Операция Чехарда

                рассказ               
            
            Гуляя в парке в одно из зимних воскресений, я вдруг услыхал, как кто-то окликнул меня по фамилии.  Обернулся.  На парковой скамье, очистив её от снега, сидела молодая и красивая женщина, пристально глядя на меня.
            
            - Поярков!  Гоша? – негромко позвала она, как бы боясь ошибиться. –Здравствуй!
            
            - Зздрассте! – ответил я, пытаясь припомнить, где и когда мы с ней встречались.
            
            - Не узнаёшь меня, Гоша!  Это же я… – улыбнулась дама.
            
            - Ленка! – воскликнул я, узнав знакомые ямочки на её щеках. – Откуда ты?
            
            - Да вот приехала с семьёй погостить! – призналась она.
            
            
            Нас было трое закадычных друзей: Васька Кот, Витька Пряник и я.  В одном дворе жили, в одном классе учились и в одних проказах участвовали.  Было нам тогда ни много, ни мало, а ровно столько, когда мальчишки незаметно превращаются в мужчин.  Ещё не сформировавшиеся телом и разумом, но уже созревшие душой и сердцем для восприятия того нового, неизвестно откуда и неожиданно возникшего нечто.  И по причине слишком обострённого мальчишеского самолюбия это нечто глубоко пряталось и утаивалось даже от самых близких людей и побуждало к самоотверженной защите своего несуразного, но удивительно светлого – лучезарного пробуждения.
            
            Первое, что я тогда решил – это никогда не списывать у Ленки домашнего задания.

            С утра набегавшись, забыв про уроки, после обеда мы все трое врывались в класс и поджидали появления Ленки.  Вот и она.  Не спеша садилась за парту, доставала учебники и тетради и шла к двери проверять у ребят и девочек их руки – была санитаром в классе.  Этого то и надо было нам с Васькой и Витькой.  Они тут же начинали возле Ленки у двери свою чехарду, а я в это время самым бессовестнейшим образом сдувал у неё всё домашнее задание.  Закончив, я подавал условный сигнал.

            - Кхэкм-всё!  Хекм… – кашлял я, и Кот с Пряником срывались ко мне. 
Ещё через несколько минут они возвращали мои тетради, и операция «чехарда» на сим завершалась.  Так предстояло сделать и в этот раз.  Дружки уже дружно утаптывали в классе ногами пол, а я сидел и глазел в окно, уныло ожидая дальнейших событий.  Увидев моё бездействие, Васька Кот подлетел ко мне.

            - Ты чё это… Гошка! – тряхнул он меня за плечо, – звонок скоро, ну!

            - Не нукай! – оборвал его я.

            - Чё-о-о?! – обалдел Котяра.

            - Списывать не буду!  Вот чё! – отрезал я.

            - Как это не будешь? – обескураженно выронил тот. – Пару же схлопочешь!

            - Кто-то схлопочет, а кто-то и нет! – отвернулся я к окну. – Лично я, так вчера ещё всё задание дома сделал! – солгал я ему.

            Негодованию Васьки не было предела: он то махал руками, то, вытаращив глаза, на уши шипел мне, будто удав, угрожая расплатой в журнале, то молча и жалостливо умолял, сложив как исусик на груди свои руки, то снова кидался в яростную атаку жестикуляции и обвинительного шёпота, но я был неумолим.

            - Витька-в! – заорал тогда он.

            - Чё блажишь? – подскочил тут же Пряник.

            - А вот полюбуйся!  Вишь: груздь какой выискался! – указал дружок его на меня.

            - Чего любоваться-то?  Гошка, как Гошка… – не понял Витька.

            - А то, что списывать он отказывается, понял, дурья твоя башка?!

            - Как это отказывается? – опешил Витёк.

            - Вот так!  Сделал своё вчера и – ваших нет!

            - А мы? – насупился упитанный бутуз.

            - Чё мы?! – огрызнулся нахально я.

            - А дружба?! – ещё тише и твёрже спросил мой друг.

            - Плев-вать он на нас хотел! – отрезал Котяра. – Пред-датель! – рубал он. – Пошли! – позвал он своего соседа по дому.

            - Правильно! – обнял Пряник обиженного Кота.

            Так наша дружба дала трещину.

            
            Первые два урока я сидел и вспоминал, с чего всё началось.  С Леной мы постоянно дрались, с самого первого класса.  Если она всегда и с достоинством сносила от остальных мальчишек тычки, то мои она терпеть не хотела ни в какую.  И стоило мне хоть что-то предпринять, как я сразу получал в ответ по загорбку.  Я считал, что она ненавидит меня, и старался платить ей тем же. 

            Но с недавней поры я вдруг стал замечать, что моя по парте соседка превратилась в стройную и красивую девчонку.  И более того: моё за столько лет укоренившееся желание причинять ей боль и обиду неожиданно переросло в неукротимое желание дотрагиваться до неё, ласково так, едва касаясь.  Мне захотелось её защищать, но так, чтобы она на меня всегда смотрела.  А она хоть бы хны, – ноль внимания – да и только.  И я продолжал-таки её всячески притеснять, пытаясь, хотя бы так обратить на себя её внимание. 

            При этом я не переставал мечтать о подвиге, который совершу, спасая Ленку.  Я в голове у себя рисовал картины одна страшнее другой, где в самый критический момент, конечно же, появлялся я и смело побеждал её недругов.  Потом брал её на руки и относил домой.  Отец благодарно тряс мою мужественную руку.  Она улыбалась мне, но я полный уверенности и спокойствия молча покидал их дом.
            
            И точно!  Защищать мне Ленку всё-таки пришлось. 
            
            Случилось это вчера, в воскресение.   День выдался ясный, и народу на новогодней катушке было тьма.  Толкался там и я с дружками.  Взгромоздясь на перила, мы ожидали, когда покатится, стоя на ногах, новая цепочка взрослых, чтобы прицепиться к ней сбоку и, дав подножку, с удовольствием устроить очередную кучу-малу. 
            
            Вертясь, как сорока на пеньке, я случайно заметил, как Петька-Хлыст, рослый наш второгодник из класса, грубо столкнул Ленку с горки вниз.  Я не любил его за вороватую хитрость и тупое нахальство.  План отмщения созрел моментально.  Переметнувшись на другую сторону, я по-за людьми пробрался наверх и с силой столкнул Петуха с площадки.  Внизу бой был коротким.  На выручку мне подоспели друзья, и Хлыст, струхнув, тут же и ретировался.  А я сидел на снегу и вытирал с лица свой розовый насморк.

            - Ничё-о!  Бывает… – утешил Витька. – Отыграемся завтра!

            - Как есть отметелим! – поддакнул и Васька.

            Но мне было не до них.  Я вскочил, подбежал к Ленке, сгрёб её за плечи и только было собрался похвастаться:

            - Дескать, Лена, смотри, я за тебя отомстил! – как тут же ощутил резкий толчок и, поскользнувшись, запрокинулся навзничь.

            Когда пришёл в себя, её уже не было, толко фанерка рядом валялась.

            - Ты, поди, не из-за неё ли драться-то начал? – присел рядом Пряник.

            Я не ответил.  Голова моя кружилась и плыла.  Тупая боль раскалывала затылок.

            - Вставай давай, Лыцарь! – подтрунил Кот, помогая мне подняться.

            Вдвоём с Витькой они поставили меня на ноги, и я, тепло обласканный Петькиным валенком и Ленкиной благодарностью, как пьяный тупо поплёлся домой. 

            В понедельник, выгребая коленками в сторону шкоды, я увидел странную фигуру Ленки.  Всегда гордая, с высоко поднятой головой, нынче она шла ссутулившись, неловко припадая на левую ногу.  У меня внутри всё закипело на Хлыста.

            - Погоди, Каналья! – представил я его широкую, плоскую, как сковородка и такую же всегда немытую рожу. – Отрыгнётся ещё! – и подбежал к Ленке.  Поравнявшись, притормозил и участливо спросил:

            - Чё?..  Больно?

            - Да иди ты! – оттолкнула она меня и для уверенности наддала портфелем.

            Мне стало обидно.  Оторопев, я закусил губу, постоял немножко и, развернувшись, побежал догонять её.  Поравнявшись с ней, я зацепил сзади её плечом и пролетел дальше, не останавливаясь.  Когда через несколько минут я обернулся, то увидел, что Ленка сидит на снегу и плачет.  И до того ж мне стало жалко её, что я тут же принял это своё роковое и скоропалительное решение, что обижать её больше не стану и никогда не буду списывать у неё домашнее задание.

            Докопавшись до истины, я пожалел о разрыве с друзьями.  Мне захотелось пойти к ним и покаяться, но мысль о том, что они не поймут и начнут смеяться, охладила моё это чистосердечное намерение.  Несладко приходилось и моим дружкам.  Не могли они взять и поверить, что я, Гошка, их первый друг и оказался предателем, не могли!  И на большой перемене, посовещавшись, Васька с Витькой подрулили ко мне.

            - Ты Гошка, если и вправду предатель, то не попадайся лучше нам на глаза! – зло и, не шутя, предупредил меня Витька.

            Мне снова захотелось оправдаться и сказать, что я не предатель, что не могу я это делать – списывать, понимаете?  Не могу!  Вместо этого сунул руки в карманы и обронил через плечо:

            - Не пугай!  Не боюсь!  Жаль, что вы мои кореша, так ничего и не поняли!

            Они переглянулись.  Витька хоть и слыл непроходимым тугодумом, но в дружбе не было вернее пацана.  И на этот раз сообразиловка его была скоропостижной.

            - Ты часом не влюбился ли, соколик? – косясь на Ваську, озарил он меня взглядом.

            Я посмотрел на него и отвернулся.

            - Поня-атно-о… – безнадёжно выдохнул он.

            - Уж не Ленка ли? – уточнил следом и Кот.

            Я опять промолчал.

            - Я-асно-о! – сокрушённо вздохнул и тот.

            Замолчали.  По коридору вокруг туда-сюда бегала засидевшаяся на уроках ребятня.  Рядом девчонки бойко играли в считалки, а мы стояли друг против друга и молчали, низко опустив свои бесшабашные головы.

            - А чё такое любовь? – замурлыкал Котяра. – Ну-у, как она?  Червяки какие грызут?  Али жуки каки-то точут?  Какая она?!

            - Отвяжись! – торкнул Пряник приятеля в бок.

            - А чё?!  Я ничё…  Я, просто!..  Интересно же!.. – заюлил, оправдываясь олух.

            Мы улыбнулись.  Глядя на Васькины почёсывания, хохотнули раз, другой, третий и закатились громким очищающим смехом.


            Следующим был урок литературы.  Молодая, маленького роста, хитрая блондинка, прозванная школой за ехидный характер и пышные формы «болонка», читала вслух стихи Некрасова, а я, уставившись на доску, самозабвенно катался с Ленкой на коньках, держась с ней крест-накрест руками на городском катке.

            - Поярков, повтори нам, пожалуйста, что и о чём я сейчас вам читала? – прервала мои мечтания Серафима Степановна.

            Я молча встал.

            - Что с тобой, Гоша? – удивилась она. – Ты. как не свой!..  Примерный какой-то… Только не слушаешь, что на уроке творится.  А?

            - Я это!..  Я ничё!.. – густо покраснев, стал оправдываться я.

            - Не заболел ли, сердешный? – удивилась учительница.

            - Заболе-е-ел-л! – всхлипнул утробно Васька.

            - Вот как! – понимающе склонила голову Болонка. – и чем же, если это не секрет?

            - Аааа…  Он…  Влюби-ился! – неожиданно выпалил наш балабол.

            Наступила тяжёлая, томительная пауза.

            Это правда, Георгий? – нарушила затянувшуюся тишину Серафима Степановна, – чего молчишь-то?  Ответь уж нам, кто этот объект твоего особого внимания?

            Я молчал.  Вопросы начинали выводить меня из себя.

            - Вот ведь проклятая училка, – набычился я, – привязалась.  Чё я сынок ей чё ли всё рассказывать то? – и полез на рожон. – Вы-ы-ы! – прошипел я, глядя ей прямо в лицо.

            Такого от меня не ожидал никто.  Литераторша долго, как тот карась на сковороде, судорожным ртом хватая воздух, потеряв дар речи.  Наконец, она взяла себя в руки и айда на пролом, как танк в наступление.  Она кричала, что я, оказывается, не только злостный возмутитель спокойствия в классе, но хам и грубиян, и к тому же; что нет у меня никакой любви, да и быть не может.  Я озлился, взял учебник и стал громко, с выражением читать Некрасова:

            - Вот моя деревня, вот мой дом родной… 

            Урок был прерван.
 

            На переменке мы трое друзей сгрудились у окна, не замечая, что рядом трётся, как тать Петька-Хлыст и стали обсуждать дальнейший план нашего поведения.  И имя Ленки произносилось постоянно.  Секрет мой шпику открылся до конца.  Затрещал звонок, и все мы вместе направились в класс.  Начался английский.  Петька нетерпеливо ёрзал, ожидая конца занятий.  Должна была прийти в класс директриса.  И мы, дружная троица мрачно готовились защищаться, а наш второгодник, злорадствуя, торжествовал, надеясь за горку отыграться.  Но под конец случилось то, чего ни мы, ни он совсем не ожидали.

            - Хлыстов прочтёт домашнее задание! – раскрыв журнал, сказала англичанка.

            Тот съёжился и нехотя поплёлся к доске.  С трудом, едва, коверкая слова, он начал читать что-то невнятное.

            - Таак… – заключила Нина Петровна. – Учебник ты, голубчик, дома в руки не брал! – Посмотрим, знаешь ли ты слова?  Как называется по-английски лошадь?

            - Ээээ… – начал шарить тот глазами по классу.

            Я живо написал ему шпаргалку и передал вперёд по ряду.  Дальше всё произошло, само собой

            - Ну?! – поторопила Нина Петровна.

            - Я-я-я щас!.. – испугался Хлыст, – пряча записку, и пробубнил еле слышно что-то невразумительное.

            - Как, как, как?.. – переспросила учительница.

            Все насторожились.

            - Итызэ Мэр-рин! – гаркнул во всё горло Петька.
Класс грохнул. 

            И только внезапный звонок прервал всеобщий гвалт смеха, а Нина Петровна молча собрала журнал и вздохнула:

            - Так и быть, Петя, двойку я тебе пока не поставлю, так как мерин тоже лошадь, но учти: если и к следующему уроку не будешь знать слова – тебе её не миновать! – и мирно, покинула присмиревший класс.

            И тот снова грянул дружным смехом.  Хлыст озлился, побагровел и, вперившись в меня, затараторил:

            - Да!  Я не знаю!  Я пару схлопотал!  Но ты-то чё смеёшься?  Тоже мне – любовник нашёлся!  Вон рядом она сидит! – ткнул он в соседку корявым пальцем. – Целуй её!  Или целоваться, небось, не шпоры писать?!  Мало на горке получил, ещё получишь!  Ну, чё ты сидишь?!  Целуй давай!  Целуй её!
И мы трое кинулись к нему.  Хлыст осёкся, попятился и зажался в углу возле двери.

            - Не трожьте его! – метнулась Ленка нам наперерез.

            Мы остановились.

            - Не надо ему меня целовать! – заявила она. – Я сама его поцелую! – гордо подошла ко мне и холодными губами клюнула в щёку.
            
            Я вспыхнул, а она, вскинув свою красивую голову, не спеша, направилась к выходу из класса.  У порога остановилась, оглянулась и быстро выскочила вон.  Готов был следом сигануть и я, но ноги мои будто приросли к дощатому полу, и я остался торчать пунцовым истуканом посреди класса у всех на виду, а Васька с Витькой навалились на долговязого в углу доносчика двоечника.  Мальчишки стали их разнимать.  Началась свалка.  И в классе стояла сплошная суматоха, когда в него вошли директор и классный руководитель.   
            
            Услышав хозяйское: «Что здесь происходит?» – все мигом разлетелись по местам.  У доски остались я и взъерошенный Петька Хлыст.
            
            - Что же это вы, ребята, творите? – начала увещевать меня Надежда Михайловна. – Ведь недавно, Гоша, ты давал обещание и опять за своё? – взяла она меня за плечи.
            
            - Ничего я не творю! – отнекался я.
            
            - И Серафиме Степановне не грубил? – заглянула она мне прямо в глаза.
            
            Я мог соврать кому угодно, но любимой учительнице – никогда.
            
            - Было! – покорно согласился я.
            
            - Вот видишь! – огорчилась она. – А говоришь не творю!  Как же так Гоша? – тихо продолжила наш классный руководитель.
            
            - Я не виноват!  Она сама!.. – упёрся я.
            
            - Что сама? – мягко прервала меня Надежда Михайловна.
            
            - Ты что себе позволяешь? – возмутилась Мария Игнатьевна.
            
            В сущности, она была хорошим директором.  Прекрасно знала свой предмет, умела на уроках заинтересовывать учеников, но обладала крутым и тяжёлым характером.  Она за годы своего правления привыкла, что все подчинялись ей беспрекословно, и моё открытое неповиновение не укладывалось у неё в голове.
            
            - Ты как разговариваешь? – повысила она голос.  Запомни, Поярков!  Ты ученик – и обязан нам отвечать, а мы учителя – тебя спрашивать! – Понял?! – жёстко заключила она.
            
            - Ты должен, Гоша, рассказать нам всё, чтобы мы смогли во всём разобраться.  Ты понимаешь? – обняла мою голову учительница математики.
            
            - Когда приходят разбираться – не кричат, – высвободился я из её объятий.
            
            - Да что вы тут с ним валандаетесь! – снова громогласно вмешалась директриса. – Он обязан сказать!  И скажет!
            
            - Нет! – ощетинился я.
            
            - Ну, да!   Мы ведь выросли уже!..  У нас теперь свои тайны имеются! – ощерилась с вызовом директриса.
            
            - Да!  Тайны!! – прикусил я зубы.
            
            - Может, ты школу захочешь взорвать, – переплела пальцы рук Мария Игнатьевна, – и мы должны покорно ждать, когда ты это соизволишь сделать?! – упёрлась она руками о стол. – Нет уж уволь!..  Я не позволю здесь никаких секретов! – ударила она ладонью по столу. – Не позволю!!!
            
            - Да, какой там секрет! – дождался часа Петька-Хлыстов. – В Анохину втюрился он – вот и всё!
            
            Меня закачало.
            
            - Врёшь! – вскинулся я готовый его ударить.
            
            - Это ты врёшь, ты врёшь, а не я! – осмелел неумытый ябеда, набирая силу. – Все в классе видели, как вы с ней целовались, и даже подтвердят!  Все!  Все!!  Все!!!
            
            - Неправда! – крикнул я и прыгнул на него.
            
            Мы сцепились.
            
            - Прекрати сейчас же! – взорвалась директриса, ухватила меня за шиворот рубашки и стала отдирать от моего противника. 
            
            С трудом, но всё же ей это удалось.  Но я продолжал вырываться.
            
            - Пустите меня!  Пустите! 
            
            Ворот у рубашки свернулся жгутом и пальцы у Марии Игнатьевны хрустнули.  Она вскрикнула от боли и ударила меня по щеке.
            
            - Мерзавец!! 
            
            Меня никто из взрослых никогда не бил.  Я понятия не имел, что это такое.
            
            - Дура! – обезумев, вырвался я и бросился бежать вон из класса.
            
            В раздевалке я долго бился в жестокой истерике. 
            
            Я наивно полагал, что люди – это маленькие светилы добра, что в каждом человеке сердце – солнце.

            
            Вот и всё.  Снег поскрипывал под ногами прохожих, как половицы старого дома, а мы сидели взрослые одноклассники и молча вдыхали морозный воздух.
            
            - Как дела твои, Гоша? – спросила Лена.
            
            - Я здесь!  Живу и работаю… – обронил я негромко.
            
            - Понятно… – выдохнула моя собеседница.
            
            - Когда уезжаешь? – поинтересовался я.
          
            - Завтра! – ответила она и встала.
            
            - Ну, счастливо! – поднялся следом и я.
            
            - И тебе счастливо! – протянула она мне руку, стянув перчатку.
            
            Я пожал её. 
          
            И мы, удовлетворённые встречей, окончательно разошлись.