Операция Чехарда

                рассказ               
            
            
            Гуляя в парке в одно из зимних воскресений, я вдруг услыхал, как кто-то окликнул меня по фамилии.  Обернулся.  На парковой скамье, очистив её от снега, сидела молодая и красивая женщина и пристально смотрела на меня.
            - Поярков!  Гоша? – негромко позвала она, как бы боясь ошибиться, – здравствуй!
            - Здрассте! – ответил я, пытаясь припомнить, где и когда мы с ней встречались.
            - Не узнаёшь меня, Гоша!  Это же я… – улыбнулась дама.
            - Ленка! – воскликнул я, узнав знакомые ямочки на её щеках. – Откуда ты?
            - Да вот приехала с семьёй погостить! – призналась она.
            
            Нас было трое закадычных друзей: Васька Кот, Витька Пряник и я.  В одном дворе
жили, в одном классе учились и в одних проказах участвовали.  Было нам тогда ни много, ни мало, а ровно столько, когда мальчишки незаметно превращаются в мужчин.  Ещё не сформировавшиеся телом и разумом, но уже созревшие душой и сердцем для восприятия того нового, неизвестно откуда и неожиданно возникшего нечто.  И по причине слишком обострённого мальчишеского самолюбия это нечто глубоко пряталось и утаивалось даже от самых близких людей и побуждало к самоотверженной защите своего несуразного, но удивительно светлого – лучезарного пробуждения.
            Первое, что я тогда решил – это никогда не списывать у Ленки домашнего задания.
С утра набегавшись, забыв про уроки, после обеда мы все трое врывались в класс и поджидали появления Ленки.  Вот и она.  Не спеша садилась за парту, доставала учебники и тетради и шла к двери проверять у ребят и девочек их руки – была санитаркой в классе.  Этого то и надо было нам с Васькой и Витькой.  Они тут же начинали возле Ленки у двери свою чехарду, а я в это время самым бессовестнейшим образом сдувал у неё всё домашнее задание.  Закончив, я подавал условный сигнал.
- Кхэкм-всё!  Хекм… – кашлял я, и Кот с Пряником срывались ко мне. 
Ещё через несколько минут они возвращали мои тетради, и операция «чехарда» на сим завершалась.  Так предстояло сделать и в этот раз.  Дружки уже дружно утаптывали в классе ногами пол, а я сидел и глазел в окно, уныло ожидая дальнейших событий.  Увидев моё бездействие, Васька Кот подлетел ко мне.
- Ты чё это… Гошка? – тряхнул он меня за плечо, – звонок скоро, ну!
- Не нукай! – оборвал его я.
- Чё-о-о?! – обалдел Котяра.
- Списывать не буду!  Вот чё! – отрезал я.
- Как это не будешь! – обескураженно выронил Кот. – Пару же схлопочешь!
- Кто-то схлопочет, а кто-то и нет! – отвернулся я к окну. – Лично я, так вчера ещё всё задание сделал, – солгал я ему.
Негодованию Васьки не было предела: он то махал руками, то, вытаращив глаза, на уши шипел мне, будто удав, угрожая расплатой в журнале, то молча и жалостливо умолял, сложив как исусик на груди свои руки, то снова кидался в яростную атаку жестикуляции и обвинительного шёпота, но я был неумолим.
- Витька-в! – заорал тогда он.
- Чё блажишь? – подскочил тут же он.
- А вот полюбуйся!  Вишь: груздь какой выискался! – указал Кот на меня.
- Чего любоваться-то?  Гошка, как Гошка… – не понял Витька.
- А то, что списывать он отказывается, понял, дурья твоя башка?!
- Как это отказывается? – опешил Пряник.
- Вот так!  Сделал своё вчера и – ваших нет!
- А мы? – насупился Витька.
- Чё мы?! – огрызнулся нахально я.
- А дружба?! – ещё тише и твёрже спросил Витёк.
- Плев-вать он на нас хотел! – отрезал Котяра. – Пред-датель! – рубал он. – Пошли! – позвал он своего соседа по дому.
- Правильно! – обнял упитанный Пряник обиженного друга.
Так наша дружба дала трещину.

           Первые два урока я сидел и вспоминал, с чего же всё началось.  С Ленкой мы постоянно дрались, с самого первого класса.  Если она всегда и с достоинством сносила от остальных мальчишек, то мои ужимки она терпеть не хотела ни в какую.  Стоило мне хоть что-то предпринять, как я сразу получал в ответ по загорбку.  Я считал, что она ненавидит меня, и старался платить ей тем же.  Но с недавней поры я вдруг стал замечать, что моя по парте соседка превратилась в стройную и красивую девчонку.  Более того: моё за столько лет укоренившееся стремление причинять ей боль неожиданно переросло в неукротимое желание дотрагиваться до неё – ласково так, едва касаясь.  Мне хотелось её защищать так, чтобы она на меня всегда смотрела, а она хоть бы хны – ноль внимания – да и только.  И я продолжал её всячески притеснять, пытаясь, хотя бы так обратить на себя её внимание.  И я при этом не переставал мечтать о подвиге, который совершу, спасая Ленку.  Я рисовал в голове себе картины одна страшнее другой, где в самый критический момент, конечно же, появлялся я и смело поражал её недругов.  Потом брал её на руки и относил домой.  Отец благодарно тряс мою мужественную руку, она улыбалась мне, но я полный уверенности и спокойствия молча покидал их дом.
            И точно!  Защищать мне Ленку всё-таки пришлось.  Это случилось как раз вчера, в воскресение.   День выдался ясный, и народу на новогодней катушке было тьма-тьмущая.  Толкался здесь и я с дружками.  Взгромоздясь на перила, мы поджидали, когда покатится, стоя на ногах, новая цепочка взрослых, чтобы прицепиться к ней сбоку и, дав подножку, с удовольствием устроить очередную кучу-малу.  Вертясь, как сорока на пеньке, я случайно заметил, как Петька-Хлыст, рослый второгодник из нашего класса, грубо столкнул Ленку с горки вниз.  Я не любил его за вороватую хитрость и тупое нахальство.  План отмщения созрел моментально.  Переметнувшись на другую сторону, я по-за людьми пробрался тихо наверх и с силой столкнул Петуха с площадки.  Внизу бой был коротким.  На выручку мне подоспели друзья, и Хлыст, струхнув, ретировался.  А я сидел на снегу и вытирал розовый насморк.
- Ничё-о!  Бывает… – утешил Витька. – Отыграемся завтра!
- Как есть отметелим! – поддакнул и Васька.
Но мне было не до них.  Я вскочил, подбежал к Ленке, сгрёб её за плечи и только было собрался похвастаться:
- Лена, я за тебя отомстил! – как тут же ощутил резкий толчок и, поскользнувшись, запрокинулся навзничь.
Когда пришёл в себя, её уже не было, толко фанерка рядом валялась.
- Ты, поди, из-за неё и драться-то начал? – присел рядом Пряник.
Я не ответил.  Голова моя кружилась и плыла.  Тупая боль раскалывала затылок.
- Вставай давай, Лыцарь! – подтрунил Васька, помогая мне подняться.
Вдвоём с Витькой они поставили меня на ноги, и я, тепло обласканный Петькиным валенком и Ленкиной благодарностью, как пьяный тупо поплёлся домой.  В понедельник, выгребая коленками в сторону шкоды, я увидел странную фигуру Ленки.  Всегда гордая, с высоко поднятой головой, нынче она шла ссутулившись, неловко припадая на левую ногу.  У меня внутри всё закипело на Хлыста.
- Погода, Каналья! – представил я его широкую, плоскую, как сковородка и такую же всегда немытую рожу, – отрыгнётся ещё! – побежал я к Ленке.
Поравнявшись, притормозил и участливо спросил:
- Чё?  Очень больно?
- Да иди ты! – оттолкнула она меня и для уверенности поддала портфелем.
Мне стало обидно.  Закусив губу, я развернулся и запряг догонять её, сзади зацепил плечом и пролетел, не останавливаясь, дальше.  Когда через несколько минут я обернулся, то увидел, что Ленка сидит на снегу и плачет.  И до того мне стало жалко её, что я тут же принял своё роковое и скоропалительное решение: обижать её больше не стану и никогда не буду списывать у неё домашнее задание.
Докопавшись до истины, я пожалел о разрыве с друзьями.  Мне захотелось пойти к ним и покаяться, но мысль о том, что они не поймут и начнут смеяться, охладила враз моё чистосердечное намерение.  Несладко приходилось и моим дружкам.  Не могли они взять и поверить, что я Гошка, их первый друг и оказался предателем, не могли!  И на большой перемене, посовещавшись, Васька с Витькой подрулили ко мне.
- Ты Гошка, если и вправду предатель, то не попадайся лучше нам на глаза! – зло и, не шутя, предупредил меня Витька.
Мне снова захотелось оправдаться, сказать, что не предатель я, что не могу делать это – списывать, понимаете, не могу!  Но вместо этого засунул руки в карманы и обронил через плечо:
- Не пугай!  Не боюсь!  Жаль, что вы мои кореша, а так ничего и не поняли!
Они переглянулись.  Витька хоть и слыл непроходимым тугодумом, но в дружбе не было вернее пацана.  И на этот раз сообразиловка его была скоропостижной.
- Ты часом не влюбился ли, соколик? – косясь на Ваську, озарил он меня взглядом.
Я посмотрел на него и отвернулся.
- Поня-атно-о… – безнадёжно выдохнул он.
- Уж не Ленка ли? – уточнил следом и Кот.
Я опять промолчал.
- Я-асно-о! – сокрушённо вздохнул и тот.
Замолчали.  По коридору вокруг туда-сюда бегала засидевшаяся на уроках ребятня.  Рядом девчонки бойко играли в считалки, а мы стояли друг против друга и молчали, низко опустив свои головы.
- А чё такое любовь? – замурлыкал Котяра, - Ну-у, как она?  Червяки какие грызут?  Али жуки каки- то точут?  Как она?!
- Отвяжись! – торкнул Пряник приятеля в бок.
- А чё?!  Я ничё…  Я, просто!..  Интересно же! – заюлил, оправдываясь рыжий.
Мы улыбнулись.  Глядя на Васькины почёсывания, хохотнули раз, другой, третий и закатились громким очищающим смехом.

Следующим был урок литературы.  Молодая, маленького роста, хитрая блондинка, прозванная школой за ехидный характер и пышные формы «болонка», читала вслух стихи Некрасова, а я, уставившись на доску, самозабвенно катался с Ленкой на коньках, держась с ней крест-накрест руками.
- Поярков, повтори нам, пожалуйста, что и о чём я сейчас читала? – прервала мои мечтания Серафима Степановна.
Я молча встал.
- Что с тобой, Гоша? – удивилась она. – Ты. как не свой!..  Примерный какой-то… Только не слушаешь, что на уроке творится.  А?
- Я это…  Я ничё!.. – густо покраснев, стал оправдываться я.
- Не заболел ли, сердешный?
- Заболе-е-ел-л! – всхлипнул утробно Васька.
- Вот как! – понимающе склонила голову училка, – чем же, если это не секрет?
- Аааа…  Он…  Влюби-ился! – неожиданно выпалил балабол.
- Что-о-о?! – Вытянулась литераторша из-за стола.
Наступила тяжёлая, томительная пауза.
- Это правда, Георгий? – нарушила затянувшуюся тишину Серафима Степановна, – чего молчишь-то?  Ответь уж нам, – кто этот объект твоего особого внимания?!
Я молчал.  Вопросы начинали выводить меня из себя.
- Вот ведь проклятая училка, – набычился я, – привязалась.  Чё я ей сын что ли, всё рассказывать то! – и полез на рожон. – Вы-ы-ы! – прошипел я, глядя ей прямо в лицо.
Такого от меня никто не ожидал.  Серафима Степановна долго, как свежая сорожка на сковороде судорожным ртом хватала воздух, потеряв дар речи.  Но, наконец, она взяла себя в руки и пошла, как танк в наступление.  Она кричала, что я, оказывается, не только возмутитель спокойствия в классе, но хам и грубиян, и к тому же; что нет у меня никакой любви, да и быть не может.  Я озлился, взял учебник и стал читать Некрасова громко так с выражением.
- Вот моя деревня, вот мой дом родной. 
Урок был прерван.
 На переменке мы трое друзей сгрудились у окна, не замечая, что рядом трётся, как тать Петька-Хлыст и стали обсуждать дальнейший план нашего поведения.  И имя Ленки произносилось постоянно.  Секрет мой шпиону открылся до конца.  Затрещал звонок, все мы вместе направились в класс.  Начался английский.  Петька нетерпеливо ёрзал, ожидая конца занятий.  Должна прийти в класс директор.  И мы, святая троица мрачно готовились защищаться, а наш второгодник, злорадствуя, торжествовал, надеясь отыграться.  Но под конец случилось то, чего ни мы, ни он совсем не ожидали.
- Хлыстов прочтёт домашнее задание! – раскрыла журнал англичанка.
Тот съёжился и нехотя поплёлся к доске.  С трудом, едва, коверкая слова, он начал читать невнятно.
- Таак… – заключила Нина Петровна. – Учебник ты, голубчик, дома в руки не брал! – Посмотрим, знаешь ли ты слова?  Как называется по-английски лошадь?
- Ээээ… – шарил Петька глазами по классу.
Я живо написал ему шпаргалку и передал вперёд по ряду.  Дальше всё произошло, само собой
- Ну? поторопила Нина Петровна.
- Я-я-я щас… – испугался Хлыст, – пряча записку, и пробубнил еле слышно что-то невразумительное.
- Как, как? – переспросила чопорная англичанка.
Все насторожились.
- Итызэ Мер-рин! – брякнул во всё воронье горло Петька.
Класс грохнул.  И только внезапный звонок прервал всеобщий гвалт смеха, а Нина Петровна собрала журнал:
- Так и быть, Петя, двойку я тебе пока не поставлю, так как мерин тоже лошадь, но учти: если и к следующему уроку не будешь знать слова – тебе её не миновать! – и мирно, не спеша, покинула класс.
И весь класс снова грянул дружным смехом.  Хлыстов озлился, побагровел и, тупо вперившись в меня, затараторил:
-  Да!  Я не знаю, я пару схлопотал, но ты-то, ты чё смеёшься?  Тоже мне любовник нашёлся!  Вон она рядом сидит, – ткнул он в Ленку корявым пальцем, – поцелуй!  Небось, целоваться то не шпоры писать!  Мало на горке получил, ещё получишь!  Ну, чё сидишь – целуй давай, целуй!
Мы трое кинулись к нему.  Хлыст осёкся, попятился и зажался в углу возле двери.
- Не трожьте его! – метнулась Ленка нам наперерез.
Мы остановились.
- Не надо меня целовать! – сказала она, обведя взглядом класс. – Я сама поцелую! – подошла ко мне и холодными губами клюнула в щёку.
            Я вспыхнул, а она, вскинув свою красивую голову, не спеша, направилась к выходу из класса.  У порога остановилась и быстро выскочила вон.  Готов был сигануть ей вслед и я, но ноги будто приросли к дощатому полу, и я остался торчать у всех на виду пунцовым истуканом, а Васька с Витькой навалились на долговязого двоечника.  Мальчишки начали их разнимать.  Началась свалка.  В классе стояла сплошная суматоха, когда в него вошли директор и классный руководитель.  Услышав хозяйское: «Что происходит?» – все мигом разлетелись по местам.  У доски остались я и взъерошенный Петька Хлыстов.
            - Что же это вы, ребята, творите? – начала увещевать Надежда Михайловна. – Ведь недавно, Гоша, давал обещание и опять за своё? – взяла она меня за плечи.
            - Ничего я не творю! –вяло огрызнулся я.
            - И Серафиме Степановне не грубил? – заглянула она мне прямо в глаза.
            Я мог соврать кому угодно, но любимой учительнице – никогда.
            - Было! – покорно потупился я.
            - Вот видишь!  А говоришь не творю!  Как же так Гоша?
            - Я не виноват!  Она сама…
            - Что сама? – мягко прервала меня Надежда Михайловна.
            - Ты что себе позволяешь? – возмутилась Мария Игнатьевна.
            В сущности, она была хорошим директором.  Прекрасно знала свой предмет, умела на уроках заинтересовывать учеников, но обладала крутым и тяжёлым характером.  Она за годы своего правления привыкла, что все подчинялись ей беспрекословно, и моё открытое неповиновение не укладывалось у неё в голове, как было ею заведено.
            - Ты как разговариваешь? – повысила она голос.  Запомни, Поярков!  Ты ученик – и обязан отвечать, а мы учителя – тебя спрашивать! – Понял?! – жёстко заключила она.
            - Ты должен, Гоша, рассказать нам всё, чтобы мы смогли во всём разобраться.  Ты должен.  Понимаешь? – обняла мою голову Надежда Михайловна.
            - Когда приходят разбираться – не кричат, – высвободился я из её объятий.
            - Да что вы с ним тут нянчитесь! – снова громогласно вмешалась директриса. – Он обязан сказать – и скажет!
            - Нет! – ощетинился я.
            - Ну, да!   Мы ведь выросли уже!..  У нас теперь свои тайны имеются! – ощерилась с вызовом директриса.
            - Да!  Тайны!! – напрягся я.
            - Может, ты школу захочешь взорвать, – переплела пальцы рук Мария Игнатьевна, – и мы должны покорно ждать, когда ты это соизволишь сделать?! – упёрлась она руками о стол. – Нет уж уволь!..  Я не позволю здесь никаких секретов! – ударила она ладонью по столу. – Не позволю!!!
            - Да, какой там секрет! – дождался часа Петька-Хлыст – в Анохину втюрился, вот и всё!
            Меня закачало.
            - Врёшь! – вскинулся я готовый его ударить.
            - Это ты врёшь, ты врёшь, а не я! – осмелел неумытый ябеда, набирая силу. – Все в классе видели, как вы с ней целовались, и даже подтвердят!  Все!  Все!!  Все!!!
            - Неправда! – крикнул я и прыгнул на него.
            Мы сцепились.
            - Прекрати сейчас же! – взревела директриса.  Ухватила меня за шиворот и стала от моего противника отдирать. 
            С трудом, но всё же ей это удалось, но я продолжал вырываться.
            - Пустите меня!  Пустите! 
            Ворот у рубашки свернулся жгутом и пальцы у Марии Игнатьевны хрустнули.  Она вскрикнула и ударила меня по щеке.  Меня никто из взрослых никогда не бил.  Я понятия не имел, что это такое.
            - Дура! – обезумев, вывернулся я и бросился бежать вон из класса.
            В раздевалке я долго бился в жестокой истерике. 
            Я наивно полагал, что люди, окружающие меня – это маленькие светилы добра, что
в каждом человеке сердце – солнце.

            Вот и всё.  Снег поскрипывал под ногами прохожих, как половицы старого дома, а мы сидели взрослые одноклассники и молча вдыхали морозный воздух.
            - Как дела твои, Гоша? – спросила Лена.
            - Я здесь.  Живу и работаю… – обронил я негромко.
            - Понятно… – выдохнула моя собеседница.
            - Когда уезжаешь? – поинтересовался я.
            - Завтра! – ответила она и встала.
            - Ну, счастливо! – поднялся следом и я.
            - И тебе счастливо! – протянула она мне руку, стянув перчатку.
            Я пожал её.  И мы, удовлетворённые встречей, тихо разошлись.
            

 


   

 

           -