщины прибирали в доме, готовя его к последним проводам хозяйки и заодно делая ревизию вещей, из которых что-то полагалось оставить, что-то взять себе, а что-то выбросить или отнести к церкви, нашли в головах кровати пакет с аккуратно сложенными и пронумерованными письмами. На всех конвертах стоял штемпель, свидетельствовавший, что адресант - военнослужащий  срочной службы. Заглянули в один, под номером 212. Письмо начиналось словами: «Здравствуй, моя милая, ненаглядная маленькая Ёлочка! Сегодня получил два письма от тебя, но ответить днём на него не мог и поэтому остался ещё дежурить на ночь, чтобы завтра утром оно ушло…»   С письмами не знали, что делать, и до времени убрали в ящик комода, где покойная хранила квитанции «за свет», открытки, фотографии, вырезки из журналов, кулинарные рецепты, записанные от руки, и бумаги, которые не решалась выбросить.
   На девятый день поминали. Когда после церкви подходили к дому,  ещё издали увидели большое белое облако над забором: это зацвела старая вишня. Два шмеля, перелетая с цветка на цветок, жадно и торопливо собирали пыльцу. Ничто не могло остановить пробуждение к новой жизни.


ЭПИЛОГ

     Прощаясь с читателем, автор чувствует необходимость сказать несколько слов о том, как сложились судьбы молодых героев его повествования. Слишком заглядывать в будущее он не рискует, но готов поделиться тем, что ему достоверно известно.
   Иван Ильич  проявил завидную стойкость. Ни взывания к «голосу совести» и «исполнению гражданского долга», ни откровенный шантаж не возымели на него должного воздействия: он отказывался признавать в Григории человека, с которым у него возник конфликт в тот злополучный день. Проблема была в самом подозреваемом, который согласился на уговоры лишь тогда, когда адвокат объяснил ему, как может отразиться правда на судьбе его товарища. В итоге Григорий понёс наказание за повторное совершение  административного правонарушения, и, хотя размер штрафа в несколько раз превышал предыдущий, Игорь Иванович и Ирина были счастливы.
  Когда тема ушла из топа обсуждаемых новостей, деяние, которое вменялось Сергею в вину, было переквалифицировано в незаконное хранение и  ношение оружия.  Кроме стараний адвокатов, свою роль здесь сыграли и ходатайства общественных организаций, выступающих в поддержку повстанцев. После короткого пребывания на родине Сергей, нарушив наложенный на него режим ограничения, вернулся к товарищам, которые за годы противостояния стали его второй семьёй. Вскоре он погиб. Известие о его смерти потрясло Григория, который более не считал себя вправе вести прежний образ жизни, так как это было бы неуважением к памяти друга. В составе волонтёрской группы они  с  Соней уже два раза ездили в Регион, где  помогали медперсоналу в полевых госпиталях. Григорий сам пожелал такую работу. Этим он как бы давал отчёт Сергею о своей жизни. Почти каждый год они бывают на Алтае, где их принимают как своих и при расставании мать плачет. Впрочем, она всегда плачет, когда прощается с теми, кто знал её сына.  Соня особенно сдружилась с девушкой Сергея, Любой Веретенниковой, которая работает учительницей младших классов. Она даже предлагала ей переехать в Москву и жить с её родителями, но Люба сказала, что не может оставить своих учеников. С её стороны это было бы предательством. Соня с пониманием отнеслась к такому решению. 
    Алексей всё-таки уехал за границу, где живёт в ожидании своего часа, который, по его мнению, обязательно наступит. Он поддерживает связи со своими сторонниками в России и принимает участие во встречах, на которые время от времени собираются критики российской власти. Но участвует выборочно, не считая полезным «светиться» с фигурами, слишком дискредитировавшими себя в глазах соотечественников. За это его не все любят, но терпят, потому что он всё ещё остаётся одним из лидеров протестного движения. Кстати, снятию с Григория подозрений способствовало и то, что Алексей категорически отверг версию покушения, сославшись на отношения дружбы и приязни между ними. Насколько это было искренне с его стороны, неизвестно. Сам он старательно избегает разговоров на эту тему.







«Пускай восходит день…»*



    «Лучи полуденного солнца,  играя  бликами в небольших волнах и мелкой ряби, создаваемой бризом,  слепили глаза и, отражаясь на песчаной дне у берега, делали его похожим на мрамор», - по привычке отметил Сергей Александрович  и тут же признался себе:  «Тяжеловесно. Писать нужно проще».  Он сделал ещё несколько шагов,  чувствуя, как вода поднимается по нагретому солнцем телу, оттолкнулся ногами от дна и поплыл.
   Сергей Александрович, преподаватель литературного института,  взрослый, если не сказать пожилой  человек, приехал на остров по настоянию жены, захотевшей провести остаток лета и начало осени в Греции. Отель был не из дешёвых,  сервис качественный, отдыхающие – люди  спокойные,  большей частью семейные.  Температура воздуха редко поднималась выше тридцати градусов, и поэтому Сергей Александрович, любивший тепло, но не жару, чувствовал  себя физически вполне комфортно. Но вот комфорта душевного  не испытывал, и уже давно - с тех пор, как  понял, что писать то, что ему самому казалось достойным, уже не может. Он был в том творчески незавидном состоянии, когда  кажется, что всё давно уже написано и описано. Раньше он  успокаивал себя тем, что не попадается достойный сюжет, замучила текучка,  но, когда сюжет,  часто взятый из жизни, возникал, он, будучи честным в этом отношении человеком, признавал, что все, что у него выходило, напоминало  повтор его же самого, когда он чувствовал задор, присущий художнику. А между тем он читал курс лекций будущим  писателям и публицистам, был известным в своих кругах автором, и жить лишь багажом  прошлого ему  было некомфортно, стыдно. Стыдно перед  коллегами,  особенно   его возраста и статуса, время от времени публиковавшимися. Их статьи, монографии, художественные произведения казались ему талантливыми и  достойными уже потому, что не он писал их.
   Сергей Александрович был женат второй раз. От первого брака были взрослые дети, отношения с которыми у него не сложились, и Сергей Александрович винил в этом себя: наверное,  недостаточно внимания уделял им  в том возрасте, когда оно особенно необходимо,  потому что слишком любил своё дело, был тщеславен, увлекался женщинами и наконец разошёлся с  матерью своих детей. Женился, как это иногда бывает,  на студентке. Той страсти, которой они не могли противостоять  и которая в итоге привела к разводу,  уже не было, но на смену ей пришли  серьёзная, хотя теперь уже спокойная любовь,  чувство доверия и благодарности  друг к другу.  Молодая жена была женщиной умной, наделенной способностью уловить  и понять  настроение другого человека, и в трудные минуты Сергей Александрович всегда обращался к ней: она, догадываясь, чего он ждёт от неё, умела успокоить, поддержать, и если оспаривала его позицию, то делала это тактично, не обижая. В первые годы замужества Ирина относилась к мужу с обожанием: была под влиянием его таланта, авторитета взрослого человека, любовалась его мужской красотой. Сергей Александрович уже и в молодости имел мужественную внешность: был высок, хорошо, почти  атлетически сложён. Лицо отличалось особой фактурностью: глаза  большие и умные, нос несколько крупнее обычного, с чувственными ноздрями, такие же чувственные губы и резко очерченный подбородок с глубокой ямочкой. Гордо носил он свою красивую голову с густой шевелюрой, не закрывавшей его высокий и широкий лоб.  Тогда Ирина смотрела на него, как принято говорить в народе, снизу вверх. Но постепенно их отношения выровнялись и даже приобрели  характер, который определяется психологами как отношение женщины-матери к своему рассеянному и не всегда практичному мужу. Нет, конечно, это было не классическим примером таких отношений, но за советом Сергей Александрович обращался к своей супруге гораздо чаще, чем она к нему – свидетельство того, что внешность человека не всегда вполне отражает его характер. Кстати, Сергей Александрович кое-что сделал для карьерного роста молодой супруги.  Многого она, конечно,  достигла сама – своей преданностью профессии, трудолюбием, талантом, но все-таки это он, используя свой авторитет, поспособствовал, чтобы ее взяли на кафедру…            

   С  гидом им повезло. Это был этнический грек, в начале девяностых эмигрировавший в Грецию, выпускник Историко-архивного института, с хорошими отзывами в сети, живой, общительный человек.  Было нескучно и очень интересно. Правда, каждому по-своему. Ирина слушала Константина, так звали гида, стараясь не пропустить ни одной детали, сверяясь со своими знаниями и отмечая простительные неточности,  делала много снимков, надеясь использовать это в работе.  Сергей Александрович по обыкновению обращал внимание на то, что, казалось, совсем не имело отношения к экскурсии. Сначала его интересовали причина, заставившая  российских греков  уезжать  на историческую родину,  образование гида ( среди его знакомых были выпускники Историко-архивного института,  и даже сам он когда-то хотел поступать в этот вуз), потом он обратил внимание на приёмы, которыми тот пользовался. Приёмы эти  были слишком знакомы Сергею Александровичу: в нужный момент с воодушевлением,  и не всегда фальшивым, Константин возвышал или понижал голос, к месту вставлял очередную,  ежедневно повторяемую шутку, рассказывал исторический анекдот, призывал к порядку слушателей, выделяя  среди них потенциально опасных, чьё настроение требовало особого внимания и даже своевременного вмешательства.   
     - Предание гласит: если вы сделаете три глотка из Кастальского источника, это благотворно скажется на вашем здоровье, шесть  – к вам вернется вдохновение,  девять  -  выиграете много или же потеряете всё. Вы скажете, сказки – не знаю, не знаю.  Могу лишь положиться на свой опыт. Муза, внушившая мне любовь к прошлому, муза Клио,  даёт мне возможность заниматься любимым делом уже сто-о-лько лет ( последние слова были произнесены с наигранной печалью ). Урания – муза астрологии и астрономии, одна из мудрейших дочерей Зевса…
      - Я ничего не слышу. У нас экскурсия или пешая прогулка? - послышался неприятный женский голос. -  Всю дорогу молчал, теперь бежим как угорелые. Непонятно, за что мы заплатили. По горам лазить я  и сама умею.
   Голос принадлежал женщине, которая уже и в автобусе выражала своё недовольство. Очевидно,  была не в настроении в этот день, хотя её можно было понять: экскурсия действительно проводилась в довольно жестком режиме, так как гид старался уложиться во времени.
  - Ларочка, - обратился к ней Константин, - встаньте рядом со мной. Вы у нас сегодня за старшую группы, и мы будем вас спрашивать. Так какая же у вас муза? Уверен, вы человек талантливый, а я редко ошибаюсь в людях.
   - Неважно какая, - отвечала та, польщенная вниманием. – Ну, Юстиция, предположим.
   - Прекрасно, это чувствуется по вашим глазам, которые жаждут справедливости. В греческой мифологии эта муза называется Фемидой.
      «Ларочка», как выяснилось позже, работала медсестрой и к музе правосудия имела лишь косвенное отношение: в палате у неё лежал адвокат, которому она делала уколы.
     - Повторяю: три – здоровье, шесть – взываете к вашей музе, девять – приобретаете или теряете всё. Встречаемся через семь минут внизу, на площадке, с которой мы начали наше движение. Время пошлО! Ларочка, я вас жду! Руководите нами!
    Сергей Александрович был последним и не отошёл, как остальные, а, воровато оглянувшись и отметив, что никто не смотрит на него ( особенно это относилось к жене ), поспешно сделал шесть глотков и скорым шагом присоединился к группе. «Глупо. А впрочем, какая разница: сделал – и сделал», - подумал он, довольный тем, что его поступок остался никем не замечен.   
      
    Выйдя из воды, Сергей Александрович смыл под душем морскую  воду с тела, переоделся в боксе и вернулся в гостиницу. Загорать, в отличие от жены, он не любил и никогда не мог понять, какое удовольствие получают люди от этого, как он считал, скучного занятия на глазах у посторонних, поэтому  в ожидании возвращения супруги  лежал в номере и читал. В эту поездку он ничего не взял с собой, но Ирина предусмотрительно положила в свой чемодан вместе с томиком Сафо ( ранее предполагалось, что они поедут на Лесбос )  ещё и Бунина. И   очень кстати,  потому что муж уже начинал скучать без того, что вошло у него в привычку. 
   Прочитав «Поздний час», Сергей Александрович отложил книгу и задумался. Он почувствовал, что расстроился,  и искал причину. То ли это было оттого, что автор написал рассказ, когда ему было уже 68 лет,  то ли в  очередной раз он ясно увидел, что значит  настоящий талант, и ему стало стыдно, что кто-то ( и главное – он сам )  считал и продолжает считать его, Сергея Александровича Солодовникова, писателем. Поэтому он был рад, когда жена вернулась с пляжа: Ирина всегда поддерживала его и гнала «упадонические» настроения. Сергей Александрович настолько привык к этому, что иногда эксплуатировал жену, кокетничая  и притворяясь более слабым, нежели был на самом деле. Впрочем, он знал меру и не переходил известную черту.
    - Это «all inclusive» - просто издевательство какое-то: не успели пообедать – уже готовиться  к ужину надо.
   - По тебе не скажешь, что человек подвергается изощрённым пыткам, - улыбнулся он и предложил: - Сделай перерыв – не ходи сегодня.
   Ирина вздохнула:
   - Как говорит наша техничка Лариса, «деньги уплОчены».  После отпуска будет перерыв. До самого Нового года.
   Сергей Александрович  понимал жену: не поддаться искушению при таком изобилии от любого потребовало бы усилий. Это ведь не дома, где предложение ограничивалось содержимым холодильника, потому что к питанию Ирина относилась серьёзно: утром - кофе с творогом, вечером – кефир с овощным салатом.  Сергей Александрович в очередной раз с удовольствием отметил, что жена  была в прекрасной для её возраста форме –  лёгкая, с прямой осанкой, доставшейся ей в наследство от художественной гимнастики, которой она когда-то занималась.
    Он  был готов встать и идти, но, зная, какое значение жена придает сборам, не торопился. Включил телевизор, нашёл программу на английском языке и стал смотреть фильм, стараясь уловить суть. К выходу на публику Ирина, как и многие женщины,  относилась серьезно – тут она, несмотря на её ум, была педантом, Сергей Александрович же, который в молодости отнюдь не манкировал модой и даже любил щегольнуть в какой-нибудь импортной вещице, приобретённой «с рук», в возрасте разленился до того, что предпочитал беспрекословно следовать советам жены: ему говорили,  какой галстук подойдёт к сорочке, какого цвета должны быть носки, если  надеваешь кроссовки, и какого, если идёшь на работу или в театр в туфлях; что смотрится гармонично, допустимо, а что - на грани, «кричит».

   В ресторане царила атмосфера приятной озабоченности: перед новичками стояла непростая задача выбора,  старожилы шли к лоткам уверенно, изучая блюда, которые они ещё не пробовали. Впрочем,  первые шаги многие мужчины  делали в сторону  автомата с вином. Там же стояла и литровая бутылка  Ouzo, и предпочитавшие   крепкие напитки  специальной ложечкой  клали из серебряного ведёрка  кусочки льда в свои бокалы и наливали туда водку.
   У Сергея Александровича с женой  был уже  «свой» столик – на веранде, с хорошим видом на море, но сейчас на нём стоял бокал белого вина. Соседнее место освободилось, и они подождали, пока официантка, веселая, живая девушка, Нико, не сменила  скатерть и не разложила столовые приборы на две персоны.
   - Сергей, до-о-брый ве-е чер! –  с расстановкой, почти торжественно и с удовольствием приветствовала их она, улыбаясь и блестя глазами-маслинами.
    Нико училась в Афинском университете на переводчика русской поэзии, и когда Сергей Александрович сказал, что ведёт курс русской литературы, пришла в восторг:  «О, Гоголь! Пушкин, Лермонтов!  – да?!»   Жена была без ума от неё:
   - Посмотри, какой у неё профиль. У  статуй на аллее такие же лица. Как она мне нравится!
  - Ну вот – опасность увлечения Сафо, - подтрунил над ней Сергей Александрович, но согласился: -  Да, что-то есть.  Жизнерадостная девчонка.
   - Нет, взгляни на её нос – у нас такое редкость, да и здесь, думаю, не часто встречается.  А кожа? Шёлковая, матовая, с оливковым оттенком  – видимо, это от солнца. Небольшой рот, слегка вытянутое лицо… Какие выразительные и живые глаза, а сколько грации!
  -  Какие, однако, у тебя восторги. И всего-то полбокала выпила, - улыбнулся Сергей Александрович и, сделав серьезное лицо, решительно подвинул к себе тарелку, на которой возвышалось нечто многоярусное.
    Жена бросила осуждающий взгляд на это «безобразие». Оправдываясь, он кивнул в сторону молодой итальянской пары с ребенком. Довольно грузные, они не отказывали себе в удовольствии полакомиться. Ирина только плечами пожала: зачем брать пример с людей, не следящих за собой и к тому же молодых, вспомни о своём возрасте. Сергей Александрович вспомнил. И вздохнул. Надо бы  собой заняться, обреченно подумал он, наперед зная, к чему это приведёт: какой уж тут здоровый образ жизни, если иногда приходится  по ночам работать. Да и разве в этом главное?  Главное, что  живёт он уже без свершений, на прежнем багаже…
     За спиной  Сергея Александровича  послышался звук отодвигаемого стула, и мимо него к выходу меж столиков прошла молодая женщина, не высокого, но из-за стройной фигуры казавшегося   высоким роста. Эту стройность подчеркивало и облегающее фигуру трикотажное платье немного выше колен,  с вертикальным швом сзади, который шёл от ворота до самого низа. Сергей Александрович отметил её открытую красивую шею и прямую осанку...
   
   Вечером, после ужина,  долго гуляли по дорожкам. Старые оливы и статуи подсвечивались, и это создавало настроение покоя и гармонии. Сняв обувь, бродили по газону между корпусами с освещенными кое-где окнами. На балконах сушились полотенца,  и на одном из них молча сидела пожилая пара. В это время в Греции  не так душно, и потому прогулка доставляла им удовольствие. По берегу дошли до границы, где заканчивался участок отеля, постояли на пирсе, слушая дыхание моря и любуясь серебряными дорожками на воде, протянувшимися от маяков. Небо было, как всегда, высокое, звездное,  и теплый воздух волнами омывал их тела, немного вздувая легкую одежду… 
   На следующий день ездили на экскурсию  в Афины. Гид, который, видимо, состоял в штате компании,  приветствовал их теми же словами, которые Сергей Александрович слышал от него  в прошлую поездку:
    - Рад познакомиться со столь уважаемой компанией. Я - ваш гид, меня зовут Константин, и нам  предстоит  совершить путешествие по великому городу - Афинам. Та-ак…( он окинул взглядом сидящих, заметив Сергея Александровича ) среди новичков вижу старую гвардию. Напомню, что старой гвардией Наполеон называл наиболее преданных солдат, прошедших с ним огонь и воду…
  Он также рассказал о правилах, которые необходимо соблюдать в дороге: не ходить по салону, не употреблять, кроме воды, другие жидкости, «а уж тем паче веселящие душу», не принимать пищу,  «ибо запах…»
   Первую остановку они сделали на площадке перед Акрополем.
   -  Мы находимся с вами у подножия Акрополя.  Шутки шутками, а  первые упоминания об этом величайшем памятнике античной эпохи относятся ко временам архаики… Кстати, кому необходимо воспользоваться туалетом: он находится сразу за моей спиной. Вход бесплатный, но за пользование бумагой нужно будет заплатить. На всё про всё у нас 10 минут. Собираемся у  колонны с афишей. Время пошлО!
    Сергей Александрович подивился изобретательности греков. Представил, как будет рассказывать коллегам об этом «ноу-хау»: туалет бесплатный - унитазы приносите с собой.  И все-таки, если сравнивать Грецию с теми восточными и азиатскими странами, где они успели побывать, разница была очевидной: греки не пристают к туристам, навязчиво предлагая свои услуги и тем самым лишая тебя независимости. Какая-никакая, а это всё-таки Европа и, что немаловажно, православная страна. Он вспомнил, как в Камбодже мальчишки, лезли к ним в лодку с какими-то экзотическими рептилиями, настойчиво требуя «зелёные бумажки» - доллары. В Египте цыганята ( или бедуины, чёрт их разберёт ) просачивались в автобус, казалось, сквозь щели, а одна девчонка через окно, открытое по неосторожности, вырвала из его рук пакет с водой и влажными салфетками. Хорошо, бумажник он держал в кармане. Жена сказала, что ему «ничего нельзя давать в руки», потому что он все время «глазеет по сторонам». Последнее было во многом справедливо: вот и сейчас Сергей Александрович,  глядя с холма Акрополя на остатки античного театра, думал о своём. Сначала воображение рисовало  ему живые картины древнего города -  улицы и площади, заполненные людьми, затем перенесло в современные Афины, и он сделал нелестное сравнение в пользу ушедшей эпохи, далее –  в Англию ( они проезжали сегодня мимо памятника Байрону). От Байрона Сергей Александрович  вернулся к мыслям о собственной персоне и  с грустью вздохнул. Правда,  это не мешало ему слушать и запоминать то, о чем говорил гид. Жена хорошо знала эту особенность - знала, что его рассеянный, отвлеченный, как казалось, на посторонние предметы взгляд ещё ни о чем не говорил: Сергей Александрович мог хранить в памяти  такие мелочи, на которые никто не обратил бы внимание. В первые годы замужества это поражало Ирину: иногда он помнил то, что она сама рассказывала ему, не придавая значимости деталям и потому совершенно забыв о них. Но как раз эти-то детали и были важны для него в первую очередь. Объяснение она только одно могла найти: ему, как художнику, свойственно подмечать  то, что может пригодиться в дальнейшем. И больше её уже не раздражало его кажущееся невнимание. Беспокоило другое  - то, что имело отношение непосредственно к ней. Вот сегодня, например, в автобусе,  заметила, что Сергей с интересом следил за семейной парой с ребенком. Она знала это выражение на его лице, и ей было неприятно. Сергей Александрович имел сложные отношения с детьми  и тяжело переживал это. Всё было превосходно: он любил их, и они отвечали ему взаимностью, - но после того, как он ушёл из семьи, что-то надломилось, дети стали отдаляться от него. Его повышенное внимание стало вызывать у них чувство неловкости. Если раньше совместное проведение досуга, будь то походы в театр, посещение бассейна или поездки за город, происходило само собой, то теперь дети, интуитивно чувствуя фальшь, стали  бояться, что отец выступит с какой-либо инициативой. А тут ещё возраст, «generation gap». И  нет ничего хуже, когда дети, вовлеченные в конфликт, понимают, какие вопросы можно обсуждать при матери, а  каких лучше не касаться, чтобы не задеть её чувства. Ведь она так и не вышла замуж. А если бы вышла  - не хуже бы тогда было им, ещё не вставшим на ноги? Сначала Сергей Александрович делился своими переживаниями с Ириной, но когда понял, что ей это неприятно и она каждый раз раздражается, перестал советоваться с ней, замкнулся.  Ирина мучилась  неопределенностью: метания мужа мешали её мечте о полноценной семье, живущей своими интересами.   Конечно, другая, более мудрая женщина вела бы себя иначе, стараясь наладить отношения с детьми мужа, -  но Ирина, не встретив  с их стороны  понимания, более не пыталась найти к ним подход. По её мнению, лучше было оставить всё как есть, чем жить с постоянным чувством вины. И всё было бы хорошо, но настолько Сергей Александрович измучил её пятнадцатилетними переживаниями, которые с годами не утихли, как она надеялась, а даже, наоборот, порой вспыхивали с такой силой, что у Ирины опускались руки. Иногда она начинала прямо выражать  недовольство, позволяла себе даже критику – женскую, необъективную, понимая, что неправа, не в силах  противостоять настроению…

           - Напоминаю, друзья, что мы должны уложиться в отведённое нам время и потому убедительно прошу быть внимательными и не отставать. Ларочка, прошу вас как старшую по званию быть поближе ко мне. А теперь, друзья, кто из вас ответит на вопрос: с чего начинался античный театр?   Смелее, смелее. Уверен, многие знают!
   - С вешалки, - послышались уверенные голоса.
   - Античный театр, - с удовольствием изрёк Константин, ожидавший такой ответ, - начинался с «орхестры» (отсюда слово «оркестр» ) – с того места, где стоял хор, который вступал в определенный момент в игру,  приуготовляя зрителя к надвигающемуся событию, которое должно оказать решающее влияние на судьбу героя ( последние слова Константин произнёс с аффектацией трагизма). А теперь ( голос его приобрёл прежнюю деловито-ироническую тональность) сверим часы ( он посмотрел в свой мобильник )... Ка-акОй я молодец! Семь минут на фотосессию -  и встречаемся у храма Артемиды.  Па-прашу соблюдать регламент. Время пошлО!   
   После посещения Акрополя оставалось ещё  два часа. Выйдя из автобуса недалеко от Храма св. Троицы, они какое-то время ходили по узким улицам, заполненным по обеим сторонам небольшими кафе и  магазинчиками с выносной торговлей сувенирами.  Выбравшись из этой толчеи, по улице Адриана вышли к одноимённому проспекту,  сделали несколько снимков  Арки и остаток времени провели на территории национального сада...   

    В пути гид завел речь об особенностях греческой кухни, из чего Сергей Александрович заключил,  что их  ждёт обед. Действительно, автобус подъехал к высокому одноэтажному строению, таверне, с площадкой для парковки. Потолки  полупустого зала, куда они вошли, были декорированы мореными деревянными балками, на стенах висели предметы старого быта:  ухват, посуда, лемех и даже конская упряжь.  Все это убранство было разнородно и  не привязано к какой-либо эпохе, но создавало определённое настроение. Появился грек, катя перед собой тележку с сырым мясом, живой рыбой и свежими овощами. Константин  выступал в роли комментатора. Вероятно, он был в доле, так как в голосе его слышалось особое усердие: 

    - Греция – рай для поклонников мясной кухни, и вы имеете  уникальную  возможность  убедиться в этом без посредников.  Я не открою секрета, если скажу, что национальные блюда, предлагаемые вне стран происхождения, часто имеют слишком отдаленное отношение к своему названию, и, если среди вас есть гурманы, вы попали именно туда, где можете насладиться одним из самых популярных блюд, приготовляемых на гриле, - это, например,  мясо с косточкой «бризолес», маленькие шашлычки «сувлаки»… Мм… у меня уже слюнки текут…
    Далее  он перешёл к напиткам, которым также настойчиво советовал уделить  внимание, и  подытожил:
    - Главное же, друзья, заключается в том, что наш Антонис ( грек, услышав своё имя,  поклонился), - настоящий профессионал и готовит все эти блюда с любовью, ибо без любви не делается ни одно дело. Сейчас он подойдёт к каждому из вас и примет заказ.
      
  « Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи…»  -  улыбнулся про себя Сергей Александрович и предложил Ирине сделать выбор.      
   Пребывая после обеда в благодушном настроении, он заснул в автобусе, и разбудили его лишь тогда, когда они приехали в отель…
    
    Сергей Александрович, который, как уже было сказано,  не любил жару, а с возрастом стал переносить ее ещё тяжелее, здесь спал плохо и  вставал задолго до того, как просыпалась жена. Поэтому при ранних лучах солнца, когда не успевшая остыть за ночь комната начинала вновь нагреваться ( жена не любила кондиционеры ), он вставал и шёл купаться. По дороге заходил на ресепшен - менял талончики на пляжные полотенца, которые с вечера сдавались в стирку, и по белой мраморной лестнице спускался к морю.   Даже в столь раннее время на некоторых топчанах уже лежали полотенца  – свидетельство того, что места заняты.
   Сергей Александрович облюбовал край участка поближе к воде, как любила жена,  с выходом на пирс, напротив душа и кабинки для переодевания. Принёс недостающий столик, придвинул к нему кресло и пошёл купаться.  Место, которое они выбрали для отдыха, было хорошо тем, что здесь не штормило и купаться можно было в течение всего сезона. Сергей Александрович вспомнил Крым, где в непогоду они почти неделю вынуждены были ходить в бассейн. Правда, вид волн, с шумом падавших на берег,  был восхитителен, и вечерами они любили сидеть на балконе  и  пить вино…

   Он доплыл до ограничительных буев, не встретив ни одного купальщика, вернулся назад, вышел из воды и, почувствовав прохладу, растер тело полотенцем. Смыл с ног песок, надел шлёпки и пошёл по дорожке, ведущей к отелю. В номер можно было попасть двумя путями – пройти через веранду и центральный холл или  воспользоваться лифтом первого, «земляного» этажа. Сергей Александрович выбрал второй вариант, но, уже почти войдя в игровую первого этажа, увидел, как по лестнице  спускается молодая женщина в голубом легком платье - та, на которую он невольно обратил внимание  в ресторане. Она шла не спеша и в какой-то задумчивости. Он хотел было вернуться и пойти ей навстречу ( что-то будто толкнуло его ), но передумал, опасаясь, что женщина может заметить его странный манёвр.  Поднимаясь в лифте на этаж,  он улыбался, покачивал головой и подтрунивал над собой.
     Был день свободный от экскурсий, и они решили провести его на пляже. Лежали у воды, загорали, купались.  Потом Ирина присоединилась к группе с инструктором по йоге, а Сергей Александрович ушёл в номер читать. Но чтение не задалось, он вернулся и, несмотря на то что жена чувствовала себя уставшей после занятий,  упросил её прогуляться вдвоём.
    - Обрати внимание на эту девушку, - понизив голос, сказал он, когда они поравнялись с большой оливой, под которой на белой скамейке сидела молодая женщина в лёгком голубом платье.
   Ирина, поддавшись тону Сергея Сергеевича, сначала ( в целях конспирации) оглядела  зеленую зону отдыха, площадку для пляжного волейбола и скользнула взглядом по фигуре сидевшей.
  - И что же?
   - По-моему, она здесь одна отдыхает,  - сказал Сергей Александрович.
   Они уже отошли на достаточное расстояние и  не рисковали быть услышанными.   
    - И это тебя  заинтересовало?
   - Да ведь тут все  или семейные, или парами. Во всяком случае мне это ещё в ресторане бросилось в глаза.
   - Она с собачкой?
   Сергею Александрович, которому показалось, что в голосе жены было что-то имевшее отношение к нему, смутился и промолчал…       
   На следующий день, когда Ирина предложила поужинать в зале, а не на веранде, он, чувствуя, что лукавит, пробовал возразить: 
   - А не душновато ли здесь будет?  А впрочем, почему бы и нет. Для разнообразия.
   Специально сел спиной к веранде, чтобы не смотреть «туда». Не мог понять, что происходит с ним, а ведь что-то происходило: он чувствовал это по той нервозности, с какой разговаривал, думал, отвечал ( или  не отвечал ) жене. Когда случилось это? Вчера, утром, когда он возвращался с купания? Нет, сегодня. Жена задержалась, и он решил подождать в холле. Вызвал лифт  и, когда двери открылись, увидел в кабине её  –  только уже не в  голубом,  а дымчатом вечернем платье с небольшим вырезом на груди. Он вошёл, слегка поклонившись, и, пока они спускались, стоял, опустив глаза, но ясно представляя себе её красивую шею, лицо, прямой тонкий нос,  матовую кожу, запах которой, казалось, он чувствовал... Наконец осмелился посмотреть на неё. Глаза их встретились. Она как бы проснулась, зрачки её на мгновение сузились. Лифт остановился, он отступил на полшага,  давая ей выйти и стараясь скрыть своё замешательство. «Чёрт возьми, - с неудовольствием и тревогой подумал он, - ещё этого не хватало». Даже головой встряхнул, будто хотел освободиться от наваждения.
 
    - Знаешь, Ира, - сказал он жене вечером, - я вот всё думаю об этой женщине,  даме без собачки, как ты говоришь, - ведь это «сюжет для небольшого рассказа». Посуди: она одна – а почему? Здесь, при таком многолюдье,  это кажется странным. Она ведёт себя так уверенно, а, насколько мне известно, женщины  ревниво относятся к тому, что их могут посчитать одинокими. Я неправ?
   - Не заметила в ней ничего странного, а уж тем более романтичного или романтического. Обычная женщина. А что одна – так мало ли может быть причин? Устала от общения в мегаполисе и решила отдохнуть.

   - Может быть, может быть,  - с неохотой согласился Сергей Александрович, которому очень хотелось верить в другое, - но мне кажется, здесь есть какая-то  тайна. Согласись, Ирочка, ну как же без тайны – ведь скучно!
   - Ну вот и напиши об этой тайне. Сам же искал достойный сюжет.
  -  Я не Чехов, ты же знаешь, нам с тобой нечего скрывать.
 - Ты - Солодовников. Садись и пиши. Потом опять скажешь: времени нет.
     Ирина говорила не совсем искренне: ей был неприятен интерес мужа к незнакомке. «Неужели это ревность?» -  с неудовольствием спросила себя и  отвергла одно предположение этого: нет никаких оснований, и к тому же это чувство оскорбляло бы не только её, но и Сергея. А то, что он займётся делом -  это даже хорошо:  ведь он  скучает здесь. Хотя она уже не ждала от него прежнего ( у каждого творческого человека есть свой предел ), всё-таки считала, что это будет полезно для его, а следовательно, и для её  душевного комфорта. И она прогнала от себя так некстати возникшее тревожное настроение…
   Весь день Сергей Александрович искал глазами ( он вынужден был признаться себе в этом ) ту, которая занимала его мысли. Поиски эти были тщетны, и он нервничал, отдавая себе отчет, что думать об этой женщине, думать о большем, чем уже было ( а что было – он и сам не знал ), несерьезно, даже глупо. Что-то начинало жить внутри него, давно забытое, опасное, но волнующе приятное…
    - Ты о чём-то думаешь? – спросила жена за ужином,  испытующее глядя на него.
   - Так, нашло, - уклончиво ответил он, понимая, что ему не хочется говорить правду. – Тебе что взять к десерту?
   - Если только мороженое.
   - Жёлтое, ванильное?
   - Возьми понемножку белого…  зеленое, кажется, киви, и клубничное. Только не шоколадное. 
    - А вина принести ещё?
   - Пожалуй,  нет. Давай сегодня нашего выпьем, на балконе.
   Вылетая из Москвы, в аэропорту они взяли чёрный Бакарди и тоник к нему. 
   - Превосходно. Ты - умница – согласился Сергей Александрович.
   Вечером сидели на балконе, пили ром, дышали морским воздухом, насыщенным запахами водорослей, прибившихся к берегу. Небо было все такое же бездонное, и они никак не могли привыкнуть к странному расположению звёзд. Обаяние южного вечера, ром так подействовали  на  Сергея Александровича, что ему стало  жалко  себя,  жену и  всех людей. Жалко потому, что так зыбко, так непрочно их счастье, так прекрасна и так скоротечна жизнь.
   - Ну как твоя Сафо – не разочаровала? Такое бывает, когда перечитываешь после серьезного перерыва, - спросил он, чтобы развлечься.
  - Ты же знаешь -  это моя любимая поэтесса. Я думала, мы поедем на остров, поэтому купила книгу.
   Сергей Александрович помолчал  и  сказал с особой мягкостью в голосе: 
– Ты ведь дипломную по античке писала.  Если мне не  изменяет память - «Традиции Сапфо в любовной лирике Катулла» или что-то в этом роде.
   - «Феномен языка любви в лирике Катулла», -  поправила Ирина. – Ты рецензировал.
    Это были приятные воспоминания, связанные со знаковыми  событиями, которые затем последовали: во время обсуждения  дипломной работы и зародилось между ними чувство.
   Они долго ещё сидели молча, вспоминая каждый своё. На душе было хорошо, покойно и немного грустно…
 
  На следующий день он проснулся, как всегда, рано и пошёл купаться. Занял места на пляже, но не спешил уходить:  всё высматривал кого-то. Наконец, пристыдив себя, переоделся и нарочито решительным шагом пошёл к корпусу. За завтраком, старясь  не обнаружить свой интерес, бегло искал глазами, но не увидел ту, кого надеялся увидеть. «Неужели уехала? Кончился отпуск, дождалась мужа, друга и он увёз её?», - ревниво спрашивал себя, будто уже имел на это право. И когда увидел её вечером на обычном месте, понял, что заболел. Понял по тому,  с каким облегчением, почти счастливо вздохнул про себя, как вдруг развеселился, с большим аппетитом принялся за ужин и с каким удовольствием выпил свою  порцию анисовой водки. И если бы  захотел, то мог бы заметить, с каким вниманием за ним наблюдает жена.  Он заболел той болезнью, которой болел и раньше – и  будучи школьником, и студентом, и в более зрелом возрасте. Впервые за столько лет он почувствовал себя готовым  к работе.  Упустить  шанс было бы непростительным легкомыслием.
   - Ты, пожалуйста, поезжай завтра без меня: мне бы хотелось поработать, - предложил он жене. - Чувствую, всё это просится на бумагу. 
   - Вот как?! Что ж…  Ты был так настроен. Вряд ли представится ещё такая возможность… Точно не  поедешь?
  Сергей Александрович колебался – и всё-таки решился: нет! Будем живы -  приедем сюда,  а пренебрегать настроением в его положении было бы  неразумно. Усмехнулся про  себя, вспомнив анекдот про мужа, упустившего последнюю возможность порадовать жену.
   - Нет, Ира, извини. Поезжай, пожалуйста,  одна.
   Одной не хотелось, но она понимала супруга и желала удачи.  Будучи чуткой к его внутреннему состоянию, догадывалась, что Сергей Александрович стыдится и её как человека, от которого невозможно скрыть правду: при сохранении внешнего лоска он уже давно не проявлял себя как творческая личность.    И, наконец, что может быть опасного в увлечении художника симпатичной женщиной, «дамой без собачки», если это принесет пользу всем? Так, по крайней мере, она старалась успокоить себя. Иного выхода у нее не было. 
 
   Когда вернулась,  застала его за работой. Сергей Александрович нетерпеливо кивнул ей и  вновь уткнулся лицом в монитор,  продолжая бегать пальцами по клавишам.  Справившись с периодом, который ему непременно хотелось завершить, встал и,  сложив руки за головой, с удовольствием потянулся.
    - Ну-у - как съездила? Понравилось?
   - Жаль, что ты не поехал: тебе было бы очень полезно.
    - Да, да, согласен, Ирочек, - сказал Сергей Александрович голосом, не выражавшим сожаления.
   Он был очень доволен собой. Даже руки потирал.
   - Успеваем к обеду? Специально не ходил – тебя ждал. Есть хочу. Да, пожалуй, и бокал не лишним будет. А то и рюмочка.
   В хорошем настроении Сергей Александрович был говорлив, и Ирина была рада за него: по крайней мере  не будет хандрить весь отпуск.
    - Ну а у тебя как  – идёт дело? – спросила только, видя, что он не будет сердиться, что бывало с ним, когда у него не ладилось.
   - Потихонечку, потихонечку,  но только, знаешь, никак не могу отвлечься  от того, что  фиксирую реальность. Плюнуть на этот художественный вымысел и наглым образом списать с жизни, а? Как ты считаешь? Читателю ведь все равно. Он иногда сам требует, чтобы все это происходило  в действительности.
    - Сейчас нон-фикшен в тренде.
   - Ну, - по привычке не соглашаться сразу возразил Сергей Александрович, который, будучи консерватором в вопросах искусства, не желал идти на поводу у «моды», – фикшен не фикшен,  а что получится - увидим. Что ж – готова?
    Этой ночью он сидел допоздна за компьютером. Хмурился, правил, вздыхал, разговаривая с собой, Ирина спала беспокойно, но, не желая мешать ему и тем спугнуть неожиданно посетившую его музу, терпела. Лишь известное обстоятельство не давало ей быть вполне покойной, и обстоятельством этим была  «дама без собачки»: что ни говори, но, хотя она и рада была тому, что Сергей Александрович поймал наконец свое настроение, увлечение его ( она это, как женщина, чувствовала ) не могло быть ей приятно. И получалось все-таки, что впервые за столько лет замужества она ревнует. Да, Сергей не был скромником, и его прежняя жизнь отчасти была ей знакома, но способность женщины удерживать около себя мужчину –  талант, а в Ирине это было заложено природой. Произошедшее было для неё первым испытанием. Она посмотрелась в зеркало, мысленно сравнивая себя с «соперницей». Нет, даже волноваться не стоит, абсолютно («ап-салютно!»)...  И всё-таки…
    Как только Сергей Александрович, надев шорты поверх плавок,  ушел к морю, Ирина встала и, наскоро умывшись,  села к компьютеру. Лишь на мгновение подумала о стыде, но тут же отмахнулась как от чего-то ненужного и мешающего. Текст был  сырой, но она знала манеру мужа:  свои статьи он всегда писал быстро и начерно, основную же часть времени проводил за правками:

  «Лучи полуденного солнца,  играя  бликами в небольших волнах, слепили глаза и, отражаясь на песчаном дне, делали его похожим на  мрамор. Владимир Иванович вошёл в воду по пояс и, оттолкнувшись от дна,  поплыл, с удовольствием выбрасывая вперёд то одну, то другую руку. Быстро устав, он лёг на спину и закрыл глаза. Вспомнил, как в день вылета в Москве моросил дождь и  небо обложило облаками, слившимися в одну серо-дымчатую массу. Было холодно, и пришлось  надеть свитер.
    Заселили их не сразу, так как автобус с туристами прибыл в отель слишком рано. Накормили, предупредив, что номер освободился и   его надо подготовить. Это немного смазало благоприятное впечатление от нового места отдыха, но они не спешили расстраиваться: первый день нередко  уходит на организационные мероприятия. Расположившись в конце холла, в углу, на  двухместном  кожаном диване, Владимир Иванович достал из чемодана свежий сборник,  ежегодно выпускаемый университетом, но сосредоточиться на чтении так и не смог: обстановка не благоприятствовала. Он отложил книгу и осмотрелся.
   Женщина за стойкой ресепшен что-то объясняла пожилой паре ( очевидно, это были её компатриоты, потому что она общалась с ними  на родном языке). Слева от парадного входа стояли полукругом столы, за которыми сидели три русскоязычных гида и одна франкоговорящая барышня.  В центре холла высилась зеркальная колонна, через стеклянные двери было заметно оживлённое движение в ресторане… 
   -  Мистер! Па-жа-лас-та!   Your room ready!
   Владимир Иванович понял, что слова женщины на ресепшен относятся к нему. Номер был готов к заселению. Внутренняя напряжённость и чувство неловкости, которые не позволяли им расслабиться,  исчезли сразу, как только они оказались одни. По просьбе супруги Владимир Иванович освоил работу сейфа и кондиционера, разобрался  с расположением электрических розеток и… на этом его миссия была закончена. Лидия Ивановна, переодевшись, спустилась вниз, к гидам: ей хотелось получить более детальные разъяснения относительно экскурсий и уже сделать заказ. У неё всё было подчинено порядку, которому она всегда следовала, имело ли это отношение к работе, семейному быту или досугу.  Что касалось последнего, Владимир Иванович  полностью доверял жене, так как их вкусы во многом совпадали. За столько лет совместной жизни они достаточно притёрлись друг к другу, редко спорили и никогда серьёзно не ссорились. Оба были людьми мягкими, интеллигентными, и такое чувство, как страсть, им  было знакомо, только если речь заходила о работе. Следует сказать, что женился Владимир Иванович поздно, супругу выбрал ( вернее, она его выбрала ) из своей среды.  Их поздний брак ( кстати, Лидия Ивановна была старше мужа на три года )  можно было считать удачным. Не то чтобы между ними никогда не было противоречий, но они всегда и с готовностью шли навстречу друг другу, если чувствовали, что позиция одного  может обидеть другого. Отчего так происходило? В чём причина такого согласия? В сходстве характеров, тактичности и интеллигентности каждого, психологической совместимости? Или мудрости, приобретенной с годами? Последнее - вряд ли: они жили так с самого начала. А может быть, причина их спокойной, комфортной жизни в том и заключалась, что они сошлись не по любви? По крайней мере, не по «страстной любви».   Владимир Иванович похоронил маму, старшая сестра давно жила своей жизнью,  а тут встретился хороший, образованный, порядочный человек, питавший ( и до сих пор питающий ) к нему тёплые чувства  и даже  по-своему любящий. Можно понять резонность его решения испытать себя в семейной жизни. Решение это, в конечном счете, оказалось правильным…
     Лидия Ивановна определилась с экскурсиями, но прежде чем оплатить туры, пришла узнать мнение супруга. Владимир Иванович одобрил её выбор: конечно, Афины и, конечно же, Дельфы. Было решено разобраться с вещами, а перед обедом сходить на море и ближе познакомиться с местом, где они собирались провести ближайшие  «11ночей/12 дней».  Жена разобрала   дорожные чемоданы,  в результате чего свободных вешалок в шкафу не осталось, заглянула в холодильник, посчитала полотенца ( на каждого приходилось по три ), проверила в работе душ  и «дала заключение»: ни на что из ряда вон пожаловаться нельзя,  номер оправдал её ожидания.  Лишь  чай показался подозрительным.
   - Пожалуй, надо будет купить при случае.
   - Ты все-таки согласилась вести античку? – спросил Владимир Иванович, увидев, что она выложила на прикроватный  столик футляр с очками и небольшую книжку в  голубом твёрдом переплёте – «Поэзия Катулла. Типология художественного мышления».
   - Со второго семестра. Взяла в дороге почитать. А ты что взял?
  - Можно сказать, ничего. Университетский сборник.  Ты же знаешь Порелова - попробуй не скажи хотя бы два слова.
   - А у него там статья?
  - Даже две!
  - Серьёзно. Что ж – я готова идти.
    
    В Афины поехали на следующий день. Дорога местами шла через скалы, в палитре преобладал песочный цвет, встречались поля с посадками перца, каких-то низкорослых деревьев, виноградники, можно было видеть короба ульев, установленные почти у дороги, внимание привлекали маленькие, словно игрушечные, часовенки, напоминающие об авариях. Ближе к столице  движение становилось интенсивнее, временами  возникали небольшие пробки.
     На площадке, у подножия Акрополя,  гид предложил группе  подняться на Аэропаг:
    - Герои, не ищущие лёгких путей, могут взойти туда по камням. Чествование состоится на вершине. Остальные поднимаются по ступенькам лестницы. Время пошлО!

      Стоя наверху, Владимир Иванович легко погрузился в атмосферу античного мира. Величественный вид Акрополя с его строениями, храм Гефеста, сохранившийся до наших дней почти в первозданном виде, холм Филопаппос, где Сократ провёл последние дни своей жизни, осуждённый за «непочтение» к богам и «развращение юношества», -  всё это подавляло, заставляя сердце биться в волнении. Живые картины встали перед его глазами, когда он вспоминал платоновского «Федона».  Здесь суд Ареопага приговорил философа к смерти…
     К действительности он вернулся лишь после того, как услышал, что его  призывают спуститься: группа была уже в сборе. Гид, посмотрев на часы и убедившись, что временной график  выдерживается, провозгласил с аффектацией самолюбования:
   - Прекрасно! Ка-а-кОй я молодец!  А теперь  - за мной и  не отстаём, галок по дороге не считаем,  держимся вместе!

   Экскурсия прошла чудесно, и  Владимир Иванович находился под большим впечатлением от увиденного.  В голове его торжественно звучали гомеровские строчки: «Гнев, богиня, воспой Ахилеса, Пелеева сына…». Настроение это не покидало его и в таверне, где им демонстрировали какую-то еду.  После трапезы гид произнёс напутственную речь  и группа тронулась в обратный путь. Пассажиры, ехавшие впереди,  были скрыты  друг от друга высокими спинками кресел, и Владимир Иванович мог видеть лишь молодую женщину, сидевшую наискосок от него. Волосы её короткой причёски были зачесаны за уши, он отметил матовый цвет лица, небольшой, аккуратный нос и слабую морщинку у рта. Когда она положила свою руку на подлокотник, обратил внимание на пальцы  -  длинные и изящные, но с обгрызенными ногтями, что могло говорить о нервной натуре.  Небольшая родинка на шее с левой стороны совершенно не портила приятного впечатления, -  даже, наоборот, добавляла привлекательности её внешности: было что-то детское в этой родинке, пробуждавшее сочувствие. Она  ещё больше подчеркивала матовую белизну лица, шеи, плеч, их красоту». 

          На этом месте  Ирина отвела глаза от текста и выпрямилась. Затем дотронулась до своей родинки на левой стороне шеи, почти у груди,  самодовольно улыбнулась и продолжила чтение:
   «Владимир Иванович поймал себя на том, что любуется этой женщиной. Странен был этот интерес для него: он вообще стеснялся смотреть на женщин как на женщин. Случайно ли это было  или так подействовала на него встреча с «Великим городом», как называл Афины гид, он не старался разобраться ( рефлексия была чужда ему), но оставался в этом непонятном, хотя и приятном состоянии до конца поездки.   
   Вечером в ресторане он вновь увидел эту женщину за соседним столом,  одну, с бокалом вина ( очевидно,  уже успела поужинать ). Она сидела так же прямо, как и тогда, в автобусе, и смотрела в сторону моря. Противоположный берег был весь в огнях.  От луны до пирса протянулась серебряная дорожка. Владимиру Ивановичу  стало неловко: он почувствовал себя виноватым перед женой, в присутствии которой обращал внимание на другую.
   - Володя, принеси мне, пожалуйста, вина. Полбокала, белого, - попросила она.
  - Да, да, - заторопился он.
   Владимир Иванович  забыл, что это входило в его обязанности.
   - Ты какой-то рассеянный сегодня.  О чём-то думаешь?
   - Нет, почему же. Просто вспоминаю нашу экскурсию.
   Ему показалось, замешательство его было  очевидно. К тому же заметил, что теперь специально старается не смотреть в сторону, где сидела незнакомка,  – верный признак интереса.   И, когда выходили из ресторана,  почти столкнувшись с этой женщиной в дверях, не удивился, так как думал об этом и желал этого.  Он задержался, чтобы пропустить её вперёд, и теперь уже лучше, насколько это было возможно, рассмотрел.  Она была в облегающем темно-голубом платье с открытой шеей, чёрных туфлях на каблуке  и с небольшой сумочкой ( это был клатч ) в цвет туфлям. Он  осмелился посмотреть ей в лицо и был смущён: она шла прямо на него, глаза её выражали удивление и нескрываемую радость. Очень странным это показалось ему.  Мысль его лихорадочно блуждала в памяти, но не могла ни за что зацепиться. Это сильно развлекло его, и на повторный вопрос жены,  не хочет ли он прогуляться после ужина, Владимир Иванович невпопад ответил: «Да, да». – «Что – да? – улыбнулась жена, -  зайдём в номер  или пойдём гулять?»
    Он справился с собой и  сказал, что его устроит любой вариант. Жена вопросительно посмотрела на него и предложила:
   - Если хочешь, подожди меня здесь. Я только на минуту поднимусь.
   - Да-да, разумеется, подожду,  – с поспешной готовностью согласился он.
    Лидия Ивановна ничего не сказала, лишь пожала плечами. 
   Он сел на большой кожаный диван, рядом с выходом на веранду, рассеянно глядя по сторонам, и в это время почувствовал на себе чей-то взгляд, интуитивно  догадавшись, кому он мог принадлежать. Откуда взялась у него эта интуиция, было для него загадкой. А между тем в нём совершались явные перемены – наличие того особого настроения, которое держит человека в напряжении, обостряя  его чувства. Вот и сейчас:  он знал, что к нему приближается женщина в тёмно-голубом платье, черных туфлях и с клатчем черного цвета в левой руке. Она шла спокойной, уверенной походкой и  смотрела на него, не отводя глаз.
   - Здравствуйте, Владимир Иванович, - сказала она. - Вы мне позволите сесть?»

    Ирина откинулась на спинку кресла и задумалась. Из этого состояния её вывел вернувшийся с пляжа Сергей Александрович.
   - Уже встала? Я  могу воспользоваться душем?
   - Да… Ты быстро?
   - Как при пожаре.
   Весь  день Ирина следила за  его настроением, испытывая смешанное чувство любопытства, ревности и стыда. С грустью она отмечала, что Сергей Александрович особенно нервен и возбуждён. Он вёл себя так, будто ждал кого-то, отвечал невпопад на её вопросы, суетился без надобности, а в ресторане, увидев «её», развеселился, ел с особенным аппетитом и с удовольствием пил вино. Когда после ужина они вышли из ресторана на веранду, её поразило, как переменилось его лицо: оно вдруг стало скучным, над переносицей образовались две глубокие складки, нижнее веко под левым глазом  задёргалось  – этот тик появлялся, когда он сильно нервничал. Ирина обернулась, желая найти причину:  дама   ( теперь уже в дымчатом, но в таком же элегантном платье) была  за столиком не одна. Рядом с ней сидел  молодой мужчина.  Они увлеченно беседовали о чём-то.  Впрочем, говорил больше он, а она, улыбаясь, внимательно слушала. «Он ревнует к этому парню, а, по-моему, это аниматор: слишком молод для неё», - подумала Ирина. Состояние мужа было ей неприятно.      

    Утром  она встала как обычно и обнаружила, что Сергей Александрович  ещё спит. Лёг, не раздеваясь, в халате, поверх одеяла. Наверное, чтобы не тревожить её. Она приняла душ,  не спеша оделась. Завтрак заканчивался в 10.30, времени было достаточно, и она решила подождать: вдруг проснется,  и тогда они позавтракают  вместе. Уже знала, чем заняться: села за столик,  активировала компьютер и сразу увидела на экране незакрытый файл.  Пролистав до того места, где остановилась вчера, устроилась в кресле поудобнее и стала читать: 

«  - Здравствуйте, Владимир Иванович, - сказала незнакомка. - Вы мне позволите сесть?
  - Да-да, конечно, - заспешил он, будто его застали врасплох за чем-то постыдным.
   Она села рядом, почти вплотную к нему, окинула нежным взглядом его фигуру, лоб, поседевшие и поредевшие волосы, лицо, счастливо, как во сне,  улыбнулась.
   - А вы забыли меня, уже не помните, наверное.
  Владимир Иванович, пораженный, смотрел на неё…
   - Простите… - сказал он. -  Евг… Женя?
    - Ну вот! – рассмеялась она, бесшумно похлопав в ладоши. - Конечно, Женя!
   Воздух от её рук пришёл в движение, и Владимир Иванович почувствовал запах духов, смешанный с запахом её тела. Это вызвало в нем сильное волнение, и он смутился ещё больше.
    - Помните, - она продолжала улыбаться, почти смеялась,  - «отношение Настасьи Филипповны к мужчинам – результат влияния культурных запретов нечистой любви»? Но вы -  вы, наконец, решили для себя, что в жизни важнее  – «дешёвое  счастье или возвышенные страдания»?
   Владимир Иванович уже сам улыбался – и так же счастливо. Да, конечно, он вспомнил эту странную девочку, студентку, с её упорным стремлением ставить медицинские диагнозы литературным персонажам,  склонностью к психоанализу,  конфликтным, как тогда казалось Владимиру Ивановичу, характером.
     - А знаете ли, Владимир Иванович… - она вдруг стала серьёзна и посмотрела на него строго. – А знаете ли, Владимир Иванович, что я была влюблена в вас? Вы ведь девушками совсем не интересовались и потому не замечали. Вы и сейчас, похоже, не изменились.
  Владимир Иванович не только не нашёлся, что ответить, но и смутиться не успел, как она неожиданно коснулась его руки. Он чувствовал, что находится в каком-то странном состоянии – состоянии подчиняющегося.  Это было слишком необычно.
   Озорно и нервно добавила:
   - А знаете ли, дорогой мой, милый Владимир Иванович, что я и до сих пор люблю вас? Нет? Так я хочу, чтобы вы это знали. Мучайтесь теперь, страдайте. Потому что… ( она стала серьёзна ) потому что мы никогда больше не увидимся.
    - Ни-ко-гда, - повторила медленно.
     Владимир Иванович не умел и не мог ничего отвечать:  волнение мешало ему, сердце билось так, что он, казалось, слышал его удары.   
    Вздохнув, Евгения встала.
   - Завтра уезжаю. Уезжаю навсегда. Бегу от прошлого. Из России, от себя… Не знаю, получится ли… Если не получится…
   Она не договорила -  как бы махнула рукой… Голос её теперь звучал спокойно:
   - Теперь уже все равно. Пошла к себе.  Ещё вот что: ночью я плохо сплю. Ложусь рано, засыпаю быстро, но в два часа просыпаюсь и не могу уснуть. Тогда иду на море и после уже не встаю до самого утра. В два часа.  Прощайте. Или…
   Она повернулась и пошла, не дожидаясь лифта, вверх по лестнице. 
   Владимир Иванович чувствовал себя подавленным. Будто не он сейчас сидел здесь, а тот молодой преподаватель, каким  когда-то был. И   безумная мысль о том, что он пропустил главное в жизни, испугала его…
  - Что с тобой? – спросила жена, заметив его изменившееся лицо.
  - Не знаю, Лида… - задумчиво ответил он, - Я сейчас видел человека… девушку, молодую женщину… Она когда-то была моей студенткой.  Узнала меня, и мы разговорились.
  - И это тебя расстроило? Ты на себя не похож. Вы о чем-то неприятном говорили?
   - Вспоминали наши семинары.
  - И что же?
   - Знаешь… - Владимир Иванович виновато посмотрел на жену, - она призналась, что была неравнодушна ко мне и до сих пор...
  Он не договорил.
- Но разве такая новость может быть причиной уныния? – несколько натянуто улыбнулась Лидия Ивановна. – Если бы ты услышал обратное – тебя можно было бы понять, а так… Ты мне покажешь её?
   - Она завтра уезжает.
   -  Ей здесь понравилось?
   В голосе жены слышалось облегчение.
    Владимир Иванович не ответил на вопрос.
      - Совсем уезжает. Из России.
     - А-а, так вот почему ты расстроился, дорогой!
   Лидия Ивановна не ревновала. Не потому, что её супруг относился к тому типу безынициативных и застенчивых мужчин, за которых в этом отношении можно не волноваться, а потому, что между ними было полное доверие. К тому же, Владимир Иванович был человеком глубоко порядочным. Такие, выражаясь языком обывателя, не ходят налево. Существует, правда, одна опасность: они легко попадаются в сети к слишком настойчивым женщинам.
   - Что же, ты готов идти? Сегодня я предлагаю прогуляться за территорией.
   
     Дома в деревне, в которую они зашли,  выглядели довольно прилично, хотя и без помпезности. На участках были заметны элементы парковой культуры: перголы в виде колонн, миниатюрные скульптуры, скамейки для отдыха, небольшие декоративные пруды, открытые веранды и, конечно же, грядки с посадками. Всё свидетельствовало о том, что сдача в аренду жилья   – основная статья доходов местного населения. На территории некоторых владений стояли небольшие семейные церквушки. Улицы были слабо освещены и пустынны -  в общем, картина везде одинаковая: молодёжь  стремится уехать в город, в столицу, где есть работа, в деревне же  остаётся старшее поколение, которое несёт бремя содержания имущества. На веранде одного из домов за длинным столом сидели мужчина и женщина.  Перед ними стояли  два бокала с красным вином. Тихо, ни звука… «В два часа!» - вдруг явственно раздалось в голове Владимира Ивановича. Он испуганно посмотрел на жену: лицо её было спокойно.
   После прогулки он лежал с книгой, но не делал попыток вникнуть в смысл прочитанного.  «Что  со мной?  - думал он. –  Я ли это?..  «В два часа!..» В два часа!  Скорее бы настало завтра, когда её уже не будет здесь и жизнь пойдёт – по-прежнему спокойная и понятная, жизнь с человеком, которого уважаешь, к которому привык и без которого не мыслишь своё существование…
   Когда Владимир Иванович вышел из ванной комнаты, Лидия Ивановна уже была в постели.
   - Ты ложишься? А у  меня глаза  слипаются. Устала после прогулки, и  давление, кажется, пониженное.  Аппарат, к сожалению,  не взяла.
   - Я позвоню на ресепшен -  наверняка у них есть. А  лучше схожу, сейчас же.
   Он стал одеваться.
   - Не беспокойся, не надо, - остановила она. -  Я уже сплю. Ты, если хочешь смотреть телевизор, – включи. Мне это не будет мешать.
   Владимир Иванович знал, что жена не может спать при включенном телевизоре и говорит это лишь потому, что не желает доставить ему неудобство.
   - Нет, я тоже устал.
        Он действительно устал в этот день – не столько физически, сколько нравственно. Жена засыпала быстро, если ей ничто не мешало, и это всегда действовало на него успокаивающе. И теперь, услышав её ровное дыхание,  задремал сам…

    «В два часа!...»  Дрёма, охватившая было его, мгновенно исчезла, и чувство преступника, которому он не мог предаться свободно весь прошедший вечер, вернулось к нему с новой силой.   Итак,  в два часа! Владимир Иванович встал с кровати,  оделся и  вышел из номера. На этаже  стояла тишина. Не вызывая лифт,  спустился по лестнице в холл. Там было также пусто и тихо. Дежурный администратор отсутствовала. Владимир Иванович посмотрел на часы: ровно два! Он был в сильном волнении и не мог решить, вернуться ли ему в номер, остаться здесь или выйти на воздух, чтобы успокоиться и  привести свои мысли в порядок. Стал медленно обходить колонну и увидел её...
   -  Была уверена, что придёте.  Иначе не могло быть.
   Пляжная сумка, босоножки на тонких ремешках могли бы странно смотреться с чёрным платьем, больше походившим на вечернее, но это не нарушало гармонии и лишь подчеркивало её зрелую красоту. Он не знал, что отвечать. Она быстро встала.
   - Идёмте.
   Владимир Иванович повиновался.
   - Если вам видится это  странным, можете вернуться. Ещё не поздно.
      Ему послышалось  в её словах сочувствие к нему и в то же время  решимость отвергнуть условности - быть может, для него важные. Она  давала ему свободу выбора. Впрочем, была уверена в своей власти. Не столько  власти, сколько   правоте…
   
     На пирсе чувствовался ветерок, освежающий, но тёплый.
   - Взгляните на небо, - предложила она. – Оно почти чёрное, и звёзды смотрятся здесь ярче.  Это производит странное впечатление: вы очарованы этим небом и в то же время испытываете чувство вины. Будто предаёте себя. Я смотрю на него, а вспоминается другое – такое же высокое, поражающее воображение, но только тёмно-синее, знакомое – с Большой Медведицей на её законном месте. А к этим звёздам нужно будет привыкать.
     Море было спокойно, оно спало, и от этого ещё больше чувствовалась мощь этих огромных масс воды, по поверхности которых от двух чуть различимых во тьме маяков пролегли до берега серебряные дорожки.  Противоположный берег мерцал редкими огнями.
   Она пошла назад и, не дойдя до берега, спрыгнула на чужую территорию.  В темноте  пляж выглядел неухоженным и диким. Растительность,  казалось, росла сама по себе, без какого-либо надзора. Не видно было и цветов, хотя между корпусами цветники наверняка были. Как и везде на острове, здесь росли оливы – но тоже как бы  сами по себе.  Эта кажущаяся дикость имела и свою прелесть: пришедший был скрыт от посторонних взглядов и  мог чувствовать себя свободным – тем, каким он был на самом деле или каким должен быть.
     У разросшегося высокого кустарника в нескольких шагах от берега она заметила топчан, который хозяева, наверное, поленились убрать.
   - Ну вот, здесь и будем купаться.
   Она положила на топчан свою сумку, потянулась, подняв руки над головой, как бы освобождаясь от чего-то тяготившего, глубоко и с наслаждением вздохнула. Потом, не оборачиваясь к нему, сказала:
   - Отвернитесь.
   Владимир Иванович повиновался. Он слышал, как она расстегнула молнию, слышал шорох платья, скользившего по её коже, чувствовал, или угадывал,  её движения.
   - Пошла, - сказала она. – И ты иди. Увидишь, как будет хорошо.
   Владимир Иванович боялся обернуться, а когда осмелился, увидел, её, стоящую в воде недалеко от берега. Никогда он не видел такого прекрасного тела. Это было какое-то волшебство. Да он и всё, что сейчас происходило с ним, не воспринимал как реальность. Разделся, положив брюки и рубашку так,  чтобы они не касались её платья, потому что оно было священно для него. В детстве он стеснялся своего тела, так как, в отличие от многих ребят во дворе и в классе, никогда не занимался спортом. Сейчас это стеснение вернулось к нему, и, чтобы избавиться от него, поспешил войти в воду. Евгения была уже далеко.
     - Владимир Иванович, ну что же вы?! – послышался её голос.
   Он поплыл, старясь не сбиться и не уйти в сторону. Оказавшись рядом, тяжело дыша и отдуваясь, перевернулся  на спину. Когда смотришь  на небо, покачиваясь на воде, кажется, что здесь ты ближе к разгадке какой-то страшной тайны, и предчувствие, что это может разрушить тебя, завораживает, лишает воли, как лишает воли человека, стоящего над пропастью. Но есть и другое – восхищение величием и красотой  мироздания, частичкой которого ты являешься. Он почувствовал себя свободным.
   - Согласитесь, что необыкновенно, - она будто угадала  его настроение.
    - «Открылась бездна, звезд полна..»  – негромко, но с воодушевлением продекламировал он, лишь теперь,  когда жизнь его давно  перевалила на вторую половину,  почувствовав магию слов, которые воспринимал здесь по-своему:  «Скажите, что нас так мятёт?»
   -  «Звездам числа нет, бездне – дна!»  – продолжила Евгения. – И вот ещё: «Светил возженных миллионы  в неизмеримости текут…». Как хорошо!  Удивительно: как много всего переменилось, а небо и море  остались прежними. И останутся такими после нас. И после тех, кто будет жить после. Как грустно, не правда ли? Как грустно и как хорошо.
  - Отчего же грустно, если хорошо?
   Он был согласен с нею.
 - Оттого что мы здесь с вами одни, и никого, и то, что я желала, случилось. Хорошо, что ночь… море, небо, звёзды. И хорошо, что грустно и сердце готово остановиться от этой грусти. Так бывает при прощании.
   Владимир Иванович слушал молча. Странно, но он понимал эту женщину, хотя всё было ново для него. Он подозревал о существовании той сложной внутренней жизни,  которой жили люди, чьи биографии он знал почти наизусть, но сам  был слишком далёк от этого. Ему представился шанс,  и это разрушило его душевное благополучие, ущербность которого он сейчас осознал. «Дешёвое  счастье или возвышенные страдания», - вспомнил он приведённую ею цитату.
   Они возвращались. Владимир Иванович первым коснулся ногами дна, потому что был выше её ростом, и когда она подплыла, ей пришлось опереться на его плечо, чтобы удержаться. Тогда он придвинулся, помогая ей, и со страхом почувствовал, что она приблизилась к нему вплотную, левой рукой обвила его шею  и, слегка потянув на себя,   приникла губами к его губам…  «Пусть заходят и вновь восходят звёзды…   Дай же тысячу сто мне поцелуев… **

   Ещё долго потом он  чувствовал  солёный вкус её губ,  прикосновение её обнажённого тела, видел яркие звезды, закружившиеся в хороводе на огромном, черном, бездонном небе, слышал тихий плеск воды у берега... 
   Светало, хотя вокруг  всё ещё было в дымке. По берегу ходил молодой грек,  поправляя ряды шезлонгов. Второй работник протирал столики и  собирал граблями мусор, оставленный отдыхающими на песке. Слышался волнообразный шум воды, орошавшей цветы и траву.
   - Пора, - сказала она, когда они остановились.
   Владимир Иванович молчал.
   - Не помни меня,  –  сказала она. -  Не надо, иначе  мне будет неспокойно.
   «Почему?!» - хотелось крикнуть ему, но он понимал, что спрашивать нельзя, понимал, что никогда уже не будет жить так, как жил раньше, и не в силах  отказаться от этой беды.  От бессонной ночи и переживаний тело казалось невесомым и бесчувственным, а мысли никак не могли сформироваться во что-то определенное.  Как теперь жить? Что будет с Лидой – как сказать ей, что он погиб и несчастен? И в чём его вина? Лжец он или жертва, готов ли  отказаться от всего, что случилось, или это  будет таким же предательством? 
    Он поднялся на свой этаж и осторожно, стараясь не делать лишнего шума, открыл дверь. Странная тишина стояла в номере. Не спокойная, отрешённая, какая бывает, когда люди мирно спят, не терзаемые тревогами,  а тишина мёртвая,  гнетущая, разрешения которой ты боишься, хотя и ждёшь его.  Владимир Иванович понял, что жена не спит. Чтобы не оскорбить её, он, не раздеваясь,  лёг поверх одеяла на своей стороне и как только закрыл глаза, картины произошедшего закружились  в  сумасшедшем калейдоскопе, тело его полетело в бездну….   
  Спал он  недолго и проснулся вдруг. Солнце сквозь задернутые шторы уже наполнило комнату матовым жёлтым светом. Встал и прошел в ванную. Они привыкли к тому, что, уходя на завтрак, основную уборку поручали коридорным. Лишь наскоро заправляли кровать и следили, чтобы слишком интимные вещи не оставались на виду. Сейчас же он обратил внимание на то, что  его полотенца были аккуратно сложены и лежали на полке, пол был сух, носки выстираны и висели на полотенцесушителе вместе её полотенцем, зубные щётки, мыло, бритва, лосьоны, как и всегда, находились на своих местах, но в расположении их наблюдалась какая-то особая, осуждающая аккуратность.  В комнате, кроме постели,  во всём был виден тот же порядок – начиная от прикроватных тумбочек и заканчивая маленькой прихожей. Он подошёл к окну и раздвинул шторы. Лидия сидела в кресле на балконе. Ему было неловко подойти к ней и сказать привычное, за что потом будет стыдно, но она выручила его: 
   - Встал? Доброе утро. Скоро завтрак. Я уже готова.
  Она сказала это, как обычно,  спокойно и приветливо, и все-таки угадывалась в её голосе искусственность: видно, спокойствие это давалось ей нелегко. Лицо у неё было осунувшееся, бледное, и макияж не мог скрыть круги под глазами.  В глазах этих, Владимиру Ивановичу показалось, был страх. Она не спросила, хорошо ли он спал, как себя чувствует – значит, спрашивать было нельзя, иначе на свет выплывет фальшь, к которой они не привыкли и которая сейчас мучила обоих.   Весь день они большей частью молчали: она читала, он  думал о том, что произошло накануне, был нервен, расстроен. Ему очень хотелось пойти туда, где он провел прошлую ночь, но он знал, что делать это не имеет права, если не хочет причинить Лидии боль. Они обменивались фразами,  вежливыми и общими, и никто из них не задавал вопрос, почему они так странно ведут себя.   С заходом солнца и приближением вечера Владимир Иванович затосковал сильнее,  скрыть это было уже невозможно. За ужином  выпил бокал вина, а Лидия сделал вид, что не заметила. Легли рано. Он долго ворочался  и никак не мог уснуть. Шёл второй час, и тогда, решив больше не мучить себя,  оделся, вышел из номера и спустился вниз.
   Администратор на этот раз была на месте. Она посмотрела на него вопросительно, но, поняв, что её услуги не требуются, вернулась к своим делам. Чувствуя, как часто забилось его сердце,  Владимир Иванович стал обходить колонну и…   вздохнул с облегчением: никого! Но он уже не владел собой: его влекло туда…
     На пирсе прогуливалась молодая пара. Он перешагнул через заграждение и пошёл вдоль берега. Здесь было так же тихо и безлюдно,  но теперь  деревья, кусты, берег - казались чужими и даже враждебными. И он сам казался  здесь  ненужным:  не только море было равнодушно к нему, но и небо, и звёзды – их блеск теперь был холоден, а вчерашнее очарование исчезло.  Было ветрено, и его  стало знобить,  он сел на топчан, который остался на прежнем месте. Не помнил, когда плакал последний раз. Наверное, это было очень давно, в детстве.  Слёзы не принесли облегчения,  да этого и не нужно было. Он встал и быстро пошёл назад. Там, в отеле, не спал близкий ему человек…»
   
    Ирина ещё раз взглянула на Сергея Александровича и решила: «Пусть выспится".  Встала, неторопливо привела себя в порядок  и, уже не глядя на мужа, тихонько вышла из номера. 
   Сергей Александрович лёг поздно  и заснул лишь под утро. Мучило его то, что он не знал, чем закончится история, о которой писал.  Как она должна развиваться, он представлял себе. Знал также, что в жизни все  как-то устраивается, но вот каким образом ему привести своих героев ( а в его воображении это были почти реальные люди ) к  согласию, в том числе и с самими собой,– он не знал. Вчера, когда он спал так же тревожно, к нему вдруг пришло это счастливое решение, но утром никак не мог вспомнить, пока не стало ясно, что это был очередной самообман.
    
   Ирина волновалась  и  не скрывала от себя причину  этого волнения. Та, которая её интересовала,  сидела почти рядом ( достаточно было повернуть голову ) и, как всегда, одна. На веранде уже никого не было. Она специально обошла стол, за которым сидела незнакомка, чтобы лучше рассмотреть её. На шее, ближе к ключице, не было родинки, и это было приятно ей. Она исподволь следила за этой женщиной,   бессознательно сравнивая с собой. Та была или казалась несколько моложе её, выше ростом ( Сергей Александрович любил высоких женщин ). Что касается фигуры -  трудно было бы отдать предпочтение кому-либо.  Может быть, эта дама выглядела несколько изящнее и привлекательнее, что легко объяснялось её положением:  одинокие женщины уделяют  больше внимания  своему внешнему виду.  Ирина Владимировна приехала сюда  с мужем,  её  профессия, статус,  среда общения  накладывали отпечаток на манеру держаться, одеваться, предъявляли свои требования к восприятию личности, и доброжелательность была одной из основ этих правил.  Сейчас же она не могла понять, готова ли следовать этому. «Соперница», по её мнению,  выглядела безупречно. К тому же, в ней было то, чего не хватало Ирине: женщина, таящая в себе загадку, привлекает мужчину. Особенно мужчину,  склонного к увлечению, вот почему Ирина так пристально, так изучающе следила за  ней. В её глазах образ незнакомки сливался с той, о которой только что читала, и она невольно приписывала черты, присущие выдуманному персонажу,  реальному человеку. Ещё раз оценила её фигуру, манеру держаться. Ирина  обладала способностью смотреть на других женщин глазами мужчины. Несмотря на более чем приличный вид, чувствовалось в этой спокойной,  изящной  сопернице то, что можно назвать соблазном. Таких  называют «роковыми»… «Ух!.. Куда меня занесло с утра! - очнулась вдруг Ирина. – Это нехорошо. Это глупо. Это ненужно. Прочь!»   Она стала быстро пить кофе, отделяя кофейной ложечкой кусочки пахлавы и кладя их в рот. Затем решительно повернулась лицом к соседке и, манкируя приличиями, произнесла с улыбкой:
   -  Здешний кофе, кажется, неплохой.
   - Да-да, - было поспешным ответом.
   Кажется, дама  обрадовалась возможности общения. Понимая, что преследует корыстную цель, Ирина подавила в себе чувство стыда как ненужное в ее положении.
   - Вы давно на отдыхе? – спросила она.
 -  Вторую неделю. Сегодня - последний день.
   Внутри у Ирины будто разжалась пружина, которая держала её в напряжении  эти два дня.
  - Вам понравилось здесь?- спросила, только чтобы  сказать что-нибудь.
 - Очень.
-  Желаю хорошей дороги и мягкой посадки.
Она встала.
- Спасибо.
    Взгляд дамы выражал озабоченность: странным ей показался этот разговор. Но её собеседницу это уже не беспокоило. Да, пусть глупо, даже  неприлично, но она  не могла  и не  хотела более мучить себя. И, наконец, разве она совершила какое-то преступление, недостойный поступок?
   Сергей Александрович ворочался и не спал. Жена заметила его волнение за ужином, знала причину, но не находила возможности сказать ему, что той, которую он так очевидно ищет глазами, уже нет в отеле. Ей было и жалко его и в то же время неприятно. Наконец она  обиделась:  сказала, что устала после поездки, неважно себя чувствует и хочет отдохнуть.  Ушла, почти со злорадством  думая, как он будет тщетно метаться в поисках предмета своего увлечения. Представляла, как скажет ему: «Что ты мечешься? Ну уехала твоя пассия. Сегодня. После обеда. Пожалуйста, возьми себя в руки, а то у тебя такой жалкий и неприличный вид».   «Нет, - говорила себе, -  это будет слишком грубо по отношению к нему и оскорбительным для меня. Я  не могу ревновать: я гордая, привлекательная, умная женщина! Я же вижу, как в институте многие завидуют ему, и он должен гордиться мной.  Я молода, разумно молода - не настолько, чтобы мужчину считали неадекватным, а женщину подозревали в корысти. Что же ещё надо ему?». Так или почти так говорила себе или чувствовала Ирина. Она слышала, как Сергей Александрович осторожно, стараясь не шуметь, встал и сел за компьютер. Ну вот, подумала она, утром опять придётся завтракать одной.  Может быть, не мучить его и сказать правду: уехала она? У-е-ха-ла!

  Сергей Александрович  сидел, облокотившись о  стол и  подперев ладонью голову. Он старался  понять  своих героев и ответить на вопрос:  способны ли они на неординарные поступки, бунт, смирение, готовы ли к серьёзным  изменениям в своей  жизни, имеют ли мужество сохранить верность, пожертвовать счастьем ради спокойствия другого?
   Отчаявшись найти выход, он встал и вышел из номера.  Шёл второй час ночи. В коридорах, холле  стояла тишина. Через стеклянные двери Сергей Александрович вышел на веранду и  по лестнице спустился к морю. Пройдя вдоль стены, построенной, как и многое здесь, из белых блоков, в конец пляжа,  оказался на соседней территории, где в  глубине, за деревьями, виднелось скромное здание отеля с крытой площадкой для отдыха, тускло освещённой и пустой. Луна куда-то исчезла, пахло водорослями, выброшенными на берег, и всё здесь казалось нежилым, заброшенным и враждебным. Море было неспокойно и тоже враждебно, а небо без луны казалось скучным и каким-то «недорисованным». Сергею Александровичу стало не по себе, и он  уже пожалел, что пришёл сюда.
   Возвращался  быстро с единственным желанием поскорее оказаться в номере и уснуть, но, не дойдя до корпуса, вдруг остановился: на веранде кто-то был. Он стал подниматься по лестнице... Сердце его стучало так, что, казалось, оно остановится... Молодая женщина, лица которой он не мог видеть, сидела прямо, не касаясь спинки кресла, положив правую руку на стол перед собой, а левую держа на колене.  Чёрное облегающее платье с небольшим вырезом на груди подчёркивало стройность её фигуры.   Сергей Александрович подошёл ближе. Свет был неярок, и всё-таки он разглядел родинку на левой стороне её открытой красивой шеи… «Не может быть! – подумал Сергей Александрович. – Я схожу с ума?». Женщина медленно повернула голову в его сторону…
   - Ирина! –  вскрикнул изумлённый Сергей Александрович и с облегчением признался: - Как хорошо, что это ты!
   В словах его была неподдельная радость. Он сел рядом, взял её руку и  почти до боли сжал.   
   - Как хорошо, что это ты! – повторил он. - Прости меня, милая. Это была болезнь, и я,  кажется, выздоровел. Не мучь себя больше.
   - А ты? - спросила Ирина.
  - Наваждение прошло, милая. Пойдём домой. Завтра нас ждёт новый день. 
   Когда Сергей Александрович вышел из ванной, жена уже спала и ровно и неслышно дышала. Он с нежностью посмотрел на её затылок, обнажившуюся красивую руку, которою она держалась за подушку,  фигуру, узнаваемую под  простыней, – и улыбнулся. Затем  лёг и погасил светильник. Минуту он лежал, все еще пребывая в том настроении возбуждения и грусти, которое у него всегда было после успешного ( или, как ему казалось, успешного ) завершения какого-то дела, как почувствовал лёгкое прикосновение к своей спине. Женская рука чертила ногтем какой-то знак. Сергей Александрович радостно улыбнулся и напрягся в желании разгадать. Это не было похоже на буквы. Рисунок повторился ещё раз, и ещё…  Да, конечно, догадался он:  сердце! Он повернулся лицом к жене, поцеловал её в глаза и почувствовал на них влагу. Жалость, нежность к ней и  ощущение счастья смешались в его душе…   Ирина шептала, отвечая ему своим телом, руками, губами: «Сто раз целуй меня, и тысячу, и снова...»***
            

  Когда она заснула, Сергей Александрович встал, сел за стол,  перечитал последнюю страницу текста, чтобы вновь оказаться в той реальности, которую создал в своем воображении, и пальцы его забегали по клавишам: 
     "Оставшись один, Владимир Иванович какое-то время  ходил по комнате,  будто в лихорадке. «Нет, - сказал он, остановившись,  - так нельзя! Несправедливо, подло. И разве я смогу жить без неё? Разве она сможет? Разумеется, сможет, но разве это честно?» 
   Лидия стояла на пирсе, в самом конце, у маяка. Владимир Иванович не мог ясно видеть, но догадывался, что она стоит с закрытыми глазами, лицом к всходившему солнцу, несчастная и одинокая. Сердце его сжалось от переполнившего его чувства нежности, и он почти побежал к ней.
    - Лида, знай:  всё может случиться в жизни.  Надо жить, надо дорожить друг другом…
    Он говорил слова, которые  не мог сказать тот   наивный человек, каким он был раньше. Кажется, он повзрослел за одну ночь и  только сейчас  понял, о чём читал в книгах, но  никогда не верил, что это может иметь отношение к нему.
   - Даю тебе слово, что всегда буду рядом.
   Он хотел сказать «прости», но уже понимал, что  этого говорить не нужно. Откуда-то взявшаяся мудрость подсказала ему. Он обнял   жену, и она не сразу, ещё колеблясь, ответила, прижавшись к его груди. И когда Владимир Иванович через минуту взглянул ей в лицо, увидел глаза  – мокрые от слёз и счастливые…    
    Так закончилась эта история.  Что будет дальше –  зависит не от нас. Пусть эти  добрые, честные, порядочные  люди сами определяют свою судьбу».
    Сергей Александрович  дописал последнюю фразу, встал и вышел на балкон. Ему казалось, он нашел правильный выход.
   Рассвело. Почувствовав, что кто-то трогает её за плечо, Ирина с трудом открыла глаза и увидела довольное  лицо мужа.
   -  Разве уже вставать? – тихо и жалобно спросила она.
  - Нет-нет, милая, ещё рано.
   Она взяла его руку и прижала к губам.
  - Ирочка, я понял: никто не вправе решать судьбу другого человека.  Жизнь сама должна подсказать…
   -  «Пусть жизнь осудит, пусть жизнь накажет»… - пробормотала она, засыпая.
  - Не шути, постой. Пусть они сами разбираются в том, что произошло. Зачем я буду навязывать им своё решение. Ну какой я судья?
  - Мм… открытый финал… Умберто Еко… 
     Она спала...   Сергей Александрович вышел из номера. Утро было чудесное.


ПРИМЕЧАНИЯ:
   
*Гай Валерий Катулл. К ЛЕСБИИ. Перевод А. Фета
             **Гай Валерий Катулл. К ЛЕСБИИ. Перевод С. Шервинского
***Гай Валерий Катулл. К ЛЕСБИИ. Перевод А. Фета
               




                Наши за границей 

       Египет. Жара. All inclusive.
   - Одни наши кругом, - отметила жена. - Едешь сюда, чтобы не иметь счастья лицезреть родные физиономии,  – и на тебе.
   В немалой степени это относилось к паре, расположившейся за соседним столиком,  - плотному, коротко стриженному мужчине лет тридцати пяти  и его  даме, из-за невысокого роста и худобы казавшейся девочкой.
   - А потом ещё говорят, почему к нам так относятся.
   А что, собственно, мужик сделал? Ну, «накатил» немного  – так ведь «олклюзив»!
   - Ту айс! – жестом показывал он официанту, что ждёт очередного коктейля.
   И ещё раз - для убедительности:
   - Ту айс!
  Я и сам был не прочь  повторить чего-нибудь из прохладительного покрепче, но стеснялся. Вечно с этим «всё включено» чувствуешь себя каким-то бедным родственником. Мужик, несмотря на кривую улыбку и намеренное невнимание официанта, настойчиво требовал принадлежащее ему по праву: «Ту айс!»  Краска смущения играла на смешливом лице дамы:  она знала вполне характер мужа. В ресторан он пришёл в шлёпанцах и шортах, а когда встал, все увидели его мокрую задницу:  не удосужился переодеться после пляжа -   натянул шорты поверх мокрых плавок.
- Стыдобища какая! Ещё бы нагишом сюда припёрся, - фыркнула  жена.
     Следующий день был посвящён экскурсии. Катались на верблюдах, пили чай у бедуинов, отбивались от малолетних попрошаек, которые здесь отличаются необыкновенной пронырливостью и презрением ко всему, что не имеет отношения к племени.  Прежде чем расстаться, гид доверительным голосом поведал, что водителю, с которым он, вероятно, был в доле, будет очень приятно, если мы отблагодарим его какой-нибудь «зелёной бумажкой». Прощаясь, я сунул ему, вместо доллара, пятёрку и понял свою ошибку лишь тогда, когда увидел, как флегматичный до этого египтянин необыкновенно взбодрился, приняв мою дурость за щедрость. Ему было «очень приятно». А кому бы нет на его месте?
    Вечерами гуляли по «Сохо» -  главной улице курорта. Толпы отдыхающих, фонтаны, скульптуры фараонов, хищных животных, сюжетные композиции с известными персонажами, магазины, набитые редкой чепухой. Тут же, на лужайке, бедуины с верблюдами, запах испражнений которых чувствителен для вашего носа... Не спешите проявлять к чему-либо праздного интереса  –  от вас не отстанут, пока вы не проститесь с очередной «зелёной бумажкой».
     Возвращаемся в отель и, проходя через темный и полупустой зал местного бара, в дверях сталкиваемся с мужиком, который привлёк наше внимание в ресторане.
   - Ну как оно, веселимся?
   Мой вопрос звучит провокационно. Тот будто ждал, чтобы высказать серьёзно наболевшее:
   - Да разве это веселье? Тут все какие-то замороженные. Нет чтобы, как положено, водочки накатить да потанцевать.
   Он невольно делает движение плечами, очевидно, представив себя в танце.  Его спутница весело и смущенно улыбается.
   - А вы сами-то откуда? – продолжаю удовлетворять своё любопытство.
   - Нефтеюганск!
  Жена, морща губы, ждёт, когда я закончу «праздный и совершенно лишний» разговор: она искренне не понимает, чем может привлекать подобная компания. А меня непосредственность и ущербность мужика совершенно не   смущают: разве его вина, что он не знает иной формы проведения досуга, кроме как оттягиваться после стакана?
    До обеда купались в море. Оказывается, золотые рыбки существуют не только в городских аквариумах с их искусственными водорослями и бутафорскими замками. Я почувствовал себя ребёнком, которому хочется  отломить кусочек коралла, поймать или  потрогать кого-либо из морских обитателей.  Современному человеку всё естественное кажется удивительным, а люди, живущие  у моря, представляются редкими счастливцами, хотя для них, может быть, эти рыбки что-то вроде наших воробьёв.
    Вдоволь насмотревшись на сказочный мир подводного царства, я поднялся по лестнице на понтон, снял маску, которая уже натёрла мне уши,  и присоединился к супруге, на этот раз оставшейся на берегу. Передвинув топчан, так как тень от тента успела сместиться, устроился поудобнее, но тут услышал чей-то пронзительный крик. Народ на лежаках поднял головы, а некоторые поспешили удовлетворить своё любопытство. К последним присоединился и я.
   Несколько человек сгрудилось у воды  вокруг худощавой загорелой женщины с  бледным от испуга и заплаканным лицом.  Выходя на берег, она наступила на острый камень и поначалу терпеливо переносила боль,  но, увидев собственное мясо, вылезшее в результате глубокого пореза на подошве, пришла в состояние паники. Каждый раз, когда её взгляд останавливался на ране, она широко раскрывала глаза и испускала крик,  который и согнал людей с лежаков.  До этого чужеземцы  представлялись мне этакими  наивными весельчаками или, в зависимости от менталитета, чопорными субъектами, но чтобы орать так «нецивилизованно» –  это для меня было новостью. Жена вечно  одёргивала: не чихай громко, разговаривай тише, не жестикулируй,  - а тут такой первозданный,  дикий вопль и совершенное безразличие к имиджу иностранца!   
  Между тем я отметил отсутствие какой-либо реакции со стороны персонала пляжа. Кто-то помогал любителям дайвинга надевать и крепить снаряжение, кто-то собирал стаканчики в пакеты для мусора, а кто с неприкрытым равнодушием наблюдал за происходящим. Наверняка они сообщили о случившемся в соответствующую службу и проявление человеческого участия, пусть даже искусственного,  автоматически наложило бы на них бремя ответственности. И всё-таки такой человек нашёлся. Это был среднего роста, плотный, коротко стриженный мужчина с золотым крестом на хорошо развитой груди. Он один не потерял самообладания в толпе зевак: тут же взял протянутое ему полотенце и уже перевязывал ногу пострадавшей, чтобы избежать потери крови.
   - Воды! – властно потребовал он и поднёс к её губам стаканчик с тоником.
   Та лишь прикоснулась, даже не сделав глотка: у неё тряслась челюсть.
   - Носилки нужны. В чём проблема – не понимаю? –  в голосе мужчины было удивление.   
   Перетянув ногу, он поднялся с колена, и я узнал в нём нашего знакомого. Странно:  теперь я отметил, что у него было мужественное лицо, умный и  успокаивающе решительный взгляд. От впечатления, которое этот мужчина произвёл на меня в баре, не осталось и следа. Мне стало стыдно за глупое чувство неоправданного превосходства. Его заменило теперь искреннее уважение.
   - Не понимаю, в чём проблема?
   Мельком оценив столпившихся, никто из которых, видимо, не вызвал у него доверия,  он попробовал приподнять пострадавшую, но та испустила такой истошный вопль, что порочность затеи перенести её на руках в одиночку стала очевидна. Не дождавшись помощи, он вопросительно посмотрел в мою сторону. Я сделал шаг вперёд, но в это время носилки, наконец, появились. С горем пополам, под стоны и показавшиеся мне ненатуральными вскрикивания женщина была водружена на носилки, и шоколадные парни, легко подняв ношу, направились к лестнице. Миссия мужика была завершена, но, когда он увидел, как транспортируют несчастную, возмущённо закричал:
   - Да они что?! Головой вперед надо нести!
   Вовремя подсказал, так как лестница, по которой поднималась процессия, была слишком крутой и пострадавшая уже стала сползать с носилок. Раздались и ещё тревожные голоса. Шоколадные, поняв, наконец, что от них требуется, перестроились.
   - Вот так же в прошлом году, - услышал я родную речь, - мужчина утонул на соседнем пляже – и никто его даже не подумал спасать. Чёрт-те что творится.
  - Да-а… сервис оставляет желать.
   Я подумал о нашем сервисе и не мог сделать однозначного вывода в чью-либо пользу.  А историю эту до сих пор вспоминаю: значит, не такой уж  мы пропащий народ, раз есть среди нас такие вот расторопные мужички.






ОТЧЕГО ЛЮДИ НЕ ЛЕТАЮТ?

   Жизнь казалась непонятной и враждебной. Не отпускали воспоминания, разрывая сердце тоской по прошлому. Почему уже не будет так, как было раньше, неужели та, настоящая жизнь ушла, а  сегодняшняя больше похожа на суррогат жизни?  Думать об этом было невыносимо. Сколько раз они с мужем обсуждали то будущее, когда уйдут на заслуженный отдых, чтобы наконец заняться своим здоровьем и пожить «для себя».  Всё посыпалось в одночасье: обесцененные денежные накопления, исчезновение прежних праздников, привычных теле- и радиопрограмм, которые заменили постоянно транслируемые тревожные новости, и, наконец, самое невыносимое - смерть мужа. А тут ещё  осложнившиеся отношения с дочерью: обе были недовольны друг другом.
   - Нет, я это не буду есть, - говорила Анна Сергеевна, вынимая из сумки пакет  с творогом. – Я не то тебя просила купить. Я просила  обезжиренный, а ты взяла 5-типроцентный. И срок годности истекает.
   - До 16-го числа ведь.
   - А может быть, я его на следующей неделе есть буду.
   - И на следующей неделе  можно будет, - терпеливо отвечала дочь, готовая к такому разговору.
   - Нет, забери себе, а мне купи обезжиренный.
   - Мам, да какая разница, я тебе и раньше такой покупала – что не так на этот раз? – начинала сердиться та. – У меня времени нет: мне ещё убираться надо.
   - А у тебя никогда нет времени для матери, - говорила каждый раз. - Протри пыль на книжном шкафу: там обычно вся инфекция скапливается.
   -  Я протирала, при тебе же.
     Анна Сергеевна возражала:
  - Ну и что: пыль надо еженедельно удалять. Я не могу жить в антисанитарных условиях.
     Все это было не из вредности, а своеобразной формой общения. Конечно, формой извращенной, но иной возможности у Анны Сергеевны не было, вот и «доставала»  дочь «разной чепухой» при каждом её посещении, будто испытывая на прочность. Та терпела, выслушивая жалобы, что живут сейчас не так, как раньше: не ходят друг к другу в гости, не отмечают праздники, собираясь всей роднёй, накрыв стол белой скатертью, выставив красивую посуду, надев лучшее, что бережется к таким случаям. Мужчины – в белых рубашках и галстуках, чисто выбритые и поэтому молодые, женщины –  нарядные и похорошевшие в новых прическах. По бокалам разливают Советское шампанское, танцуют, громко разговаривают, смеются до слёз...
   - Мам, ну пора мне, до вторника. Суп, когда остынет, в холодильник убери.
   - Ты телефон Лены так и не нашла. Мне надо ей позвонить, - недовольная тем, что её недослушали, требует мать.
   - Ты что – опять забыла? Лена умерла давно. Десять лет уже прошло. Я тебе сколько раз говорила.
   Анна Сергеевна задумывается: как же так – ведь, кажется, вчера они с сестрой разговаривали. Она хочет возразить дочери, но та прерывает:
    - Всё, пока, целую.
    И опять одна со своими мыслями. Постепенно угасает досада, что не все претензии успела высказать,  и вспоминается один из осенних дней на даче, куда семья выезжала по выходным. Бабье лето, молодые березки, высаженные мужем на участке, уже сбрасывают на землю жёлтый лист, вид которого вместе с ясным небом и последним ярким солнцем, пока оно заметно не ушло на вторую половину небосвода, бодрит необыкновенно. Муж, моложавый, свежий мужчина, раскрасневшийся от работы, вытирает со лба пот: «Попить бы, Анюта». Он доволен и горд, потому что удалось осуществить задуманное: теперь из шланга течёт речная вода и не надо собирать для полива дождевую. Дочь, обрабатывающая кусты клубники, и её первый муж, Николай, с намеренно деловым видом расхаживающий по участку и  стесняющийся своего безделья, время от времени обмениваются взглядами.  Оба находятся в том счастливом состоянии медового периода, когда мысли одного полностью заняты любимым человеком. Ещё сильно желание уединиться, и потому, не сговариваясь,  думают об одном: родители собирались после уборки картофеля пойти на родник, и более чем скромное строеньице, амбициозно называемое «дачей» (  хозблок с пристроенным к нему крылечком ),  по крайней мере полчаса будет в их распоряжении. Анна Сергеевна с видом главнокомандующего, в панаме, с непременным зонтиком от солнца, стоит у крыльца и за всем зорко следит. Вопросов много: почему муж не переменил  рубаху на рабочую одежду ( сложнее будет застирывать воротник), почему нельзя аккуратнее копать картошку и не ранить клубни, почему зять, здоровый, молодой мужчина, не только не выказывает должного рвения, но делает все будто «из-под палки»? А солнце между тем клонится к закату, небо окрашивается багрянцем на западе, становится прохладнее. Время накинуть на плечи кофточку. После работы прогулка на родник, обсуждение по дороге текущих  дел, распределение обязанностей на будущее, критика молодых.
      Вспомнилась и старая московская квартира: коридор, захламленный сундуками, старой мебелью, которую было жалко и не принято выбрасывать, с висящими на стенах велосипедными колесами, лыжами, одеждой, Софья Марковна, которую по старости и потому неспособности отстаивать свои права дружно обвиняли в «разведении» клопов, «Люська-проститутка», заслужившая такую репутацию лишь потому, что к ней ходили ухажеры, с которыми она по праздникам отплясывала в общем коридоре «летку-еньку» ( дочь какое-то время всерьез считала, что все танцующие летку-еньку – «проститутки», не понимая вполне смысл этого слова ). Вспомнился костёл, где тогда была библиотека и куда она ходила брать книги на дом, Н-ский переулок, дворник-татарин, мороженое в хрустящем вафельном стаканчике с кремовой розочкой наверху…
   Помнила, как по скрипу дверных петель и топтанию в прихожей, но главное - по тому, как начинало биться её детское сердце,  дочка догадывалась о пришедшем. Она проворно и уверенно открывала дверь комнаты и почти никогда не ошибалась. Наверное, время, когда она бежала по длинному коридору коммуналки с радостным криком: «Папа, папа пришёл!» -  было  самым счастливым в их  жизни.  Были, конечно, и тревоги по поводу здоровья дочери, её учебы,  выбора первого мужа, «лимитчика», хотя сами они были такими же лимитчиками и только благодаря трудолюбию, умению довольствоваться малым, а главное - тёте, прописавшей их в этой комнате, стали москвичами. Всё было, но эти минуты, когда Анна Сергеевна видела счастливое лицо мужа, который держал на руках дочь, обхватившую его шею тонкими ручонками,  – навсегда врезались в память.
    Пошла вынести мусор и на лестничной площадке, у лифта, увидела стопку книг, разрозненные тома  бордового  цвета.  Разве можно было раньше представить себе,  что люди  будут выбрасывать книги, которые так много значили  в той, прежней, «правильной» жизни? Вернувшись в квартиру, открыла книжный шкаф и удостоверилась, что Островский на должном месте. Почти новенький, лишь один том немного отличается: видимо, им пользовались чаще других. Взяла с полки, и он раскрылся там, где была закладка – одинарный листок в линейку, вырванный из ученической тетради.  Она надела очки: в верхней части листа с отступом, как и положено, красивым, ученическим почерком с правильным наклоном (  Анна Сергеевна большое значение придавала канонической красоте букв и от дочери требовала того же ) было написано: «Отчего люди не летают?» Да, да, кажется, они вместе писали это сочинение,  а что писали – не помнила. Она села и задумалась. Ах, как хорошо было прежде, когда они сидели за этим столом, разговаривали, что-то обсуждали, спорили…  Сняла трубку, набрала номер, слушала долгие безответные гудки, затем встала и подошла к открытому окну. Душа  смягчилась и оттаяла. Сквозь  выступившие слёзы Анна Сергеевна видела высокие белые облака, которые звали её, обещая понимание и покой. О, почему  нельзя вот так протянуть вперед руки, будто держишь в ладонях своё тоскующее сердце, и подняться высоко-высоко, так высоко, что увидишь всех, без кого ты не умеешь, не привыкла, не можешь жить? И небо, бездонное, ясное,  бесконечно доброе и  умиротворяющее, как ток, прошло  сквозь кончики пальцев по рукам и заполнило всю её радостным светом. Она увидела мужа, сидящего за праздничным столом в белой рубашке и галстуке, сестру Лену ( значит не зря догадывалась, что все они живы!), отца, взявшего её, маленькую, на руки и осторожно спускающегося по склону крутого берега к речке, мать,  провожающую их беспокойным взглядом. Она явственно увидела дочь, бегущую по коридору коммуналки с восторженным криком: «Папа, папа пришел!» - и так защемило сердце, так властно овладело ею желание этого бесконечно родного, необыкновенно притягательного, прекрасного  мира, что она не могла более откладывать встречу с ним…
     После того, как ушел следователь и уехала скорая, треснувшее  оконное стекло осторожно вынули из рамы, но удержать его целым не удалось  и большой осколок выпал наружу. К счастью, внизу в это время никого не было,  и дворник таджик второй раз за день привел эту часть придомовой территории в порядок.
   Хоронили с соблюдением всех процедур, почти по-деловому. Иначе и нельзя в большом городе, где умирают и рождаются ежечасно. Пришедших проводить было немного: из родственников по мужу - золовка, слабая на ноги старая женщина, которую привез внук, подруга, тоже Анна,  зять и дочь. Отпевал батюшка, дородный молодой человек с курчавыми смоляными волосами. Несмотря на настроение, присущее церемонии прощания, зять невольно обратил внимание на джинсы, закатанные внизу на случай непогоды, модные ботинки и пухлые короткие пальцы, которыми батюшка уверенно перелистывал страницы требника. Администратор произнесла  заученную речь, высокий и скорбный смысл которой тронул души провожавших в «последний путь» и заставил задуматься о суетности жизни. Зять всё не мог решить, целовать ли ему покойницу или достаточно будет молча постоять у гроба. Отношения с тещей складывались непросто, и поэтому он чувствовал неловкость. Дочь умершей, уставшая от совершения действий, предписанных её положением,  даже в таком состоянии не могла не заметить фальшивое выражение скорби на его лице. За весь день она не проронила ни слезинки и теперь молча смотрела, как гроб опускали в могилу, а потом засыпали землей.
     Возвратившись с кладбища, поминали в квартире, которая казалась теперь нежилой и чужой. Сначала стесняясь, а потом, привыкнув, хорошо ели, так как сильно проголодались за день, и вспоминали усопшую. Дочь почти не притронулась к пище и сидела, уставшая и подавленная. Выпитая водка на какое-то время притупила не отпускавшую её весь день головную боль. Вспоминали и говорили лестное о покойной. Это было нетрудно, потому что Анна Сергеевна была человеком замечательным, прожившим, как и все ее поколение, сложную жизнь. Перед лицом Непонятного и Вечного отодвигалось мелкое и неважное, а оставалось  достойное и хорошее. Она заметила, что муж также чувствует необходимость сказать слово о покойной и явно готовится: это было видно по движению его рук, по тому, как он переставляет рюмку, перекладывает вилку. Знала,  что он любит говорить и что даже в такой день не сможет избежать «красивого места», поэтому по привычке ищет сейчас «изюминку», которая украсит его речь. Вероятно, нашел, потому что оставил в покое приборы и сидит, почти незаметно постукивая пальцами по столу. Она знала о его особенности всегда говорить «на грани» - на грани приличия, дозволенного и недозволенного, что придавало его высказываниям особый шарм и запоминалось,  прощала ему эту слабость, но сейчас простить не хватало душевных сил. «Зачем в такой день паясничать? - заранее несправедливо думала она. -  И к чему эти кривляния?»  Слова его видимо оживили сидящих за столом, произнесённое было в рамках приличия, но…  «И зачем он сказал это, для чего?»  Она раздраженно, почти зло посмотрела на мужа, но тот не почувствовал её неприязнь. Она отметила это и неожиданно для себя подумала: а ведь мы чужие! И тупая боль вновь вернулась, по-хозяйски властно засев в правой части головы.
   Когда все ушли и муж по её настоянию ушел тоже, она села за убранный уже стол в опустевшей квартире и мысли ее наконец-то обратились к матери. Вспомнила, как в тот злосчастный день не ответила на её вызов, заранее предположив, что разговор будет «ни о чем». Вспомнила и тяжело вздохнула. На глаза попался лежавший на подоконнике томик в бордовом переплете. Она взяла и раскрыла его. На ученическом листке, который был вложен между страницами, видимо, вместо закладки, было написано: «Отчего люди не летают?»   Она долго сидела  без движения,  сжимая пальцами виски и морщившийся лоб, и смотрела на прилежно выведенные, аккуратные и такие красивые буквы, которые все труднее было различить, потому что они расплывались от влаги и теряли свои очертания: только сейчас она с  пронзительной ясностью поняла, что осталась совсем одна.







                Светлая печаль


   Зимой позвонил председатель и сообщил, что  соседей на Лесной посетили «гости». На нашем участке следов не видно, но окно на втором этаже открыто. Скорее всего, от ветра. Мы с женой решили не гадать напрасно, а съездить и убедиться,  все ли в порядке.
   Хорошо ехать ранним зимним утром по свободной дороге ещё не уставшим и бодрым: по сторонам  стеной стоят многолетние сосны и ели, открываются виды заснеженных  полей, уходящих к горизонту, населенные пункты пестрят знакомыми вывесками «Мы открылись!», «Помпончики», окна потемневших от времени избёнок хвалятся узорочьем наличников, которые не встречаются дважды, сколь ни сравнивай.
    Особое волнение  испытываешь, когда приезжаешь на летнюю дачу зимой: всё странно ново,  чисто, будто вымыто; скромные домики стоят как игрушечные, на  улице ни следа, кроме редких ниточек с нанизанными на них бусинками от коротко пробежавшей полевой мыши или иного мелкого зверья.  Увязая по колено в снегу,  добираешься до калитки, которая не сразу открывается, и поэтому предусмотрительно взятая с собой автомобильная лопата оказывается как нельзя кстати. По занесенным снегом ступенькам поднимаешься на крыльцо и, немного повозившись с дверью ( глинистая почва в этих местах «играет»), заходишь в дом. Электричество, слава Богу,  работает, но быстро прогреть таким образом  помещение зимой нереально. Буржуйка же – вещь моментальная, главное – растопить её, сырую и холодную, поэтому пришлось попотеть, прежде чем в трубе не послышался веселый гул. Можно вернуться к машине - забрать вещи, продукты и воду.
   Совершив две ходки,  я включил чайник, поставил на плиту сковородку, разбил в кипящее сливочное масло два яйца и положил туда тонко нарезанные ломти докторской колбасы и хлеба. Так когда-то делал мой отец. Конечно, сейчас уже не было того ощущения полноты жизни, как в детстве, но нынешняя трапеза имела и своё преимущество: прежде чем достать из сковороды покрывшийся золотистой корочкой ломоть хлеба и положить его в рот, я выпил стопку вишнёвки,  заготовленной с осени.
   Нет, как ни крути, но с зимней дороги, когда холод ещё не проник сквозь теплую одежду, пятьдесят граммов ядрёной настойки делают жизнь куда как заманчивее. И уже бодро обходишь комнаты, с удовольствием прислушиваясь к потрескиванию и пощёлкиванию березовых дров в печи, жаждешь общения и начинаешь разговаривать с самим собой: «Так-с, сейчас печечка раскочегарится, включим обогреватели – и заживём на славу, ведь правильно говорю? А то!.. Ну что, братцы ( открываешь дверцы навесных кухонных шкафов ), небось, наложили, как всегда». Это о мышах и продуктах их жизнедеятельности. Наконец, разгоряченный настойкой и успокоенный видом работающей печи, ты, вспомнив об утоптанной тропинке на улице Рябиновая, выходишь из дома…
   Тропинка привела меня к двухэтажной, ничем не примечательной даче, участок которой был испещрён собачьими следами.  Крупный белый пёс, выбежавший невесть  откуда, залился громким, но совершенно незлым лаем. Отработав положенное, он, наверное уже привыкший к неожиданным посетителям, вылез через дыру в заборе на улицу и дружелюбно завилял хвостом. На лай из дальнего, одноэтажного строения, очевидно бани, вышел хозяин, который был одет, как и всякий деревенский житель, не придающий серьёзного значения внешности, в старый, кое-где распустившийся уже свитер, мешковатые теплые штаны и матерчатую обувь на резиновой подошве, которая именуется в народе фразой «прощай, молодость». Добродушное лицо его сначала показалось мне непривычно свежим – розовым и без морщин, но вскоре я понял, что это происходило от опухлости, которой отличаются серьёзно пьющие. Обычно возраст людей, подверженных слабости, нелегко определить сразу, но, думаю, пятидесяти ему ещё не было. На прошлогоднем, июньском, собрании членов товарищества решено было пойти по должникам, самым злостным из которых был Герман ( так звали мужчину ), задолжавший Обществу астрономическую сумму, основной частью которой были неплатежи за пользование электричеством. В состав комиссии был включён и я. Вид участка, противоречащий репутации неплательщика, несколько удивил меня. Фруктовые деревья были аккуратно побелены, тротуарные плиты дорожек очищены от лезущей травы, газон  -  в идеальном состоянии, ступеньки лестницы, ведущей на крыльцо,  подметены,  опрятно выглядело и само крыльцо. Несмотря на боевой настрой, женщины обратили внимание на роскошный куст белого пиона у входа, любовно огороженный самодельной декоративной изгородью. Герман встретил нас такой детской и обезоруживающей улыбкой, что мне в какую-то минуту стало стыдно за наш визит. В подобных ситуациях мужики вроде меня прячутся за женщинами, и именно женщины в категоричной форме высказали должнику все, что наболело. Я вынужден был отметить  искренность его смущения, что обычно несвойственно закоренелым пьяницам, раскаяние которых носит больше театральный характер.
   
    Кажется, узнав меня, он чрезвычайно обрадовался.  Так бывает с едва знакомыми людьми, неожиданно встретившимися при необычных обстоятельствах. 
   - Заходи! – гостеприимно и решительно  предложил он.
    Я принял приглашение без колебаний и тут же полюбопытствовал:   
  - Давно здесь живёшь?
    Он странно посмотрел на меня. Две вертикальные морщины образовались у него между бровями, и мне показалось, что  в самой глубине его ставших вдруг серьёзными глаз тлеет уголёк тоски такой силы, что мне стало не по себе. Но уже через мгновение Герман улыбался своей обычной, доброй и немного  хитроватой улыбкой.
-  Приехал на три дня, в апреле, и вот - до сих пор не могу уехать.
   Он говорил об этом почти с гордостью и как бы смеясь над собой. В жилище его была кровать, два стула и небольшой стол. В углу стоял книжный шкаф, забитый книгами, которые, наверное, никто не читал, так как верх их был покрыт пылью. На полу лежал ковёр, от которого пахло пеплом и псиной.  Было темно,  тесно, главное же  -  холодно.
   - Ночью не замерзаешь тут?
  - А «доброе тепло» зачем?
   Герман, хвастаясь, приподнял матрас, и сквозь решетку кровати я увидел светло-коричневое полотно электрического обогревателя.  Здесь же, на полу, в пыли, лежал синий томик Чехова.
   - Накрываюсь одеялом и сплю. Бывает так, что жарко становится - приходится шапку снимать.
   Я хотел было сказать, что такой обогрев, вероятно, обходится в копеечку, но, вовремя вспомнив цель нашего летнего  визита, промолчал. Вот, оказывается, куда уходят народные денежки.
   - По такому случаю есть смысл на автозаправку сходить, - поторопился предложить хозяин, выразительно глядя мне в глаза. - Я там прекрасную точку знаю. Продукт – чистейший. А не то -  так у меня в холодильнике стоит. Местного разлива, но не раз проверенный.   
    Испытывать прочность своего здоровья местной косорыловкой  я не рискнул, сказав, что  дома у меня есть всё необходимое. Через полчаса мы сидели за столом и пили из стопок, которые Герман достал, очевидно, для меня. Видя, что я не курю, он вышел на улицу, а я последовал за ним, не желая пропустить остаток светового дня и спеша  насладиться видом снега, чистота и свежесть которого так несвойственны городскому пейзажу.
   - Хорошо здесь!
  - Ещё бы, - согласился Герман и  по-детски искренне предложил: – А ты переселяйся сюда.
  -  Одному - не скучно? –  спросил я, не ответив на его предложение.
      Опять что-то странное мелькнуло в его глазах, но он отвечал с тою же доброй и хитроватой улыбкой:
  - Зачем один? В «Урожае» - адвокат. Вчера отдыхали. В «Теплотехнике» -  профессор,  До тебя  был. Вечером Джеку костей принесёт. Адмирал из «Сайгона» посещает, и довольно  регулярно.  Молодежь не забывает.
   Список столь блестящих знакомых его не удивил меня: в этой среде человек, работавший когда-то в суде курьером, а уж тем более судебным приставом, именуется не иначе как прокурором. Но кто же такой сам Герман? Взгляд его порой смущал меня скрытой тайной. Любопытство моё было велико, и я продолжал задавать вопросы  в том же  фамильярном тоне:
   - Герман, а на что ты живёшь, чем питаешься?
   Он нисколько не смутился. Ему моё удивление показалось даже забавным.
   - А это бестактный вопрос, уважаемый посетитель. Но отвечу: беру в банке, наличными. Разумеется, не в стеклянной. Сегодня, например, сходил и снял, чтобы понедельника не ждать. Может, кушать хочешь…  поесть? Холодильник  полный.
   «В банке», -  про себя усмехнулся я. Ещё бы сказал,  акциями Газпрома владеет.
    - Дивиденды получаю, - будто читая мои мысли, сказал Герман. -  Одно неудобство, что ежеквартально. Приходится занимать, а я этого не люблю.
     Он был немного возбуждён после выпитого, но отнюдь не пьян ( обычно пьяницы хмелеют быстро) и потому заметил моё смущение, вызванное недоверием.
    - Суммы, правда, не столь существенные, чтобы тут народ с утра толпился, но свободному человеку ведь лишнего не надо, согласись: собаку накормить, самому поесть, с товарищем встретиться. Ещё  - зачем?
   Вот:  и опять  в его взгляде почудилось что-то. Он посмотрел на бутылку, в которой оставалась ещё половина, пригладил руками взъерошенные, местами слежавшиеся волосы и неожиданно предложил:
   - А хотите, я расскажу вам, или поведаю, как говорят беллетристы, свою историю?
   В доказательство серьезности своего намерения он перешёл на Вы. Я колебался: пьяные разговоры могут длиться бесконечно и прекращаются лишь тогда, когда заканчивается спиртное, - но ответить отказом постеснялся: ведь сам напросился. Герман кивнул в сторону бутылки, намекая на то, с чего  полагается начинать любое  серьезное дело… 
   «История», которую он рассказал, произвела на меня грустное впечатление: да, мы догадываемся, что рядом с нами живут люди необычной судьбы. Знать об этом – значит уже не быть столь счастливо покойным, но и забыть – разве справедливо? Может ли человек жить, отгородившись от всего «мешающего», не имеющего отношения к нему?.. У многих получается…  Но вот эта история.
    - С моей будущей женой мы стали встречаться ещё на втором курсе,  - начал Герман. -   Вместе играли в студенческом театре. Там и познакомились.  Ну вот, устроиться по специальности мне было нетрудно, так как тесть был чином в Жуковском,  но я, как и многие тогда,  поддался соблазну стать капиталистом и в одночасье обогатиться. Сначала мы хотели сварганить что-нибудь из области высоких технологий, но в конечном счете  встали на проторенную дорогу купли-продажи. Утешение, что мы продавали средства мобильной связи, а не лифчики, было условным, так как в любом случае речь шла о торгашестве - реализации не созданного тобой продукта. Денег дал тесть, со своей стороны я ещё и квартиру заложил, товарищ в общее дело внёс интеллектуальную собственность в виде своих мозгов, потому что иных возможностей у него не было. В первую очередь  было решено вернуть из залога квартиру, потом рассчитаться с тестем. Риск был, многие на этом прогорали, но у нас получилось. Не в малой степени благодаря инициативе товарища, чувствовавшего себя неловко из-за того, что из нас двоих материально рисковал только я. Помогло нам отчасти и отсутствие задумчивости, которая в начинаниях может служить  тормозом. В общем – получилось. Продажи пошли -  мы сняли офис для администрации, которая ранее состояла из меня,  товарища и моей супруги, доля которой в деле была оговорена при получении кредита от тестя. Стали нанимать персонаж, легализовали бухгалтерскую отчётность. Друг продолжал фонтанировать идеями – мы расширились, и скоро продажа самих мобильников у нас стала не единственной статьей дохода, хотя мы и это направление развивали, справедливо полагая, что нельзя отказываться от синицы в руках. Квартиру из залога выкупили и свободные средства стали вкладывать в ПИФы, и даже сами пробовали играть на бирже. Всё складывалось удачно, и пятнадцать лет прошли, как мгновение. Нет, жизнь бурлила, ни одного дня не проходило в скуке, и всё же эти годы были будто из жизни вычеркнуты.  Ну вот, а прекратилось все это безумие ( я сейчас это безумием называю) тем, что в одно прекрасное утро жена позвонила от родителей и сказала, что уходит от меня.
Герман выдержал небольшую паузу и, скривив в усмешке губы,  спросил:
- А теперь догадайтесь – к кому?
- Да-да, - кивнул он, как бы соглашаясь, в то время как я ни слова не произнёс, -  именно! К моему партнёру по бизнесу, ближайшему другу…
   Поворот был неожиданным, и, хотя  на лице Германа не было заметно какого-либо серьезного чувства, кроме обычного возбуждения рассказчика, подогретого вином, я мог вполне представить себе состояние человека, оказавшегося в его положении: жена ушла к другу, которому доверял, - двойное предательство. 
   Воцарившееся молчание Герман заполнил манипуляциями с бутылкой. На этот раз выпили вместе.
    - Сейчас мне  несложно описывать то, что я пережил, потому как дело давнее, скажу только, что удар был внушительный и скрывать последствия случившегося от сотрудников стоило усилий. С другой же стороны – дело, требовавшее постоянного внимания, не давало возможности раскиснуть окончательно. 
    Не буду отвергать, что с женой у нас ранее были размолвки, ссоры, и подчас серьезные, что не редкость в молодых семьях. Она уезжала, забирая ребенка, к родителям, возвращалась, но я никак не мог предположить, что это приведёт к таким последствиям. Наверное, был слеп, думал больше о себе, не дорожил нашими отношениями, даже в мыслях не допускал такого исхода. Потом, анализируя, я стал вспоминать, что, жалея ее, предлагал  оставить работу в фирме, заняться ребенком, но она решительно отказывалась быть «заточенной в четырех стенах»…   Кстати, наши ссоры привели к тому, что у меня и с тестем испортились отношения. Он прямо не высказывался, но от дочери  его мне приходилось выслушивать упрёки по поводу выданного кредита. Я говорил, что дела у нас пошли благополучно, Но не сразу, и поначалу тестю пришлось понервничать: тот ли я человек, за кого он дочь отдал? Он и денег-то мне дал из боязни, что я кредитов наберу. Знаете, как это иногда бывает: берут очередной, чтобы расплатиться за предыдущий.
   Герман наполнил свою стопку и продолжил:
- Надо  сказать…  Свой долг я ему так и не отдал, как-то не пришлось…
    Что-то вроде смущения появилось на его лице: очевидно, он вспомнил, что задолжал садовому товариществу.
    - Эти деньги все равно на жену и ребенка ушли. Сам я могу жить достаточно скромно,  в отношении одежды непривередлив. Машину, конечно, пришлось купить, чтобы не было стыдно перед клиентами, да и то больше по настоянию жены.
   - Кстати, - сказал Герман, заметив мой сочувственный взгляд, - только не подумайте, всегда желанный гость, что это и есть та  история, ради которой я позволил себе завладеть вашим драгоценным вниманием.
   Верно, вино подействовало, потому что в его речи появились  обороты,  свойственные людям с «прошлым». Чтобы потешить самолюбие и вызвать к себе интерес, они нередко обнаруживают склонность к «литературщине». Рассказчик  также не удержался от соблазна.
- Не раскрываю всю подноготную и пропускаю психологию, связанную с  пошлейшим событием в жизни мужчины - наставлением рогов, не взываю и к сочувствию, рассказывая   о «страданиях», которые, разумеется, имели место. Все это уже предмет глубокой древности. И, кстати, чтобы не мучить вас напрасно загадками, скажу, что супруга моя, с коей я в разводе, навещает меня регулярно и, можно сказать, поддерживает. Только отмечу как факт: страдал и не спал ночами. Вино не помогало, и приходилось прибегать к снотворному, потому что иначе нельзя было исполнять обязанности руководителя организации, насчитывающей к тому времени уже более двухсот офисных служащих,  не считая тех, кто не числился в штатном расписании.
   На работе я теперь засиживался допоздна. Мне и раньше покойнее работалось, когда все уходили, а уж теперь и тем более возвращаться домой было противно.  Работал, пока это не становилось уже неприличным: ведь все – от офисных работников до охраны – понимали причину такого самоотверженного труда.  Партнёр мой по тем же основаниям сидел в одном из структурных подразделений и в головном офисе появлялся лишь в случае крайней необходимости. Мы общались нарочито «по-деловому». Я даже  сам иногда звонил ему по какой-нибудь надуманной причине, будто ничего не произошло. А что нам было делать?  Делить бизнес и расходиться? Это непростая операция, требующая трезвого подхода, причина же раздела – психологически крайне неудобная.  В таком кошмаре прошёл месяц.
    Герман вздохнул, вспоминая. Прошла минута, прежде чем он заговорил.
   -  Еду я как-то вечером с работы ( часов девять было уже)  - и  на троллейбусной остановке, в девушке, стоящей со множеством пакетов из сетевого магазина,  узнаю нашу сотрудницу – Варю Орлову, из отдела бухгалтерии. Стоит одна  – видимо, троллейбус недавно ушёл. Не обратила внимание на остановившуюся машину - не подумала, что это к ней имеет отношение.  Я поморгал фарами, стекло опустил пассажирское. Она взглянула рассеянно и равнодушно отвернулась. Но почти сразу опять в мою сторону посмотрела:
   -  Герман Львович, извините, не узнала! Добрый вечер.
   - Добрый вечер. Далеко вам, Варвара?  - спрашиваю. – Садитесь – подвезу.
   Было видно, что она колеблется:
  - Что вы, спасибо, скоро троллейбус подойдёт.
   Отвечала неискренне, из ложной  скромности. Меня это рассердило, и я сказал чуть ли не  начальническим тоном:
   - Ну что вы миндальничаете! Садитесь, раз предлагают.
   - А вам по пути? – спросила, все еще сопротивляясь.
   - По пути, по пути, - говорю, выходя из  машины, и помогаю  положить пакеты в багажник.
    Было видно, что она чувствует себя неловко: наверняка знала мою историю, и это  не  располагало к разговору без риска коснуться больного места и уж тем более к праздному любопытству. Я оценил это, но  и не помогал выйти из неудобного положения. Спросил, где живёт, покупает продукты, существенна ли выгода, учитывая дорожные неудобства. Она просто отвечала, понимая, что ответы меня  не интересуют. Интересно, знаете, другое: беседуешь с человеком и в общем-то  он тебе безразличен, потому что  ты своим поглощён. И, на первый взгляд,  можно предположить, что беседа тяготит тебя, отвлекает от собственных переживаний, и в то же время боишься остаться один. Нет, осознаешь вдруг с удивлением, уж лучше с людьми быть, но только не в одиночестве…
    Герман остановился.
  - Хм… Впрочем, это я всё тогда так думал, - поспешил предупредить он, очевидно, понимая, что это утверждение противоречит образу жизни, который он ведёт. -  Это зависит от того, с кем общаешься. Постараюсь объясниться. Но только всё по порядку, извините.   
    Он закурил, уже не спрашивая разрешения. Я не обратил на это внимание.
   - Когда подъехали к дому, я вышел и поднялся с нею до квартиры. Машинально это сделал, без всякой посторонней мысли. Не подумал, ставлю ли я себя или Варвару в стеснительное положение. А она, видя уверенность, с которой я взял все пакеты и направился к  подъезду,  уже и не протестовала.
   Это был последний этаж хрущёвки, так что помощь моя оказалась очень кстати. Нам открыла женщина средних лет, невысокая, такая же худенькая и поджарая и, видимо, очень уставшая, о чем свидетельствовали темные круги под глазами. Впрочем, глаза были живые и ясные.
   - Варенька! А мы тебя ждём – беспокоимся! – радостно, что противоречило её словам о беспокойстве,  воскликнула она и позвала так же громко: - Матвей, сестричка наша любимая пришла – скорей иди встречай!
   Из дальней комнаты вышел юноша лет пятнадцати,  полный, с плоским лицом, которое, несмотря на неглубоко посаженные глаза, несколько укороченный и приплюснутый нос, что характерно для «солнечного ребенка», выдавало его родство с Варварой. «Наверное, младший брат», -  подумал я.
- Мм!… Варя!.. – радостно почти крикнул он.
   Впрочем, внимание его тут же переключилось на пакеты, которые я все еще держал в руках.
   - Мама, это Герман Львович, наш директор, - отрекомендовала меня Варвара. -  Он был столь любезен, что предложил свою помощь.
   - Мой автобус ушёл, и, наверное, у меня был несчастный вид, - добавила, улыбнувшись,  и обратилась уже ко мне:
   - Герман Львович,  - моя мама, Анастасия Владимировна. Вы можете все это здесь оставить.
   - Очень приятно. Варенька, а почему ты не предложишь Герману Львовичу чаю?
   Я, разумеется, отказался и стал прощаться.
   - Герман Львович, - сказала Варвара, когда вышла на площадку проводить меня, - мне очень неудобно перед вами. Вы нам… вы мне  очень помогли.
   - Не преувеличивайте, Варвара. Идите лучше пакеты разбирать.
      Я уже спускался. Она дождалась, пока я не пройду лестничный пролет, и ещё раз попрощалась, слегка наклонив голову:
   -  Поклон вам и спаси Бог.
    «Поклон вам», думал я уже в дороге. Сколько людей – и все, если присмотреться,  не похожи друг на друга. Вот хотя бы эта Варвара. Я попытался «вспомнить» ее, но ничего особенного не пришло на память. Лицо  обычное, немного бледное, почти  невзрачное. 
   Он задумался, вспоминая.
   - Я был доволен, что приехал домой позже обычного: меньше времени оставалось до сна. Как всегда, разогрел еду, выпил.  У меня это в норму тогда вошло. Выходные, когда я оставался наедине со  своими мыслями, были мне ненавистны, а самыми  желанными были вот такие короткие вечера, когда я мог накачаться коньяком. Может быть, волевому человеку по силам найти выход даже из  самого безнадежного положения, но я выбрал самое доступное: ночью – коньяк, днем – работа. И ни на минуту не оставляющие тебя воспоминания прошлого, и томительное ожидание любого знака от близкого человека, ставшего причиной твоих переживаний, - пусть лишь звонка, который, конечно, ничего бы не решил и, скорее всего, только  добавил боли.
     Наступила пауза, которая на этот раз длилась более обычного. Заметив мой взгляд, который я бросил на синий томик Чехова, лежавший под кроватью, Герман вновь заговорил:
    - Да, помимо коньяка, нашел вдруг я некую отраду в чтении. С  Антоном Павловичем сошёлся близко. И чем безрадостней, чем безнадёжней была  судьба его героев, тем притягательнее они для меня были. Но и здесь, знаете, новое мне открылось. Я, конечно, понимаю, что это другой век, социальное неравенство, и объяснение многих бед   пресловутой средой. Но не могу согласиться, то есть объяснить могу, понять могу -  согласиться не могу с верой в прекрасную жизнь «через сто, двести лет». Читаю «Скрипку Родшильда» -  и понимаю, что это жестоко, но  верное, настоящее;  читаю о героях, которые надеются, что когда-нибудь развеется дым серой жизни, нищета отступит перед прогрессом, бездарность перед талантом и  человек заживёт жизнью, осмысленной и счастливой, - читаю и жалею их. А как же потеря  близких - тех, без которых существование твоё не имеет смысла? Нет, не будет человек счастлив и через тысячу лет.
   Я заметил, что уже исчезла эта витиеватость речи и что Герман перестал пить. Впрочем, и бутылка была пуста. Кажется, это его не смущало.
   - Уже говорил, что я не любил выходные, но праздники – более всего. Праздники были для меня пыткой. Видеть счастливых людей, слушать их разговоры о том, какие подарки они готовят любимым  ( а теперь я был свободен от этой обязанности), где и как собираются провести  праздничный вечер и какие планы строят на оставшееся время,   – о , скорее бы наступили будни, заполненные обычными заботами, когда чужое счастье не бросается тебе в глаза так откровенно и назойливо!         
   Почему я вспомнил о праздниках – потому что через неделю у нас должен быть очередной корпоратив. Раньше я и сам ждал этого события, потому что, несмотря на расходы,  делать приятное другим, чувствовать их зависимость от тебя -  ведь это своего рода удовольствие. Ты даришь людям праздник! С барского... купеческого плеча. Поначалу, когда фирма была скромной, я сам любил выдавать зарплату. До сих пор помню это ощущение мнимой значимости. Исполняешь роль благодетеля,  а ведь по сути просто выдаешь людям эквивалент их труда -  не более. Теперь же, как вы понимаете, большого удовольствия это надвигавшееся событие  мне доставить не могло. Однако приходилось терпеть. С напарником мы решили, что начну мероприятие я, а он подъедет позже. Зал сняли в «Праге». Дела у нас шли неплохо, и мы могли себе это позволить.  Оживлённое настроение пришедших, взаимные поздравления, тосты – всё это я выдержал. Даже речь вступительную сказал, приличествующую случаю, – с  кратким обзором пройденного пути, надеждой на большие успехи в будущем.  Даже хватило сил в шутливой форме высказаться и об отношениях между владельцами компании и персоналом. Когда оживление достигло положенного  градуса,  я, не желая, чтобы народ, подогретый спиртным, начал  публично выражать свои восторженные чувства уже в мой адрес, и стараясь быть незамеченным, вышел из-за стола, направился сначала в туалет и оттуда сразу  в раздевалку. Лишь здесь почувствовал облегчение и, погруженный в свои мысли, не сразу понял, что нахожусь в холле не один. 
   У зеркала одевалась девушка, в светлом джемпере, с волосами, убранными под светлый берет, темной юбке ниже колен и коротком  пальто. Это была Варвара. Она смотрела на меня без навязчивого любопытства, но с некоторым интересом.
   - Добрый вечер, Варвара, - поздоровался я, почему-то   страшно обрадовавшись. – Куда же вы? Или только приехали? Какая вы сегодня нарядная.
   «Нарядная» - это я машинально сказал, потому что женщины любят, когда им говорят что-нибудь лестное. Комплимент мой, однако,  был неудачен, потому что я совершенно не знал её. По-моему, она даже макияжем не пользовалась, о чем, впрочем, мне, как мужчине, трудно судить. По крайней мере, яркость женских лиц в такие дни особенно бросается в глаза, а Варвара выглядела довольно скромно для ресторана.
   - Спасибо, - поблагодарила меня за дежурную лесть. – Нет, я домой собираюсь. Всё было очень хорошо и вкусно. Я даже позволила себе бокал вина.
  - Ну уж и вкусно, - я чувствовал, как мне приятно говорить с ней.   – Ведь это только начало. Там и горячее, и сладкое будет. Меню наши девочки составляли. Уверен - постарались. Будете жалеть.
   Я был рад, что она так же, как и я, не осталась в ресторане. Она колебалась, не зная, что ответить, чтобы причина не показалась надуманной.  Сказала, будто оправдываясь:
   - Мне самой жаль. В другое время я бы ни за что не ушла… Вот так.
  Но потом, вспомнив что-то и будто желая загладить свою «вину»,  сказала с хитрым выражением на  личике, которое сразу стало очень хорошеньким:
   - Я конфеты украла со стола ( она похлопала рукой по сумочке). Брату. Он такие любит.
  - Домой сейчас? – спросил я, все ещё не отпуская её и нисколько не думая о том, что моё любопытство начинает становиться неприличным.
   Она утвердительно кивнула.
   - Да, конечно.   
   - Ну, тогда сам Бог велел вместе ехать.
  Варвара задумалась, не зная, как ей реагировать на моё предложение, на лбу у неё возникли морщинки, что мне также очень понравилось, и я, очередной раз пользуясь правами начальника, уточнил:
   - Подвезу вас уже второй раз. Опыт у нас имеется.
  - Ну что вы, Герман Львович, я сама доеду, благодарю.
«Боится она, что ли, меня?» – подумал я и сказал, сразу как-то сникнув и помрачнев:
   - Ну, как знаете,  хорошего вам вечера.
   Она заметила моё огорчение и тут же поправилась:
   - Герман Львович… если вам… если это действительно…
    - Действительно, действительно, - перебил я её, с трудом  сдерживая оживленность.
  - Согласна составить вам компанию. Вот так, официально, - она улыбнулась. - Но мне неудобно…
  - А мне? – прервал я, желая пошутить, но не нашелся, а лишь  почувствовал, что  смущаюсь.
–  А вы не против в таком случае, если мы пройдемся немного? – спросил я, когда мы вышли из ресторана.
    Наверное, предложение мое прозвучало как просьба.  Навязывая Варваре  общение, я использовал её,  чтобы хоть на время приглушить душевную боль, которой мучился. Она понимала это и не отказала. Я отпустил шофёра,  и он, опасаясь, что ему предложат отвезти домой кого-либо из сотрудников, тут же уехал, пожелав мне доброго вечера. Мы шли по Арбату, я спрашивал её о чем-то, она отвечала, понимая, как и тогда, что вопросы и ответы не имели в нашей беседе обычного значения вопросов и ответов.
   - А знаете что, Варвара: не зайти ли нам куда-нибудь? – предложил я, остановившись на углу дома, в котором располагалось одно из кафе Арбата.
   Варвара взглянула на меня серьезно. Хотела было посмотреть на часы, но сдержалась.
   - Нет, нет, - поспешил я, почувствовав ее замешательство, - пройдемте ещё немного, до конца, а потом я вас провожу…  довезу до дома.
   Мы прошли весь Арбат, я взял машину и отвез её домой. Посадил на заднее сиденье, а сам сел рядом с водителем.  В дороге  молчали. Я, отвлекшись на свои обычные мысли, забыл о Варваре и очнулся  лишь тогда, когда водитель попросил уточнить адрес. Когда приехали, вышел из машины, открыл заднюю дверь, но руки не подал, чтобы не ставить ее в неудобное положение, навязывая ухаживание.
   - До свидания, Варвара, - сказал я, - хорошего вам отдыха.
   - И вам… - она вовремя поправилась, - добраться без пробок. Спасибо, что проводили…
   Опять поправилась:
   - … что подвезли.
    Не отвечая, я рассеянно кивнул ей, потому что уже чувствовал свою разъединенность с внешним миром – обычным и тем необыкновенно притягательным, доставляющим мне беспокойство и душевную боль.
  Не дойдя до подъезда, Варвара остановилась и оглянулась. Убедившись, что мы ещё не отъехали, быстро пошла назад, доставая что-то из сумочки. Я дотронулся до плеча водителя,  который  собирался разворачиваться.
   - Герман Львович, - не слишком уверенно сказала она.  – Мы завтра едем на экскурсию в Сольбинскую пустынь. Одна из сестер… один человек не смог поехать.   
   - Вот, - она протянула мне что-то вроде буклета,  – это вас ни к чему не обязывает и…  жаль, что пропадает... Если вдруг решитесь - завтра в 6.30, метро Бабушкинская. Автобус отходит в 7.00.
   Я взял буклет их вежливости, а она тут же ушла, избавив меня от необходимости отвечать.
   Дома меня ждала пустая квартира. Сын был у тёщи, в Жуковском. Живи он со мной, мне было бы легче. Хотя человеку для полного счастья необходимо всё. Потеряй ты частицу самого дорогого – и до тех пор будешь несчастен, пока частичка эта не воссоединится с целым. Сын мой – это тот же я, даже больше, чем я, но сын мой – это ещё и моя жена, и потому, общаясь с ним, я чувствовал эту связь со вторым родным мне человеком. Вечер прошел как обычно: коньяк и беспокойный сон, но утром я, наскоро приняв душ, вошёл в сеть и узнал всё, что нужно было знать о маршруте в Сольбинскую пустынь.
    Первую остановку сделал на Ярославке, уже за городом. Заправил полный бак, выпил кофе, съел бутерброд ( вместе с дорожным настроением у меня появился аппетит ) и ещё раз сверил маршрут. Рассуждал так: не встречу девчонку – по крайней мере развеюсь, посетив  Гремячий Ключ и Сольбинскую пустынь, «оазис милосердия в зачарованных дремучих лесах».
   Солнце ярко светило, дорога была почти пустая, по сторонам – слепящий снег полей, лес, чистые, будто протёртые влажной салфеткой разноцветные домики населенных пунктов. Поле впереди, а вот и новый деревянный храм показался, слева –  комплекс с надвратной деревянной церковью, у которой стоял большой экскурсионный автобус с номером, указанным в буклете. Я припарковался рядом, вышел из машины и прошёл внутрь комплекса. Деревянная лестница вела наверх, откуда был слышен шум воды. Группа экскурсантов, большей частью женщины, некоторые из которых были с детьми, стояла у подножия,  слушая экскурсовода. Я подошёл ближе  и сразу увидел Варвару.
   -    Преподобный Сергий Радонежский, - торопливо и заученно говорила экскурсовод, женщина средних лет, хорошо и тепло одетая, с сумкой через плечо, из которой торчал провод микрофона -   для очищения своей души удалился от мира и стал молиться за всех нас. Он молился отчаянно и слёзно. И вот, во время одной из таких молитв  происходит чудо: разверзся высокий берег Вондиги и устремился вниз с грохотом и шумом водопад из трех мощных струй. И тогда понятен стал Сергию Радонежскому смысл явленного чуда…
    Я наблюдал за Варварой. Она слушала внимательно и, как мне показалось, с искренним чувством, губы её застыли в кроткой улыбке.
   - И с тех пор тот, в душе кого живут скорбь и  уныние, страх и ненависть, приходит сюда, к Гремячим ключам, чтобы очистить душу в их светлых струях...
    Наверное, почувствовав на себе мой взгляд, Варвара обернулась. Как и тогда, на остановке, ещё поглощённая услышанным, рассеянно посмотрела на меня, но вдруг как бы очнулась. Радостное удивление, подавляемое смущением, и любопытство были на её лице.  Я кивнул ей, приложив палец к губам и указав на экскурсовода.
   Группу пригласили подняться к ключам, которые громким шумом оправдывали своё наименование.  В сильные морозы вода, вырывающаяся из трёх змеиных голов, замерзает, образуя причудливые ледяные языки. Справа от площадки была устроена купель с помещением для переодевания. В это время оттуда вышли двое мужчин, пожилой и молодой, готовясь совершить «очистительное омовение». Водопад и вид  мужиков подействовали на меня неожиданным образом: я вдруг почувствовал себя готовым на подвиги, хотя до этого  никогда  не купался зимой. Наверное,  присутствие Варвары в немалой степени способствовало  такому настроению. Поддавшись соблазну,  я быстро зашёл в раздевалку, где меня ждало разочарование: холод стоял такой же, но уже не было публичности, столь необходимой для  совершения героических поступков. Положение   усугублялось ещё и тем,  что у меня не было полотенца. К сожалению,  отступать было поздно. Я разделся и, обреченно храбрясь, вышел к купели. Мужики уже покинули её и, покрякивая и пофыркивая, возвращались в теплушку. Окунувшись и непроизвольно вспомнив Бога ( правда, не так, как вспоминают верующие ),   я вышел из воды и тут же услышал:
   - Герман Львович, а чем же вы вытираться будете?!
   Смотрю: Варвара с полотенцем стоит. Большое такое,  махровое, белое. Отказываться мне было глупо, ну, я и принял из её рук.  Не  взял, заметьте, а именно - принял. Но без слов, так как все слова застыли у меня по причине лютого холода. В срубе  растёр  тело так, что оно у меня почти горело. Ногам только было ужасно холодно: казалось,  до сердца пробирает, но подстелить полотенце не осмелился. Оделся и вышел. Варвара здесь же  ждала. Взяла у меня полотенце. Есть такой символ, кажется,  в славянской мифологии – яблоко. Если даёшь его надкусить девушке -  значит, в любви признаёшься. Наверное, каждый из нас тогда почувствовал что-то. Это полотенце она для своих нужд брала – может быть, тоже собиралась совершить «омовение», а пришлось мне отдать – в определенном смысле жертва. И не яблоко даже –  я своё тело обтирал им. Всё – с ног до головы.
   - Вы мне,  Варвара, бросьте в машину:  я постираю и верну.
   - Ну что вы, зачем? – отвергла она, сильно смутившись, и даже покраснела. – Я все равно каждый день стираю. 
   Маршрут вёл нас в Сольбинскую пустынь. Я  предложил Варваре пересесть ко мне в машину, но она сказала, что едет не одна, с подругой, и ей неудобно оставить её. Я не настаивал: в автобусе был экскурсовод, да и люди, наверное, подобрались одних интересов, со мной же – о чём говорить? Не о чудесах же Святителя Спиридона Тримифунтского. 
    Сольбинская пустынь – монастырь, ранее, кажется, он был женским, а сейчас – это приют для девочек из неблагополучных семей. Нас пригласили послушать концерт, приуроченный к празднику. В зале было прохладно, и меня через какое-то время стало познабливать - вероятно, это был результат незапланированного купания. Домой возвращались вместе. Варвара и её старшая подруга сидели на заднем сиденье. Наверняка им хотелось поделиться впечатлениями, но они молчали, не желая казаться нетактичными по отношению ко мне. У метро Варвара вышла проводить Анну, так звали её подругу. Я  тоже вышел и, пока они недолго в полголоса беседовали между собой,  исподволь наблюдал за ними.  Отметил, что обе были одеты, как говорится, «благочестиво»: в платках, но Варвара была в джинсах, подруга же её – в длинной теплой юбке. Было в них нечто общее, особенно в доброжелательной манере общения, но было также видно и  существенное различие – в выражении лиц: не потому, что Варвара была моложе, нет – лицо её выдавало характер  более живой, открытый, лицо же Анны казалось малоподвижным, глаза если не угасшими, то таящими в себе, как мне показалось, скорбную печаль. К тому же она, несмотря на свой ещё не старый возраст,  была почти седой. Черты лица её кого-то напоминали мне. Я заметил это ещё в монастыре, но  никак не мог вспомнить, где встречал или видел её раньше. Заметил, что и она иногда отвечала на мой пытливый взгляд.
   Наступило время прощания. Они поклонились друг другу.
   - До свидания, Анна, - приблизившись, попрощался и я.
   Она впервые за наше знакомство улыбнулась почти незаметной улыбкой, протянула руку и более обычного задержала её в моей:
   - Прощайте, Герман…
   И тут она, сделав небольшую паузу,   назвала мою фамилию.
   Я пристальнее всмотрелся в её лицо, глаза, и странная, почти невозможная мысль   пришла мне в голову: Аня?! Аня Завидная?! 
      Она сделала общий поклон и пошла к метро. Я был поражён. Аня Завидная – ученица из старшего класса, первая красавица выпуска,  девушка, в которую я был почти влюблён, ради которой назло всем её ухажерам, любой из которых был статнее, умнее, раскованнее меня, дал себе слово добиться в жизни небывалого успеха и публично продемонстрировать его перед ней и моими ничего не подозревающими соперниками. После школы жизнь этой девочки, по слухам, сложилась успешно. Ещё в институте она вышла замуж за мидовца и сразу уехала с мужем, получившим назначение в одно из российских посольств. Тогда это круто было, да и сейчас считается признаком благополучия. Но женщина, которую я видел перед собой,  разительно отличалась от надменной красавицы Ани Завидной.
     Речь в дороге, разумеется, шла о ней. Семейная жизнь Анны  поначалу действительно сложилась счастливо. За границей у них родилась дочь. В школу пошла уже в Москве. Когда через несколько лет мужа послали в очередную командировку, выехали без дочери, так как та оканчивала 11 класс. Оставили на попечение бабушки. Была, как и мать, красавицей, прекрасно училась, увлекалась бальными танцами… Всё оборвалось в одночасье... Её обнаружили в подъезде своего же дома. Когда убийцу, совершенно незнакомого парня, спросили о мотиве преступления, тот спокойно ответил: «Слишком красивая была». Вот так: встретил её на улице вечером, проследил, в подъезд вошёл… Вероятно, нездоровый человек.
   - Только сейчас в себя стала приходить, - сказала Варвара,  - Я её ни на день не оставляла. Говорила мне: теперь все равно – жить или умирать. Нет, нет, жить нужно, иначе – грех. Как бы ни было трудно. Вот, теперь нашла занятие – помогать детям-сиротам. Тем держится. Вот – ездим с ней по монастырям.         
      Герман замолчал ненадолго и продолжил:
   - Я тогда тронут был её рассказом, но все-таки своё несчастье мне было ближе, чтобы чужое воспринимать, но потом…
   Он опять замолчал. Видно, справиться с волнением ему было сейчас нелегко.
   - Потом, гораздо позднее, опять вспомнил… и уже никогда не забывал… А встретиться с Анной мне ещё пришлось, но при других обстоятельствах… 
   Он встал и вышел. Слышно было, как хлопнула дверь холодильника.  Вернулся с пластиковой бутылкой, в которых обычно продают воду, только на этикетке значилось: "Винный напиток «Портвейн 777». Я хоть и позволил себе налить, но  пробовать не стал. Хозяина это ничуть не смутило. Налил  себе уже не в стопку, а в стакан, который принес вместе с бутылкой, и выпил половину  содержимого.
   - Купание не прошло для меня без последствий, - продолжил он.
  Взгляд его был трезв и печален.
   – Ночью температура подскочила до 39. На следующий день, разумеется,  на работу не вышел, что в моём положении было очень кстати. Проблема состояла лишь в том, что мы с партнером решили обнулить один из наших счетов, а держать наличку в кассе было неудобно.  Договорились, что мою долю он пришлёт мне домой нарочным. Самому, по известным обстоятельствам, приехать ему было неудобно.
      Пролежав в постели без сна до половины дня, я, кое-как умывшись,  пошел на кухню, где у меня хранилась баночка гречишного мёда,  съел ложку и выпил водки. Ничего это, конечно, не помогло. Ни в каких смыслах. В это время послышалось, как кто-то вошёл в тамбур, вставил ключ в замок входной двери… Всё напряглось во мне от болезненной радости, напрасной надежды и отчаянья…
     - Заболел? – спросила она, не уточняя, от кого узнала о моей болезни.
   По-деловому, быстро, чтобы сгладить неловкость ситуации,  прошла на кухню. Привычным движением открыла кран с водой, вымыла тарелку, оставленную мною со вчерашнего дня, убрала её в  сушку, вытерла влажной салфеткой стол, смахнув в ведро крошки, и поставила ведро под мойку. Раздвинула шторы. Открыла холодильник, достала из морозилки мясо, лежавшее там уже не одну неделю, положила под горячую воду и стала молча готовить обед. 
   Это была моя жена, родной человек, и в то же время это была какая-то другая, неизвестная мне, удивительно привлекательная женщина, сделавшая меня несчастным. Украдкой наблюдая за нею, я видел ее открытую шею ( мне казалось, сейчас она  оголяет ее больше, чем это делала ранее, и больше, чем другие женщины в ее возрасте ), лицо, накрашенные губы, грудь, выступающую так откровенно, кофточку, которая лишь подчеркивала  привлекательность фигуры. Я смотрел на ее руки, которыми она часто ласкала меня, такие домашние, почти  материнские,  и  было невыносимо сознавать, что когда-то принадлежавшее тебе уже принадлежит другому – тому, кто владеет её чувствами, мыслями и в любое время вправе завладеть её телом. После родов она заметно пополнела, и иногда это было поводом для  моих незлых шуток, но именно это сейчас казалось особенно привлекательным в ней и ранило меня. Всё тело ее было покрыто веснушками, и в минуты близости я называл её «солнышком», «рыжиком», «лисой»… Не знаю, скажут: это чувство собственника,  – ну что ж, может, и так. Не вижу ничего плохого в том, что два близких человека считают себя собственностью друг друга и заявляют свои права, так как человек этот –  часть тебя.   В какой-то момент у меня  возникло желание физически овладеть ею. Нет, это не было продиктовано страстью - скорее безысходностью, отчаяньем: мне хотелось обмануть себя и ещё раз получить доказательство того, что мы не чужие люди. Вероятно, она пошла бы на это из чувства жалости ко мне, и это выглядело бы как подачка. Я сдержал себя.
   - Ты давай не забывай пей лекарства, а то ведь я тебя знаю: чуть лучше станет – перестанешь пить, - говорила она, по привычке наводя порядок в комнате. - Выздоравливай.
    А я слышал только слова: «я тебя знаю». Да, знаешь, потому что мы родные люди, ты – часть меня, и я  не могу представить свою жизнь без тебя, не могу и страшусь одного лишь предположения. Жена готовила обед, и  то, что раньше было обычным делом, теперь казалось мне важным и значимым, потому что выглядело как прощание. Мне хотелось, чтобы она поскорее ушла и не мучила меня. И мне хотелось, чтобы прощание наше произошло как можно позже.   
   Уходя, она бросила на меня быстрый взгляд и поспешно отвлеклась на содержимое сумочки: я был, наверное, так жалок.
   Герман допил оставшееся в стакане, взял пачку, не спеша закурил, сильно затягиваясь,  и продолжил: 
   - Теперь представьте, что деньги мне в тот день все-таки принесли. И угадайте -  кто?
   - Варвара! – чуть не вскрикнул я, всей душой надеясь на это, так как уже испытывал симпатию к девушке и сочувствовал рассказчику.
   - Она, – подтвердил Герман, вдруг помрачнев.
    В глазах его появилась тоска, поразившая меня ранее.  Хмель, если и был до этого,  выветрился.
   - Позвонила главбух  и  сказала, что пришлёт Варю Орлову, так как та живёт-де на одной ветке со мной.
   Когда я открыл ей дверь, она, как мне показалось,  демонстративно имела вид человека, явившегося лишь за тем, чтобы исполнить свой долг и тут же уехать. Поэтому я  не дал ей шанса для отступления.
    - Проходите, Варя. Рад вас видеть. Раздевайтесь.
   Я был доволен, что она пришла. Наверное, во мне исподволь рождалось понимание того, что этот ещё вчера незнакомый человек уже что-то значит для меня и даже необходим мне.  Да, с моей стороны думать так было неприлично, но в несчастье нравственно слабые люди нередко становятся эгоистами.
   Не решаясь принять приглашение, Варвара исподволь бросила короткий взгляд на вешалку, на которой висели лишь мужские вещи.
   - Герман Львович, этот вам, - сказала она, положив на столик в прихожей неприлично пухлый конверт.
   - Без чая я вас не отпущу – как хотите, - сказал я и в противоречие с  решительным тоном, которым были сказаны эти слова,  добавил:  - Варенька.
    Это «Варенька» прозвучало не фамильярно, как бывает в общении взрослого мужчины, начальника, с молодой подчиненной, а мягко, просительно, почти униженно. Она колебалась, но я чувствовал, что отказать мне она не сможет, и тешил себя надеждой, что отношения наши уже вышли за формальные рамки. Ведь было полотенце, а теперь вот я - в халате. Разумеется, последняя деталь оправдывалась  моей болезнью, но всё-таки… Не дав ей шанса на раздумье, я взял из шкафа плечики и помог снять пальто. Затем пошёл в спальню и надел под халат рубашку.
   На кухне, увидев на плите суп, она опять почувствовала себя неловко, но я спокойно, без всякого смущения сказал, что недавно приезжала жена. Заваривая чай и выбирая чашки, я кстати вспомнил, что могу заразить гостью, извинившись перед ней за свой эгоизм.
   - Скорее всего вы простудились вчера. Считается, что такая вода ( на слове «такая» она сделала ударение ) не может быть опасной, но все-таки с непривычки бывают и последствия.
   Я понял, что она хотела сказать: да, такая вода не принесет вреда людям верующим, -  мы же, нехристи, как я называю подобных себе суетных людей, смотрим на это как на молодчество или  моржевание, поэтому божьей «страховки» не имеем.   
   Я демонстративно облил чашку и ложку кипятком, показывая, что пекусь о её здоровье, и поставил перед ней на стол.
    - А может, вы кофе хотите? – вдруг спохватился я.
   - Благодарствуйте, я пью чай.
   - Хм… «благодарствуйте»… А то у меня есть. Настоящий.
   - Нет, спасибо. Чай – это очень хорошо. Мне подруга мяту каждое лето привозит с дачи,  так нам на всю зиму хватает. Я и на работу приношу девушкам.
  - А мне...  А я можно вам привезу мяту с дачи?
   Она потупилась, потом улыбнулась и кивнула головой, согласившись.
  - У меня ведь не только мята растёт, но и мелисса, лимонник, - ободренный её согласием, спешно и  возбужденно заговорил я. - Ах да, чай... Он у меня только в пакетиках. Жена пьёт кофе, а сам я, знаете,  не гурман. Подкрасишь кипяток – и ладно.
    - Ничего, главное не что на столе, а…
   Она смутилась, но я понял её. Наступило молчание. Варвара, все ещё с опущенными глазами, короткими маленькими глотками пила из чашки, из приличия лишь надкусив печенье. Я любовался ею:  её волосами, чистым лбом, маленьким аккуратным носиком. «Востроносая», - вспомнилось мне определение у кого-то из классиков. Видя, что она все ещё скована, намеренно бодро сказал:
   - Ну что вы стесняетесь! Вот был бы тут мой сын  - мигом смолотил.
   - Сколько ему лет?
   - Тринадцать.
   - Вы счастливый человек…
   Варя тут же пожалела, что сказала это, но я пришёл на помощь, и тем же бодрым, шутливо-пророческим и  фальшивым тоном предсказал ей и счастливое замужество, и родительские заботы и связанные с этим страхи.
   - Я была замужем, - сказала она, ещё больше потупившись, и, поколебавшись,  как бы с усилием добавила:  -  У меня не будет детей.
   Меня словно обожгло осознание того, что она делится со мной сокровенным. Мне было и приятно, и крайне неловко за свою болтовню. Тут уже пришла её очередь помочь мне:
   - Муж очень хотел детей. С самого начала строил планы… Мы поддерживаем отношения. У него мальчик  и скоро будет ещё один ребёнок. Я их всех люблю.
   Последние слова Варвара сказала с такой светлой печалью, что мне стало не по себе и я на время забыл о собственном горе.
   - Нда… -  сказал Герман, остановившись взором на бутылке. -  «Печаль моя светла»… Увлёкся, заимствую у классиков…
     Он вновь открутил крышку у бутылки и наполнил стакан. Жестом предложил мне, хотя видел, что я ещё и глотка не сделал. Но сейчас я кивком дал понять, что не отказываюсь. Не пожалел. Хотя вкус "напитка" лишь отдаленно напоминал тот, «студенческий»,  все равно настроение создалось какое-то, я бы сказал, ностальгическое. В общем, хорошо мне было до этого, а стало ещё лучше. Рассказ Германа держал меня в напряжении, и не было никакого раскаяния, что я задержался здесь. Боязнь прийти в остывший дом уже не беспокоила: эх-ма, живём-то один раз!.. Все мы человеки,  все бывшие студенты.
   Герман продолжил своё повествование:   
   - А вот что, Варя, - предложил я, - когда выздоровею, обещайте  сходить со мною в театр. Не знаю, на концерт или ещё там что, но обещайте. В общем, куда ходят воспитанные, интеллигентные молодые,  и не очень молодые  ( добавил я искусственно бодро),   люди, когда приглашают девушек на свидание.
   Она просмотрела на меня серьёзно и пытливо. Сразу не ответила. Сочувствия не было в её взгляде. Было видно, что она мучилась ответом. Потом,  как бы решившись, сказала:
   - Герман Львович, извините…  ведь я всё знаю.
      И, помолчав,  добавила:
   - На работе об этом говорят. Мне неприятно слушать, но... 
         У меня  больно кольнуло в сердце. Всё фанфаронство  исчезло так же быстро, как и возникло. Я будто вернулся в неуютную, серенькую комнату, с низким потолком и маленьким, тёмным оконцем.   Варвара встала, чуть слышно поблагодарила меня за угощение и пошла в прихожую. Она  была в  сильном волнении.
   Я помог ей надеть пальто,  холодно и отрешенно извинился за причиненное неудобство, связанное с потраченным временем, сожалея, что  так непозволительно раскис. Даже в таком состоянии нам свойственно ложное понимание мужского достоинства. При прощании, когда я почти неохотно,  с большим усилием заставил себя посмотреть ей в глаза, то увидел, что они излучали… простите мне поэтизм в такой обстановке ( Герман кивнул на наш стол )… глаза её излучали необыкновенное тепло и понимание. А слова прозвучали молитвой в светлый праздник:   
   -  Ваше приглашение… мне лестно и…  я принимаю его.
   Более ни слова… Солнце, заглянувшее в окно, осветило комнату. И потолок уже не был низок, как казался, а зеркало на стене отражало лицо человека, в  глазах которого была надежда. И боль в сердце на время отступила.   
  После этого у меня будто и температура пошла на убыль. Правда, продолжалось это ощущение не более часа, так как приболел я серьёзно тогда. Вот вам и святые источники. Прежде чем лезть в ледяную воду… Впрочем, не суть. Так вот, через три дня, когда меня отпустило, заказал я билеты в n-ский театр, на «Трёх сестёр». Помню, Чехова мечтала поставить наш художественный руководитель. Но это никак не вписывалось в студенческий формат. По традиции спектакли должны были иметь связь с нашей жизнью, вызывать смех, а тут – драма. «Трёх сестёр» мы все-таки поставили. В студенческой общаге живут три девушки, которых называют сестрами, и  мечтают прописаться в Москве. На этом строилась вся интрига.  Был успех.  Но настоящего Чехова мы так и не поставили...
   - Настоящий Чехов не на сцене - в жизни встречается, - мрачно добавил он.
        - Давно я не был в театре. Со студенчества. Специально на метро поехал, чтобы воскресить в памяти то время. В выходной день это может доставить удовольствие. Людей живых увидел. В театре также был приятно удивлён. Оказалось, театральная публика ничуть не изменилась: девушки со светлыми лицами и воспитанные; одетые по-бальному  женщины, старушки с идеально причесанными волосами, почти аристократки. Мужчины выглядели проще, но были  две-три фигуры богемного вида.  Спутницы их привлекали своей экстравагантностью. 
   Варвара была одета скромно, но как-то «чисто». Только туфли переодела, и зимой это очевиднее подчёркивало изящность её фигуры.  Мне стало немного стыдно, что я обратил внимание на её внешность, привлекательную для меня как мужчины. Впрочем, более всего занимало лицо. Нечто восторженное было в нем. Чувствовалось, что внутреннее состояние этой девушки определялось атмосферой театра: она была взволнована предстоящим спектаклем, видом публики, настроенной на праздник.  Для меня она  была человеком из другого мира. Я понял это ещё в Сольбинской Пустыни и здесь также находил доказательства. 
   За ходом пьесы  следил с рассеянностью: меня больше интересовала Варавара, глаза которой были прикованы к сцене, и она не замечала мой часто прямой взгляд. Лишь раз повернула голову и улыбнулась, веря, что я чувствую то же. В какую-то минуту положила свою руку на мою, лежавшую на подлокотнике. Сделала это, очевидно, машинально, не осознавая, и я сидел, боясь шевельнуться.  Почувствовал, как рука её напряглась, когда одна из сестёр  декламировала в забытье : "У лукоморья дуб зелёный..."  Раздался далёкий звук выстрела - и та же светлая печаль, которая так привлекала  меня в ней, была в её блестящих глазах.
   От метро шли пешком. Впечатлениями не делились: я не хотел говорить обыденности, Варвара думала о чём-то. Может быть,  о нас. Пошёл небольшой снег, заметно потеплело, но слякоти не было. Знаете, как хорошо вот так идти и молчать, зная, что тот, кто рядом с тобой, думает о тебе, а ты думаешь о нём, и мысли эти – приятные, печальные и светлые.
   У дома остановились. Постояли немного. И тут она  произнесла слова,  ранившие меня:
    - Вы подарили мне необыкновенный вечер,  и…  И я не знаю теперь, как мне жить дальше.
   Я молчал, потому что вдруг почувствовал большую ответственность за этого человека. Совесть говорила мне: имеешь ли ты право вторгаться в чужую жизнь, спасая себя, не подло ли это? Но голос совести был слабее эгоизма: я наклонился и, взяв её за руку, поцеловал в щёку. Она не ответила, но и не противилась. Тогда я наклонился ещё раз и стал целовать в висок, глаза, опять  в щёку,  не в губы. И после этого, спеша,  в радости и смятении ушёл. А она так и осталась стоять у подъезда. Через какое-то время я оглянулся: она все стояла, закрыв лицо руками. Я ускорил шаг.

      После этого вечера жизнь моя пошла по-иному. Это все почувствовали. Жена, как мне показалось, теперь с особым вниманием осматривала квартиру. Особенно кухню и спальню.  Разумеется, ничего, кроме небрежности, которая характерна для мужчины, оставшегося без должного надзора, заметить не могла. В ее любопытстве была даже некоторая ревность. Товарищ заметно повеселел, хотя чувство неловкости было ещё прежним с обеих сторон. На работу я ходил уже не таким подавленным, и мне не нужно было скрывать своё горе, потому что оно как бы стушевалось, а насущным было понимание, что за две стены от тебя сидит человек, от которого идёт направленный на тебя поток тепла и светлой печали.  С утра я сидел у себя в кабинете, работал, но напряжение не покидало меня, пока я не убеждался, что Она уже здесь. Это могла быть «случайная» встреча в коридоре, произнесение кем-либо  её имени, мелькнувшая в проёме двери знакомая фигура. Иногда я  сам звонил главбуху и, разговаривая, прислушивался к звукам в надежде услышать её голос или её имя. Теперь я уже не сидел допоздна, как раньше, а ждал, когда она выйдет, и провожал её. И мы уже целовались при расставании «по-настоящему», хотя больше всего мне нравилось целовать её глаза, лоб, скулы, виски и лишь потом губы и шею.   Это было удивительное, странное время, когда я чувствовал, что летаю и боюсь опуститься и встать на землю. Я был в каком-то болезненно-счастливом состоянии: горе и счастье сошлись в моём сердце. Совесть иногда испытывала меня: а как ты поступишь,  если жена предложит тебе начать все заново? Нет, уходил я от ответа, потому что боялся за себя.  Состояние моё было столь возвышенным, что я даже не делал попыток сблизиться с Варварой физически. Проблема была, правда, ещё и в том, что дома у неё я бывал, а ко мне она ни за что бы не пошла. Наконец я предложил  поехать за город, и когда сказал, что и Матвея можно взять с собой, то увидел, какое удовольствие отразилось на её лицо. Так, потихоньку мы становились семьёй.
   Взяли два номера и время провели чудесно. Были беспечны, веселы, гуляли в лесу допоздна. Знаете, как хорошо гулять зимой, когда ты тепло одет и  всё думаешь о своём, а лучше, когда гуляешь с близким человеком и тоже всё думаешь, думаешь… И столько надумаешь всего, что, когда приходишь домой, не можешь уснуть сразу. В первый день брат быстро устал от новых впечатлений, а мы долго ещё гуляли, и, когда хлопьями пошёл снег, каждому стало и "светло" и "печально" оттого, что возвращаться все-таки надо и придется проститься с этой красотой, и очень хотелось надеяться, что ещё будут в нашей жизни такие ночи, снег хлопьями, фонари… Она проверила брата, поправила его постель и пришла ко мне в номер. И это было прекраснее и прогулки, и снега, и фонарей…  Она всё беспокоилась за Матвея, и я, видя это, отпустил ее и ещё долго не спал – лежал и смотрел в окно, за которым шёл снег… Мне было так хорошо, так покойно и одновременно так печально. Ничего нет ближе душе человека, естественнее,  чем эта печаль…   
    Герман очередной раз отпил из стакана. Я заметил, что он не слишком налегал на свой «винный напиток», очевидно желая договорить до конца то, что обещал.
   -  Вот,  - продолжил он, как бы подводя промежуточный итог, - в такой ситуации естественно возник вопрос  совместного быта, хотя бы в выходные дни. Сначала я думал о съёмном жилье, но оно бы постоянно напоминало, что связь наша эфемерна, и потому я стал рассматривать вопрос о приобретении квартиры. Необходимой суммы у меня на тот момент не было:  деньги крутились в деле, а вся наличность уходила на содержание семьи.  Да и московские цены на жильё не радовали, поэтому был рассмотрен вариант ближнего Подмосковья. Состоялся разговор с компаньоном – первый серьезный на эту тему после всего случившегося. Вопрос был непростой, тут всё сошлось, хотя не произносилось вслух: и то, что первоначальный капитал был предоставлен мной, и то, что мы были всё ещё друзья, и чувство его вины передо мной…  Трудный был разговор, психологически  трудный.   Но в итоге вариант с Подмосковьем был отвергнут: сам товарищ предложил взять квартиру в Москве. Для этого было решено ( опять же - по его предложению ) закрыть одну из наших программ, изъять оттуда средства, а мне отказаться ( уже по моему настоянию ) от части дивидендов до полной выплаты долга. Так что, видите, друг вернул мне то, что должен был вернуть, чтобы избавить себя хотя бы от комплекса должника.
   В общем, я был счастлив, насколько может быть счастлив человек, не имеющий возможности ежедневно видеть сына. Ездил к нему в Жуковский, а он иногда приезжал в Москву: здесь у него друзья остались ведь. И сюда, на дачу, с Варварой ездили. Я эту дачу, когда ещё в средствах был стеснён, купил, а потом забросил, потому что уже не до того было. Ну, она, Варвара,  всё здесь вычистила, цветы насадила.
   Герман остановился. Очевидно, вспомнил что-то.
   - Всё о пионе беспокоилась, что у калитки растёт: с большим трудом приживался.  Очень радовалась, когда зацвел. О том, что дорога сюда долгая, говорила: зато здесь экология хорошая, и совсем не в этом главное. Я  понимал, что она хотела сказать: дескать, все мы живём "здесь" временно, потому стоит ли печалиться о несерьёзном? Не заводила она со мной разговоры на эти темы, но ничто больше, чем её молчание, не заставляло меня задумываться. Я, конечно, остался прежним, так сказать, нехристем, но благодаря ей уже  смотрю на некоторые вещи иначе.
   Герман задумался.
   - Знаете, мне кажется, люди, посещающие храмы, но недостаточно верующие, общаются там больше не с Богом, а с ушедшими: им может казаться, что души близких в это время витают над ними. Произносишь «Отче наш…», а имеешь в виду: «Спасибо тебе, Господи, что дал возможность встретиться с дорогим мне человеком. Я чувствую, что не одинок, что имею возможность ещё и ещё раз попросить прощения у тех, перед кем виноват, и я верю, что они слышат, видят меня, чувствуют мою печаль… Простите меня, родные,  любимые… и знайте, что жить без вас…"
    Последние слова Герман проговорил с трудом. Зубы его были стиснуты, на скулах обозначились желваки, лицо покрылось морщинами, так что даже мешки под глазами было не различить. Сузившиеся глаза блестели. Я терпеливо ждал, когда он успокоится. Не притронувшись к вину, Герман  продолжил:
   - Время, проведенное здесь, в отпуске, было самым счастливым для нас. С самого утра она занималась цветами, вечером гуляли в поле или по деревне, ходили на родник, к самодельной часовенке. Там тряпочки  висят, платочки, которые люди вешают после «омовения». Так, говорят, можно избавиться от болезни. Я познакомил её с бабой Юлей, у которой наши дачники брали козье молоко для детей. Сын её, инвалид,  умер лет десять назад, а до этого она  была для него единственной опорой. Хотя часто сама лежала с высоким давлением, всё хозяйство лежало на ней: держала козу, "садила", как они говорят, картошку, ухаживала за садом. В платочке, маленькая,  шустренькая, всегда с глубоким, искренним сочувствием к каждому. Она помнила, как звали всех, кто брал у неё молоко,  их детей, родителей, родителей родителей, всегда спрашивала, радуясь успехам, печалясь неудачам. Я привёз ей как-то гостинец -  шоколадку. Так вот баба Юля отказалась с каким-то даже испугом:
   - Ой, Герман, что вы, как же я чужое возьму! Нехорошо это,  как же. Ведь сама я себя обслуживаю, спасибо, милый.
   Наверное, с таких женщин пишут своих Матрён наши  писатели. Имей я талант, достаточно было бы рассказать только о ней, чтобы предъявить в оправдание своей жизни.
   Когда мы прощались с бабой Юлей, Варвара задержалась ненадолго. Я не стал спрашивать о причине: думал, сама скажет.
   - Какая необыкновенная женщина, - поделилась она со мной, когда мы шли обратно. -  Такая судьба у неё, и столько в ней терпения. Я теперь, наверное, о ней всё время думать буду.
   - Я о всех думаю, - добавила виновато. -  И жалею.
    - А меня? Меня жалеешь?
   - Отчего? Ведь я с тобой, а она одна. И сына похоронила.  Такое трудно вынести, я знаю. Ей поклониться надо.
   В тот день мы, как всегда, гуляли долго. Ночь была превосходная: звёздная, тёплая, безветренная. Запахи, исходившие от цветов, высаженных у домов, мимо которых мы проходили, не оставляли нас ещё долго, пока мы не заснули, счастливые счастьем своей близости.
   Утро было столь же восхитительным. Солнце не парило, как днём, а здешний утренний воздух способен взбодрить даже немощного. Как хорошо жить, если ты принимаешь этот мир в его многообразии: и снег, и непогоду, и  солнце, и этот куст пиона, и эту женщину,  этих только что народившихся крохотных лягушат, неожиданно часто попадающихся тебе в августе!   
   - Хотя, - Герман первый раз засмеялся каким-то неестественным, "деревянным" смехом, - умиление моё комарами и слепнями – это, конечно же, литература. Тут христианского смирения недостает.
     Веселость его прошла так же быстро, как и возникла.
    - Вижу: в калитку входит Варвара. Оказывается, она уже давно встала. Пришла -  такая торжественная, счастливая. Говоря высоким слогом -  свежая, как утро, и  ясная, как солнце.  Представляете: не сказав мне ничего, отстояла воскресную службу в нашей церкви. Вместе с бабой Юлей. Ну ладно: и ей хорошо, и мне не помеха. И даже приятно: хоть я и старше, опытнее её, но было в ней то, что мне природа недодала и что  ставило её в моих глазах выше меня. Так мне казалось.  Время провели мы великолепно, и на следующий день собрались домой. Дождя не было три дня - она перед отъездом цветы полила... Свой пион...
   С этого момента Герман как-то сник и  стал говорить заметно медленнее.  Выпил оставшиеся полстакана и сразу же вылил туда остаток. Вид пачки, в которой оставалась одна сигарета, вызвал его явное раздражение.
   - Выехали мы, когда дорога ещё свободна была. Можно сказать, летели.
   Он остановился. Закурил, глубоко затянулся и как-то отрешенно произнёс:
   - И прилетели.
   Сделал ещё одну затяжку, выпустил густую струю дыма, уже не беспокоясь обо мне. Я настороженно ждал: что-то недоброе и тревожное почудилось мне в его молчании. Он заговорил быстро и  сбивчиво:
   - Когда-то здесь были неважные дороги, и аварий почти не было: по ямам не разгонишься… Ехал  за 140… Суть не в этом. Отвлёкся -  а на что? Преступно отвлёкся. Ощущение дороги потерял. Ушёл, кажется, вправо… И вдруг вижу: иду прямо на припаркованный длинномер! Если бы на обочине, а то ведь почти на полосе стоял. Без аварийных знаков и сигналов. Впрочем, всё равно бы не успел… Только крик услышал: «Ва-а-ря!!!..» Не мой голос, чужой…
   Что она погибла сразу, узнал,  когда в себя пришёл...
   Герман  оскалил стиснутые зубы, часто задышал. 
   - И тогда я молиться стал. Не знаю, как это назвать, но, пока лежал, все смотрел на небо  в окне и, не переставая, шептал: «Прости, прости, дорогая, нет меня больше  без тебя...  Нет мне прощения. Всю жизнь свою буду любить тебя, всю жизнь мучиться и помнить…».  Небо было голубое, по нему плыли облака: большие – дымчато-голубые в середине, по краям -  освещённые солнцем, золотисто-белые, а я всё шептал свою молитву: «Дорогая, нет мне прощения, и нет жизни без тебя… Ни жизни, ни смерти…»   
   Он задумался и, будто собрав покидающие его силы, заговорил так же быстро и раздраженно: 
-   Я ничего не понимаю в жизни: для чего я родился, почему человек теряет близких людей, почему  страдает? И если он в итоге превращается в пыль, зачем всё это?..  Варвара объяснила бы… Она умела объяснять...
   - Вот, - подытожил он, очевидно устав от эмоционального напряжения, –  а теперь, как видите, существую и здравствую, и ничего со мной не случилось трагического. Бог даст, здесь и умру…  Тут хорошо… соловьи поют…  куст у калитки растёт …
   - А как жена? – спросил я, видя, что Герман быстро слабеет, и спеша удовлетворить своё любопытство.
   - Жена?.. – как бы очнулся он. – Жена – ничего: посещает…  продукты вот. Долю в уставном капитале  я ей передал: мне теперь  ни к чему. Акции -  тоже. Так… мелочь… сыну на образование.
       - А что семья Варвары? – не унимался я.
       - Семья Вари? Се-емья-а… - задумался Герман и, с усилием отгоняя одурь, тряхнул головой: - Этот грех со мной навсегда… Не замолить… Вторгся непрошено, сделал несчастными… Деньги - те, на которые мы квартиру хотели приобрести, попросил перечислить на счёт её матери... Жена с  компаньоном не возражали. Поняли… правильно.  На высоте оказались.  В-о-от…
   Он будто вспоминал что-то:
   - А приезжал ко мне один человек… Хороший человек…  Мечтал когда-то в сиянии лучей пред ним явиться, а пришлось… сами видите… в неприглядном, далёком от божественного сияния виде... И хочет этот человек… то есть даже уверен, что «спасёт» меня...
   Герман вдруг рассердился:
  - Но я не хочу! Не желаю!.. Совесть ещё не потерял!
  Истратив на эту вспышку последние  силы, почти шепотом сказал ( мне ли, себе?):
  -  Про «спасение» я сам догадался: она ведь слова не сказала. По глазам догадался… Знаю я эти глаза: печальные, но не погасшие… живые... Такая вера в них была!..  Долго мне снились… И сейчас… иногда.
    Он попытался встать, но его качнуло, и я вызвался помочь ему.
  - Н… не надо… лишнее. Сигареты – где?
     Он уже с трудом поддерживал разговор. Сломался, как говорят.
  Я пошёл на автозаправку, а когда вернулся, меня уже никто не встретил.  Герман, не раздевшись, спал на кровати. Рядом на ковре лежал пёс. Он шевельнулся, не поднимая головы, вяло стукнул хвостом об пол, глубоко вздохнул и шумно, с пузырями, выдохнул через  сизую губу, обнаружив белый клык. Я положил сигареты на стол и вышел.   
   Подморозило. Небо было ясное, звездное, снег покрылся тонкой сахарной корочкой, и края тропинки, по которой я возвращался домой, надламывались, если нога не попадала в след. Печь уже остыла, но было тепло. Спать не хотелось, я вышел на улицу и ещё часа два ходил,  думая о том, что рассказал мне Герман.
       К утру температура в доме упала, но подтапливать не имело смысла, так как надо было собираться.  Проезжая мимо Свято-Успенского храма,  я вспомнил, что должен занести туда кое-какие носильные вещи, отобранные женой в результате  ежегодной ревизии платяного шкафа.  Было воскресенье, утро. На небольшой стоянке у дома настоятеля мест уже не было,  и я припарковался на обочине противоположной стороны. На паперти сидела цыганка с ребёнком, а чуть поодаль стоял молодой человек в пуховике, лоснящемся на рукавах и боках,   обвисших на коленях брюках и старых кроссовках. Лицо его, впрочем,  было довольно чистое, почти свежее, но выдавали глаза -  воспалённые, слезящиеся. Волосы белокурые, нечесаные и, разумеется, немытые, как и руки с грязными ободками ногтей. Я  замешкался, соображая, что мне делать дальше. Парень понял это по-своему и сделал шаг в мою сторону, но, убедившись, что ошибся, без сожаления вернулся на прежнее место. Очевидно, он ждал кого-то, потому что с нетерпением посматривал на выход из церкви. Поднявшись по ступенькам, через открытые настежь двери я вошёл во вместительное  помещение с высоким сводчатым потолком -  приступ. Здесь можно было увидеть расписание богослужений, объявления о паломнических поездках, познакомиться с рисунками детей воскресной школы. Подняв голову, на одной из стен  прочёл цитату из Евангелия: "В мире будете иметь скорбь,  но мужайтесь: Я победил мир", а над входом  уже в саму церковь другую - написанную полукругом: "Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас".  Было тихо, за дверью слышался голос священника. Я вошёл.
  В мои редкие посещения храмов во время богослужений меня всегда поражают торжественность момента и лица прихожан - такие же чистые и торжественные, светлые и умиротворенные в предчувствии праздника. И откровением для меня каждый раз становилось понимание, что наряду с той жизнью, которую ведём мы, есть и другая, отличающаяся простотой, но чрезвычайно насыщенная пусть даже только во время подобных действ.
   Между тем, взгляд мой привлёк мужчина, стоявший позади всех спиной ко мне. Он не крестился, а, опустив голову, кажется, думал о своем. Фигура его показалась мне знакомой. Ну да: коротко стриженные, нечесаные волосы, кое-где слежавшиеся,  худые плечи, несмотря на зимнюю курточку, ясно обозначались. Из-под рукавов куртки были видны истёртые манжеты старого свитера... «Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас...»
   Я справился у служки, который подсказал мне, где можно оставить  принесенные вещи,  вышел из храма, сел в машину, но из любопытства не отъезжал, дожидаясь, когда появится Герман. Он вышел  – не перекрестившись и не поклонившись при выходе. Парень, встретившийся мне ранее, тут же подошел к нему. Они о чем-то оживлённо и скоро переговорили и пошли прочь с видом людей, уверенных в своих дальнейших действиях.






   РЕПЕТИТОР

   Сергей Алексеевич, молодой специалист, филолог, подрабатывающий частными уроками, пришел домой расстроенный.  Дело в том, что его первый ученик, стриженный под ирокез,  начинающий уже бриться мальчик Тёма,  оказался хоть и смышлёным, но крайне невнимательным молодым человеком. В течение всего занятия  Сергея Алексеевича не покидало чувство, что его подопечный одержим некоей идеей, которая не давала ему сосредоточиться на случаях обособления распространенного определения, имеющего добавочное обстоятельственное значение. Знакомство Тёма начал со странного вопроса: «А правда ли, что на Олимпиаду истрачено 1,526  триллиона рублей?»   Весь урок он ёрзал на стуле, ручка в его руках имела свойство распадаться на части или скатываться со стола, и тогда с шумом отодвигались кресла и мальчик лез под стол. Компьютер, находившийся здесь же, на кушетке, время от времени издавал таинственные звуки, и Тёма, предварительно извинившись, совершал скорые манипуляции на клавиатуре. «Не могу подвести серьёзных людей»,  - пояснил он. «Серьёзными людьми», которых Сергей Алексеевич назвал про себя бездельниками,  были игроки даже и приличного  возраста, как, например, «Nuker» из Германии, которому  было за сорок. Игра шла не одни сутки, и прервать её было бы кощунством. Всё это отвлекало юношу и заставляло нервничать преподавателя, но где-то к середине занятия Тёма перестал ёрзать и восторженно посмотрел на Сергея Алексеевича. Разбирали  предложение «Привлечённые светом, бабочки прилетели и кружились около фонаря».  «Проняло наконец-то!   -  подумал репетитор, оценив свои заслуги перед педагогикой: - .  Зачёт!»   -  «По сто тысяч на каждого!» - с энтузиазмом воскликнул  Тёма. «Тот есть?» - Сергей Алексеевич не сразу и понял. «На каждого гражданина России! По сто тысяч!» - повторил мальчик. «А, это он, кажется,  об Олимпиаде. Но, позвольте, какие,  к чёрту, сто тысяч? Быть такого не может!».
   - Мне кажется, вы ошибаетесь,  - не согласился он, невольно втягиваясь в обсуждение. – Сколько, вы говорите, всего израсходовано? …  Та-а-к… ( он написал цифру на полях тетради ) У вас калькулятор есть?..  Впрочем, в столбик надежнее… Хм… Мы не так нули сокращаем, что ли?…  сумма действительно значительная получается. Наверное, тут средства и частных инвесторов имеются в виду. Ну-ка ещё раз… Для простоты округлим: скажем, нас сто миллионов. И, скажем, триллион… Триллион – это сколько же нулей?
   - Двенадцать,  - послышался голос Инны Михайловны, мамы Тёмы, которая вошла в комнату по своей надобности.
    Сергей Алексеевич смутился и промямлил что-то вроде: вот, отвлекает сынок от темы. Снисходительного тона, впрочем, не получилось. Наоборот, вышло нечто заискивающее.

   - Понимаешь, - делился он с женой в тот вечер, - нехорошо как-то получилось. Наверняка мужу вечером скажет: мы ему деньги платим за то, чтобы он правописанию сына учил, а он нули вычитает.
   - В самый неподходящий момент вошла, чтоб ей,  - подытожил он сокрушенно,
  - Не занимайся самоедством, - возразила жена. – Всё будет нормально. Ты только одевайся прилично: не забывай, что встречают по одёжке.   
   - Понятное дело, - согласился Сергей Алексеевич,  – Они преподу, который до меня ходил, по этой причине, кажется,  отказали. Какой-то заслуженный учитель, старичок, Борис Матвеич.  Юноше, видите ли, не понравилось, что от него постоянно «то щами, то чесноком» пахло. Мать проговорилась. Ты в суп сегодня чеснок клала?
   - Это от щей из квашеной капусты пахнет, а я тебе из свежей готовлю.
   Сергей Алексеевич для пущей убедительности всё-таки открыл холодильник, достал оттуда кастрюлю, снял крышку и стал нюхать.
   - Ты бы лучше оправу для очков себе новую купил, - посоветовала жена, а то носишь – у Бориса Матвеевича, наверное, и то приличнее. У меня же был бонус в салон – так не пошел, упёрся.
   - Знаю я ваши бонусы: одной рукой оправу дают бесплатно, второй  - к тебе в карман залезают. Я не миллионер, чтобы проходимцев содержать.
   Сергей Алексеевич лукавил: он, как и всякий молодой человек, совсем не был против эстетики, но всё было подчинено заветной цели – покупке нового, уже собственного, а не родительского  авто.
   - У меня в носу ничего там не произрастает?  -  спросил он. – Представляешь, этот чудак Тёма говорит, что ему очень хотелось выдернуть у Бориса Матвеича  торчавший волосок. Когда такое в голову лезет – не до корней с чередующимися гласными. Помнишь художника на Левитановских чтениях в  Елисейкове?
   Волосы, торчавшие вениками из носа творца, стали причиной того, что Сергей Алексеевич не решился купить у него картину. Впрочем, и денег было жалко, ведь тот шутки шутить не любил – заломил нечто совместимое лишь с астрономией за свой творческий продукт. Вероятно, решил одним махом покончить с материальными проблемами, выбрав в качестве жертвы молодоженов.
   - Тебе ещё рано, - успокоила супруга, -  это только у стариков бывает.

   Второе занятие не задалось сразу. Ещё в прихожей Сергей Алексеевич спросил Тёму, встретившего его с колодой карт в руках, об успехах в школе, и Инна Михайловна, находившаяся тут же, поведала, что в последней, итоговой по теме  работе тот наделал «кучу ошибок». Неприятность состояла в том, что работа была на материал, который они брали с Тёмой в прошлый раз. Пахнувший кислыми щами Борис Матвеевич тут был ни при чём. «Незачет», - мысленно констатировал Сергей Алексеевич,  обругав подопечного самыми  недобрыми словами.
      Неудача в школе никоим образом не отразилась на настроении ученика, который  уже с первых минут порывался показать Сергею Алексеевичу карточный фокус. «Мне трудно писать сегодня, - объяснил он невозможность выполнения письменной части, - у меня кисть руки болит».  Пришлось войти в положение. «Ушибли, поранили?» - для приличия изобразив на своём лице участие, спросил Сергей Алексеевич.  «Я сегодня весь день в карты тренировался, - искренне  надеясь на понимание, пояснил Тёма, - рука онемела. Даже шевелить больно, видите?»  Пришлось выполнять упражнение устно. Причем занемогший ученик время от времени машинально брал со стола колоду, которая в его «онемевших» руках начинала вести себя как живая: карты то выстраивались в гармошку, перетекая из одной руки в другую, то превращались в двухуровневый веер, то вдруг разделялись на несколько колод, которые удивительно ладно складывались в ту или иную фигуру. Наученный опытом, Сергей Алексеевич несколько раз пресекал предложение «показать фокус», но в итоге пассионарность  взяла верх и пришлось согласиться на передышку. Для «разогрева» Тёма, предварительно выпросив у Сергея Алексеевича тысячерублевую купюру, помахал ею у него перед глазами, несколько раз сложил, развернул и… безжалостно порвал на глазах у собственника. Затем скатал кусочки в комок, отдал ему же «на хранение» и после произнесения какого-то заклинания попросил вернуть безвозвратно обесцененную бумажку. Купюра оказалась хоть и помятой, но целой, и  успокоившийся  Сергей Алексеевич  убрал её в портмоне.  Затем был продемонстрирован собственно карточный фокус, но с тем же результатом: в руках у Сергея Алексеевича оказалась совсем не та карта, которую он предполагал увидеть. «Наверняка тут простой ответ имеется», - подумал он и попросил повторить фокус. Отложил в сторону учебник, ручку, тетрадь, будто они мешали ему сосредоточиться, и впился глазами в руки Тёмы. «Делаю раз!.. - Тёма положил карту рубашкой вверх. - Делаю два!..» Рядом легла вторая карта… «Делаю три!» - сказала Инна Михайловна.
   Сергея Алексеевича больше к Тёме не пригласили. Впрочем,  после того, что случилось, это не казалось сюрпризом. Конечно, ему было крайне досадно обнаружить в своём портмоне фальшивую тысячерублевую купюру ( в верхнем правом углу, вместо слов «БИЛЕТ БАНКА РОССИИ», было написано «БАНК ЛОХОВ РОССИИ» ), но он вполне понимал справедливость такого решения.




               



                BACK TO THE USSR
                Ольге Волковой

Считается, что прошлое вернуть невозможно.   Я про государство, которое называлось СССР.  Найдется немало тех, кто хотел бы его возвращения, хотя и они понимают, что надеяться на это – лишь душу себе травить. Возможно,  и я бы не отказался, потому что чаще вспоминается хорошее, нежели грустное. Так  человек устроен.  Если, конечно, он себе в душу заглянет без соглядатаев, честно.  В прошлое не вернёшься  –  спору нет…  А я  побывал!  Можете не верить, но так оно и было.
   В конце мая, скинув с себя путы товарно-денежных отношений, я оказался на пороге трехмесячного узаконенного безделья.  Я – частный преподаватель. Я был частным преподом ещё при Брежневе и, наверное,   останусь им до логического финала, к которому мы все дружно бежим, не отягощая себя излишней задумчивостью.
    Дорога в СССР пролегала через Балашиху. Название этого города   прочно ассоциируется у автолюбителей с понятием  «жопа», или  – «полная жопа».  Пятнадцать километров за час – это, можно сказать, вам повезло. Но встреча с прошлым  стоила того.   
      Ещё полтора часа – и, минуя открытые ворота, мы оказываемся на территории садового товарищества, едем, включив дальний свет и максимально снизив скорость, до последнего поворота, затем вдоль леса и останавливаемся у небольшого аккуратного строения, «дальней» дачи. Эта дача – моё первое приобретение. Не доставшаяся от родителей, в наследство от которых мы получили их безграничную любовь и не оставляющую нас до сих пор горечь утраты, а моя, собственная.  За 120 километров от Москвы, потому что всё, что располагалось ближе к столице, стоило неподъемных денег. Земли – всего 4 сотки, но на этих четырёх сотках прошла вся моя молодость. Здесь я надругался над своим позвоночником, перетаскивая железобетонные столбы общественного забора, чтобы выкроить место для парковки авто, здесь выросли мои дети, здесь я был счастливым сыном и счастливым отцом. Вот почему передо мной никогда не стоял вопрос о продаже этого клочка земли, находящегося, как не устаёт повторять моя жена, «в Тмутаракани».  Память не позволила это сделать, даже когда он, брошенный на целых 10 лет, зарос бурьяном в человеческий рост.  Память позвала меня сюда: я заложил новый сад, утеплил веранду, покрыл дом новой крышей и  в соответствии с требованиями времени пристроил санузел. Ну вот, кажется, и краткая история этого места.
   Ночь славная! Выходишь из  машины – и в нос тебе ударяют дурманящие запахи сирени, ландыша, смешивающиеся с запахом прошлогоднего березового листа, не высохшего после дождей и преющего в канаве. Усыпанное звездами небо зонтом раскрылось над твоей головой, и ты,  крохотный человек, невольно забываешь обо всем, что не связано со строгой красотой  мироздания. Но вот досада! -  почти у самого уха, нарушая торжественную тишину,  раздается громкий свист!..  Кого нелёгкая принесла?! В лесу ли засел  вор или кто-то неуместно дурачится, прячась за домом?  Один или целая шайка? И следом – будто проверяя  микрофон,  постучали по нему со всей силы: тук-тук! тук-тук!.. Да ведь это в ресторане, что на трассе, развлекаются к ночи. Сейчас петарды будут запускать.  «Тцю! Тцю-тцю! Тук! Цвить-цвить-цвить!!! Тук!» - теперь уже ясно послышалось с  высокой березы.  Ба! Так это  соловей! Вот уж подлинно – разбойник. И как это у него получается при несерьёзной комплекции -   ловко, разноголосо, разноладно. Поёт, поражая нас, привыкших к городскому шуму, и очередной раз напоминая, что мы главного не замечаем в жизни, потому что нам так понятнее и покойнее. А эта ночь, этот соловей, небо –  непонятны и всей нелепой жизни нашей противоречат; непонятны – но страшно привлекательны. Отстань, разбойник! Отстань, совратитель!
   Вот на какие размышления подвигла меня встреча с ночью. Ценю я эти минуты прозрения. Ценю и – отодвигаю в сторону, от греха подальше.
   Открыл я калитку и, в то время пока жена удовлетворяла своё любопытство, обходя с фонариком участок, вошёл в дом, включил холодильник и стал переносить туда продукты.  Каждый занимался своим делом: жена ухитрилась обнаружить и нарвать многолетнюю зелень, самостийно выросшую на неухоженных грядках: любисток, прошлогоднюю петрушку,  лимонник, случайные перья лука и чеснока – и встала, как она выражается, «у станка». Я парковал машину, подключал воду, проветривал помещения, ставил ловушки на комаров. И все-таки два раза отвлекался, чтобы послушать расходившегося хвастуна, которому, казалось, и слушатели были не нужны: он сам дурел от своих песен. Цви-цви! Щёлк-щёлк! И трещоткой изойдёт – и : тук!-тук!-тук! – и разбойничьим посвистом почти оглушит – а то неожиданно зашипит, зашепчет – и опять: дёрг!-дёрг!  Вот стервец! И как с таким соседом трезвую жизнь вести? А невозможно никак: разве устоишь?
   Ну не могут женщины допустить тебя к напитку, принеся в жертву эстетическую составляющую. Но зато, прождав лишние, как тебе кажется, полчаса, ты видишь уже не просто стол с едой и выпивкой, а произведение искусства: заново вымытая кухонная посуда и столовые приборы блестят, отражая свет лампы, мясистые розовые помидоры, аккуратные огурчики, зелень контрастно смотрятся на белом полотне круглого стола. Колбаса, порезанная тонкими, почти прозрачными ломтиками и уложенная на тарелке веером, буженина,  сыр, фруктовый хлеб  и на самом почетном, председательском месте – бутылочка. А в бутылочке – горькая настойка. Владимирская Старая -  «…напиток винный «Портвейн», коньяк, морс черёмуховый, морс шиповника, настой плодов дуба, коры дуба, мускатного корня родиолы розовой…» и прочая. Художник, бери кисть и рисуй!
     - Что ж, за стол? А пить-то из чего?
     – Ой, главное упустила!
   Конец суете - садимся! Всё  тяжкое – позади,  впереди  – расслабуха!
   Выпили по стопочке –  и пошла огненная жидкость, обжигая изголодавшееся нутро,  бодро и весело, и подёрнулись влагой, заблестели глаза озорными искорками, смягчилась душа, отошли заботы мирские, и веранда стала обжитой и уютной, будто век сидели здесь и сидим на славу себе после долгой дороги - друг на дружку посматриваем и жизни радуемся. И закусываем. И маслице на обжаренный хлеб намазываем, огурчик накладываем, а то и колбаску,  сыр поверх лимонника. Ха-рра-шО!    А не по полстопочки ли ещё - пока усваивается настоечка без промедления и по жилам бежит, как в молодости?   А и действительно -  за здоровье и благополучие! И поцелуй звонкий, перегнувшись через стол, и недоразумения забыты, и претензии, и явились снисходительность и взаимопонимание, и признание в любви стучится у порога. И чего человеку не хватает, если всё есть у него: и душа, и ум, и настоечка? А не хватает человеку песни, которую душа требует.  Что ж,  дело поправимое: включив приёмник, сразу попадаю на волну «Ретро». И будто по заказу –  «шведы».  Нет, никогда не увлекался я «дамской» музыкой, но из жизни не выкинешь ведь:   мелодия эта воскресила в памяти атмосферу прошлой жизни  - жизни в СССР, перекинув мостик от настоящего.  А что - сегодня я и советские песни слушаю с тою же благосклонностью, хотя  и их чурался когда-то. И военных, и даже предвоенных лет, особенно если это ночь  и ты один на трассе, и есть возможность задуматься, вспомнить, улыбнуться. Ведь всё это звучало когда-то,  и вместе с этими мелодиями воскресает в твоей памяти что-то до щемящей грусти родное – всё то, что уже не вернёшь: родители, школа, друзья, страна, наивные и потому особенно дорогие сейчас для тебя представления о жизни, ясность и определенность. И грусть, и радость, без которых немыслима никакая песня,  лишь укрепляют веру в эту определенность:  « Thank you for the music…»   Мы танцевали на веранде -  островке, отвоёванном светом у ночи, в центре срединной России, при торжественном безмолвии, по-хозяйски нарушаемом рыцарем любви – мелкой птахой, обладающей богатырским голосом. Мы танцевали, прижавшись друг к другу, и  я чувствовал, как когда-то,  девичью грудь, маленький округлый живот той девушки,  в клетчатой рубашке-ковбойке, голубых джинсиках с заплаткой на левом колене,  - комсомолочки из СССР с длинными прямыми волосами, расчесанными на прямой пробор. Я помню запах её свежего дыхания, запах её волос, а руки мои помнят ложбинку между продольными мышцами её гибкой спины во время «медленного танца».   
     Мы чувствовали произошедшую в нас перемену: мы были опять молоды, наивны и полны уверенности, что мир создан для нас.  Дальше – больше: по «Ретро» стали крутить, как говорили раньше, «итальянцев». Помню, и это  приходилось нам, «длинноволосым» модникам, терпеть: девчонки требовали -  а что не сделаешь ради того, чтобы добиться их расположения?
   Но чтО это?! ЧтО?!!!..
One, two, three o'clock, four o'clock, rock!

По стопочке – и мы, не сговариваясь,  сорвались со своих мест, будто и не было никогда подагры, остеохондроза, проблем с суставами  и всей этой подлости не ко времени!
    У-у-у-ах!!! 
Five, six, seven o'clock, eight o'clock, rock!

Меняемся местами! Раз-два-три! Стул – в сторону! Лампу не разбей!.. 
   Нет, конечно, это был танец не нашей молодости, но сейчас все реалии прошлого смешались в  единое:   мальчишки с прическами «под битлов»,  длинноволосые хиппи,  стиляги из старых номеров журнала «Крокодил», обнаруженных в один из таких же теплых вечеров на чердаке профессорской дачи. И сейчас мы представлялись себе карикатурными «чуваками»  - в брюках-дудочках, огромных башмаках и немыслимых прическах. И нам было весело!  При финальных аккордах Билла Хелли моя жена ( даром что старушка) рухнула на колени, выбросив руки вверх! И ладошки с растопыренными пальцами факелами зажглись над её головой! Оцепенев, как в детской игре «Замри!», мы смотрели друг на друга,  удивленные и восторженные…  Но, когда по первым  звукам бас-гитары я угадал неугомонного старика Джаггера, началась уже вакханалия: 
I can't get no!..
  Свет от лампы создавал причудливые тени, падающие от наших изгибающихся тел на стены и  пол веранды, вырывался наружу, метался по стволам берез и сосен, мигая окнам соседних домов, а разбойник соловей свистел, трещал, будто разбуженный ночной сторож, и подщёлкивал, и шептал, стучал и барабанил, замолкая, чтобы с новой, неожиданной, волшебной силой поразить слух сонного обывателя…
I can't get no!..             ………………………………………………………………..
  Утром встал рано: мучила жажда. Открыл холодильник, достал оттуда минералку и, торопливо свернув у бутылки крышку, с жадностью припал к горлышку: налить в стакан  не хватило ни сил, ни терпения. Голова в затылочной части оставалась тяжёлой. Полка, на которой обычно хранились лекарства, была пуста, что вызвало слабое раздражение: на более сильные чувства в тот момент я был не способен.  На столе, рядом с чашкой, лежала фиолетово-розовая коробочка пенталгина. В торчащей из неё серебристой пластине с зелеными продолговатыми таблетками недоставало двух.