Азбука жизни Глава 9 Часть 122 Вынужденные экспери

Глава 9.122. Вынужденные эксперименты!

Тихий вечер в студии был наполнен мягким светом настольных ламп и звуками новой композиции, которую Эдик подбирал на рояле. Это было не просто музицирование — это был его способ говорить, когда слова казались слишком грубыми или ненужными.

— Виктория, — задумчиво произнесла Диана, отложив в сторону планшет. — Сколько сегодня я увидела, изучая твои ранние тексты… Там, в семнадцать лет, уже была законченная система мира. Со своей этикой, своей болью, своей безжалостной оптикой.
— Мама, — поддержал её Ден, с непривычной серьёзностью глядя на меня, — а сколько она тогда осознала, если смогла написать такую «Исповедь». Теперь я понимаю восторг твоего первого редактора. Он увидел не просто талант. Он увидел свидетеля.

Эдик, услышав эти слова, лишь чуть изменил гармонию, сделав её прозрачнее и глубже. Как же он хорошо меня знал. Знал с тех самых пор, когда мы были детьми. Он никогда не навязывал своих чувств, которые я так долго — нарочно ли, слепо ли — отказывалась понимать.

Да. Вниманием мужчин я была избалована с пелёнок. Но эта «избалованность» стала не поводом для капризов, а жестоким учебником. Она позволила мне рано, слишком рано, разглядеть низость человеческих отношений. Их примитивную механику: расчёт, позу, желание обладать. Дома, в семье, я видела другую породу людей — истинных профессионалов, чьи амбиции были связаны с делом, идеей, долгом. А за пределами дома… За ними я с детства наблюдала, познавая мир в сравнении. И это сравнение делало меня старше не по дням, а по часам.

Головин Серёжа, как и Соколов, любили меня. Искренне, по-рыцарски оберегали. А я видела в них только друзей. Защитников. Их любовь была для меня частью того безопасного, честного мира, который я принимала как данность, но не как личный вызов.

И вот появляется он. Вересов. Не входит — врывается. И — влюбляется. С первого взгляда, с первого слова. И я, вся избалованная вниманием, вся мудрая не по годам, мгновенно узнаю, что такое настоящая любовь.

Но это была любовь Николеньки. Стремительная, всепоглощающая, не оставляющая выбора.
А я?..
А я — ещё та штучка! — мысленно усмехаюсь я сейчас, глядя в прошлое. Я ухватилась за него. Как за якорь. Чтобы мгновенно решить все проблемы: убежать от сложного выбора между Головиным и Соколовым, от их тихой, требующей ответа преданности. Создать семью. Поставить точку.

Или, как думают мои подружки, я решала проблемы куда большего масштаба? Бессознательно создавала, с помощью капиталов, связей и воли Вересовых, Ромашовых, Беловых, Свиридовых, а потом и Лукина… маленькое, образцовое государство. Оазис здравого смысла, порядочности и дела. Внутри большого государства, которое десятилетиями разворовывается и разъедается изнутри той самой низкой социальной ответственностью, что отравляла воздух вокруг меня ещё в детстве. Я видела её тогда, пугалась её беспредельного цинизма и инстинктивно отстранялась, строя свой мирок.

И теперь самый главный, самый мучительный вопрос, вставший передо мной уже не как перед девочкой, а как перед женщиной, матерью, хозяйкой той самой «модели»: Как эту нечисть сегодня убрать? Ту, что въелась в поры страны, мешая ей дышать, развиваться, процветать. Ту, против которой детского отстранения уже недостаточно. Нужна взрослая, жёсткая, стратегическая сила.

Эдик заканчивает играть. Последний аккорд растворяется в тишине. Он не смотрит на меня. Но он знает, о чём я думаю. Он всегда знал. И в этой его ненавязчивой поддержке — часть ответа на мой же вопрос. Сила — не в одном человеке. Она — в том самом, выстроенном с таким трудом круге. В семье, которая стала государством. В государстве, которое должно стать семьёй.

Вынужденный эксперимент моей юности обернулся проектом всей жизни. И останавливаться нельзя.