Тонкий намёк

Сергей Гордеев был из тех людей, кто, когда ему в какой то жизненной ситуации фартило и пёрло, чувствовал себя, что наконец – то он поймал  бога за бороду.
Казалось бы, что хорошего в работе сторожа, истопника и  свинаря в одном лице, но и тут Сергей мыслил и радовался, что ему  вчерашнему  трактористу с работой наконец то несказанно повезло. И нечего что вчерашние коллеги – механизаторы  при встрече посмеиваясь называли его «скотник», рассудительного Сергея это не сколько не смущало.
 – Скотник ребята, - где-то так толковал бывшим коллегам рассудительный Серёга,- это работа с вилами, а вилы, ты их поставил тихонечко в уголок, они тебя не трогают и ты их не трогаешь, и не мне вам рассказывать что тракторист  это вечный «помазок», где от тебя всегда требуются показатели,  да и содержать технику в исправном состоянии тоже требует немалого напряжения сил, да и знать и уметь тоже кое что надо, а этим  за полтора десятка лет работы  на тракторе я, - проводил он пальцами руки у горла, - вот так сыт ребята, так что смейтесь себе на здоровье, меня это не колышет.
Когда, друг детства Тимофей Килин, работавший в райпо завхозом неожиданно позвонил ему и предложил работу ночного сторожа на райповским свинарнике, Сергей включив на первый взгляд казалось бы свою бесхитростную  логику, согласился.  Притираться к новой работе долго не пришлось, как говорится службу, точнее все плюсы и минусы новой работы, Сергей понял после недели ночных дежурств.
Теперь в его обязанности входило не просто ночное сторожевство, но если ночью случался опорос то на нем лежал догляд за поросятницей, а утром до прихода свинарки сторож должен  был нагреть воду, сварить свиньям чан картошки и запарить комбикорм. Но это видимая сторона медали где всё это входила в его должностные обязанности и давала ему дивиденды в виде заработной платы, но и была ещё невидимая, ещё более доходная.
- Ня будеш красти, ня будя шчастя, -  помнил всегда Сергей, услышанное когда то от одного вербованного, которые в его детские годы в большом количестве горе мыкали в  их краях.
 Завербованные на «райскую жизнь» в их леспромхоз и сплавконтору, поверившие охмурившиму их вербовщику в то, что в тех краях, куда он их завёт, приравненных к районам Крайнего севера, с северными и районным коэффициентом, платят огромные деньги только держи карман по шире,  реки кишат осетрами которых можно брать голыми руками, а на кедрах столько шишки, что если кедр потрясти, то шишка падая закроет всё дерево до самой вершины. Потом эти несчастные разыскивали того обещавшего им эту самую  «райскую жизнь» чтобы взять и хотя бы его самого потрясти за грудки, но вербовщик, сдав завербованных заказчику и получив за это положенную плату, скрываясь от глаз привезенных, отдохнув и опять выписав суточные и командировочные, получив всё что только можно причитавшиеся  ему за нелегкий его труд, вновь отправлялся  в далёкие более теплые края на вербовку новой рабсилы .
-Де гэты манюка, вопрошали потом разуверившиеся в новой жизни горемыки, - живём в холодном бараке, не хлебать, не сербать, не е..ть, - жаловались вербованные на отсутствие в их новой жизни тарелки горячего супа, и  женского тепла, и любви, горестно предаваясь воспоминаниям как хорошо им жилось на родной сторонке,  вспоминали родной колхоз, где хоть и не платили, но можно было «красти»,  жить с женой в теплой хате, хлебать пусть может быть и постную но горячую «крупеню», держать приусадебное хозяйство, опять же приворовывая попутно что ни будь у колхоза.
Когда в руках Сергея оказался стоящий в отдалении у леса весь двор райповской «подсобки» , со свинарником, стайкой где содержался бычок на мясо для директора райпо,  и теплой конюшней в одно стоило для плесневого коня Семёна, вспомнил он тех «вербованных» с их «ня будеш красти, ня будя шчастя» и понял, вот оно это самое счастье  и оно уже нашло тебя, только требуется от тебя Серёга, некоторая смекалка и деловая хватка .
Много возможностей давала ему новая работа. Если во время ночного дежурства случался опорос, то тут Сергей, - «ночной директор», - как стал величать он себя, запросто забирал и уносил домой лучшего новорожденного кабанчика, а если позволял помёт то и двух.
- Кто их считал сколько их вынашивает свиноматка, ей же не заглянешь под хвост, а если и заглянешь, то там хоть и есть две дырки, всё ровно ничего не увидишь? – рассуждая шутил Сергей. И ничего, что пару недель приходилось выпаивать сосунков из бутылочки, зато вон какие кабаны вымахивали если подержишь год, благо с кормами тоже проблем не было. Теперь комбикорма, картошку, да отходы райповского кафе и столовых, удачно выбрав время он доставлял в свой двор конём Семёном всегда бывшим в полным его распоряжении.
Ещё у Сергея обнаружился такой «дар» как «воскрешать» мёртвых поросят.
Когда случалось у кого-нибудь из соседей или знакомых в хозяйстве пропадал поросёнок и тогда пострадавший шёл и втихаря договаривался с Сергеем  за бутылку сделать обмен, в итоге такого обмена павший оказывался на райповским свинарнике и вскоре списывался и утилизировался на костно – витаминную муку, а счастливый клиент получив подобного, рассчитавшись, возвращался  домой с живым и здоровым, словно воскресшим поросёнком. Ещё иногда получалось приторговывать  лишними поросятами, так как не мог  Сергей даже по теперешним своим возможностям содержать  в своем хозяйстве больше пятнадцати голов включая и подрост.
Дела шли хорошо и как думал сам  Сергей: - Что бы  ещё лучше так и не надо, - если бы не пассивная его любовь к «зелёному змию», возбуждающую в нём нездоровую веселость и тягу к остротам и  шуткам, которые в его окружении не всем и не всегда нравились.
Как было заведено с самого появления на карте их рабочего посёлка, основанного раскулаченными, так называемыми спец переселенцами со степного Алтая, здесь люди не смотря на все свалившиеся на них тяготы и лишения оторванных от родной земли, умели веселится и отмечать праздники, причем об этом заботилась как сама администрация посёлка так и руководство трудовых коллективов. Первый раз в жизни юный Серёга приложился к спиртному когда  страна праздновала юбилейное 30 – летие  Дня, той Советской, ещё Сталинской Конституции.
В их удаленным от большой земли и цивилизации поселке сплавщиков и лесорубов, на все значимые для страны праздники руководство посёлка, где то недели за три до торжества, выдавало семье стариков Мальцевых 30 килограмм сахара,  дрожжи и пять килограмм проса, на которых они как самые знающие и искусные в поселке самогонщики ставили брагу. К празднику брага, которую сами Мальцевы называли – пиво, созревала,  и в день праздника, с утра, весь их рабочий поселок с бидончиками и фляжками спешил к дому Мальцевых за заветной порцией, отпускаемой на каждого трудящегося. Конечно же и в каждой семье имелись  личные запасы спиртного, поэтому праздники проходили весело, и глядя на взрослых подрастающая молодежь не упускала возможности получить свою дозу весёлости. Так было и в тот юбилейный день Советской Конституции, когда Серёга впервые познал вкус спиртного.
Но никто из его сверстников да и сам Сергей не спился. Став взрослым, каждый устроился в жизни по своим способностям, как говорится – кто на кого учился. Серёга хоть и казался в молодости большим охотником до спиртного, рано женившись, что называется попал в ежовые рукавицы любимой жены, что и не дало ему работая трактористом спиться, а вот друг его, одноклассник Тимоха Килин, после школы уехал в Ленинград учится по направлению от леспромхоза и окончил Лесотехническую академию. Вернувшись долго работал на разных должностях в лесном хозяйстве, но потом устав от бродяжьей жизни по таежным делянам осел в городе устроившись на скромную должность райповского завхоза.
Завхоз Тимофей Ильич Килин тоже был не из простаков и его не так просто было обвести вокруг пальца. Конечно же он замечал кое какие проделки своего подчинённого, да и не раз доставал выпившим на ночным дежурстве. Но всё считал что это терпимо, но выпил человек, но есть же оправдательная поговорка для всех выпивох что не пьет только телеграфный столб, но не за рулём Серега и даже не рычагами, и не напивается до такой степени чтобы валиться с ног, хотя иногда для порядка всё-таки журил подчинённого:
- Допрыгаешься ты у меня Фома, так по старой  интернатско – школьной кличке называл Тимофей Ильич друга детства, доиграешься, - пойдешь с работы как мыла съевший.
Фомой, Сергея, стали называть в старших классах когда приходили по литературе  роман Горького «Фома Гордеев», поэтому скорее всего что бы не казаться уж очень официальным лицом, когда надо было поругать  земляка-подчиненного к этой кличке и прибегал Тимофей Ильич.
Конечно же, односельчанин и друг детства Тимофей Ильич, человек тактичный и умный, не лез в личную жизнь Сергея и не заглядывал, что там твориться в его дворе за калиткой с табличкой - "Хозяин добрый, собака злая" и его мало интересовало, верней совсем не интересовало, что там на его личном подворье. Но всё ровно, от его взгляда «сквозь пальцы» на проделки друга, не могло ускользнуть, что у сотрудника его  подразделения появился новенький личный автомобиль «ИЖ Москвич-412», только это и заставило его подумать: – Как и на какие шиши куплен?
Но поскольку шило в мешке не утаишь, стало известно что  куплен «Москвич» на чеки «Райзаготконторы», за сдачу тонны мяса, о чём Гордеев так и сказал : - Здесь всё баш на баш, я помог государству с Продовольственной программой, а государство мне с приобретением авто. Тимофей и здесь проявил кажущееся равнодушие. Ну смог и смог человек, может и воровал, но никто его за руку не поймал, хотя нет, был сигнал что Гордеев был пойман везущим на телеге три мешка комбикорма, но там ловкий Серёга смог доказать милиции что везёт комбикорм от друга, у которого нашлась выписка на комбикорм из совхоза, где тот друг работал, а раз доказал значит не пойман, а не пойман, как сказал старик Шоу -  значит и не вор.
Но Сергей хоть и держал бога за бороду, был не из тех кто хотел бы восхвалить  Бога.
 – Чтобы у нас всё было и нам за это ничего не было, - выпивая всегда желал он себе.
А кого ещё можно похвалить если не себя за то, что ты вот такой ловкий и не знаешь неудач? Конечно же, любимого себя, и только себя. Теперь как никогда Сергей был доволен собой и бывая под «мухой» к нему приходила то, что создатель первой советской Конституции называл «головокружением от успехов». Так было и  в тот день когда состоялось то роковое для Сергея собрание подведения трудовых итогов их подразделения и принятия новых трудовых обязательств, где его не в меру веселого, совсем не вежливо, друг детства, непосредственный начальник Тимофей Ильич Килин, отстранил от работы.
 А ещё был Сергей из тех людей которые выпивши всегда лезут на глаза начальству и чувствуя себя весёлыми и разбитными любят покрасоваться на людях. Будь он трезвый, скорее всего нашел бы причину как увильнуть от такого ненужного ему мероприятия как это собрание. Но он был под "градусом", душа его требовала куража и ему всё казалось потешным, и это собрание, и вся это катавасия с социалистическими обязательствами, и сам начальник Тимофей Ильич Килин. Скорее всего чертовски его «вмазавшего» развеселило то что он сторож, должен был вызвать на соц соревнование свинарку Тамару Кондратенко, по простому Кондрашку. Как и всякий выпивший, немного  неадекватный и видящий всё в розовом свете, Сергей всё таки смог представить, что бы выиграть это соревнование соц у свинарки Кондрашки, ему придётся держать в своем хозяйстве  свиное поголовье больше райповского, и как  может он, держащий бога за бороду,  теперь, уважать всех этих чокнутых лохов, занимающихся не кому не нужной ерундой.
Самое интересное случилось когда Тамара Кондратенко тоже прикинувшая, - но на трезвую, светлую голову, в чем она свинарка сможет соревноваться с ночным сторожем,  спросила начальника: - Ильич, у нас с Сергеем дело где то как бы общее, но у его нет поголовья, что бы в своей работе  показать прирост, привес, его дело отстоять ночную смену, - как правильно написать в чём мы будем соревноваться?
Не успел Тимофей Ильич раскрыть рот чтобы сказать Тамаре типа: - Всё это сущая ерунда, ты Тамара пиши, потому что так у нас принято, так надо.
Но уже созревший своим помутнённым разумом для пьяной шутки Серёга, прокрутив в памяти великих Ильичей, лежащего в Мавзолее Владимира Ильича – вождя мирового пролетариата, и второго Ильича руководившего государством -  Леонида Ильича, ляпнул услышанное где то,  когда то, от кого то, то что у него трезвого при виде друга – начальника всегда вертелось на языке и было навязчивым желанием отпустить в адрес того:
- Говоришь Тамара, Ильич, - ему Тамара до Ильича, как хреном до плеча.
Было заметно как резко побагровел Тимофей Ильич но как всегда сдержавшись произнёс -  Сергей, иди проспись, ты свободен, сегодня на смену вместо  тебя заступает Иван Тихонович,- пенсионер, беда и выручка завхоза в экстренных ситуациях, - А завтра на свежую голову мы с тобой поговорим и решим как быть дальше, а сейчас смойся с моих глаз.
Назавтра у Гордеева состоялся тяжёлый и далеко не дружеский разговор с завхозом, с первых слов заставивший его съёжиться и втянуть голову в плечи. Он конечно предполагал, что Тимофей Ильич догадывается о его кое каких делишках, но не ожидал что тот настолько осведомлен о его тёмных, можно сказать паскудных  делах.
 - Так что, воскреситель из дохлых, говоришь до Ильича как хреном до плеча,- спросил Тимофей Ильич опустившего глаза в пол и готового провалиться сквозь этот самый пол лепечегощего себе под нос : – Стыдно мне Ильич, стыдно, бес пьяного попутал, прости, - Сергея.
- Распустил я тебя "чудотворец", теперь вижу что ты самая настоящая свинья, боялся я тебе обидеть, думал ты поймёшь мой тонкий намёк, что в своем дворе ты держишь свиноферму почти равную райповской,  прекращай воровать, но ты от безнаказанности потерял всякую чуйку и уважение ко всем и даже ко мне, поэтому  вор Гордеев, а я утверждаю ты Гордеев настоящий вор, теперь я как распустивший тебя, вынужден своровать твоё, живущее в твоих мечтах  светлое будущее, так что поищи дураков где ни будь в другом месте, а мне заявление на стол, по собственному.
Будь перед ним кто ни будь другой, а не друг детства Тимоха Килин, то Сергей возможно тут же сделав серьёзное лицо, включил бы весь имеющийся у него арсенал защиты и стал бы как любил он выражаться, - «глотничать». Но перед ним был человек с которым он в детстве, школьником, живя в интернатах, вдали от своего лесного посёлка, что говориться съел пуд соли, человек которого не имел права не уважать, но по пьяной лавочке вчера прилюдно позволил себе это. По тихому написав заявление на увольнение по собственному  Серёга ушел без отработки.
В тот же год ушёл в вечность и Ильич сидевший в Кремле. На смену ему пришёл человек до этого руководивший ведомством, работники которого привыкли особо обращать внимание на людей позволяющих себе некоторые излишества, живущих на широкую ногу, владельцев шикарных особняков и шикарных тачек, дам премного сверкающих бриллиантами. Узнать как и на какие шиши приобретено всё это, было делом чести для вчерашних коллег нового генсека.  Слухи и сообщения в печати о некоторых громких делах и посадках свели на нет всю печаль  Сергея о  потере очень доходного рабочего места. Опять же включив всё ту же бесхитростную логику, вроде того: - Всё что не идёт, идёт к  лучшему, - а то ещё чего доброго мог бы залететь на какой ни будь срок, как залетел знакомый водитель совхозного молоковоза Федор Гарбуз, член партии, передовик производства, разбавлявший водой молоко вместо ворованного.
С Тимофеем Ильичем нормально Серёга стал общаться только когда оба вышли на пенсию. Вернулись времена Остапа Бендера, как стали называть новые времена некоторые люди старой закваски, и Сергею казалось что ему удалось вернуть хорошее расположение бывшего своего начальника, друга детства. Но осталось одно – но.
Но, никогда больше Тимофей Ильич не назвал друга как когда то по свойски – Фомой.
-  Гробуша, ты наш, - так шутя фамилией одного из новоиспечённых Остапов Бендеров новейший истории, даже в компаниях общих знакомых, бывших односельчан и одноклассников, стал называть Сергея Тимофей Ильич, и на это «погоняло» чувствующему свою вину Сергею, хочешь – не хочешь приходилось откликаться.
Простить можно, но нельзя забыть.
Простивший Сергею все грехи, разные проделки и  даже личное оскорбление перед подчинёнными, Тимофей Ильич так и смог забыть и простить самую подлую проделку друга детства.