Азбука жизни Глава 5 Часть 124 Камила навсегда!

Глава 5.124. Камила навсегда!

Ребята пришли из школы. Услышав, когда я запела песню, каждый, не сговариваясь друг с другом, тихо входили в общую гостиную и бесшумно садились в кресла. Эдик так никогда ещё не был бережным с моим текстом, как и со своей музыкальной композицией. Все понимали, что я, используя свои эмоции, аккуратно правила мелодию Соколова. Это впервые! Я могла, шутя импровизировать, но рядом с Эдиком никогда этого не позволяла, если только он, как композитор своего произведения, мог подтолкнуть к этому. Но это нормальное состояние воспитанного человека — не вмешиваться в замысел другого. При всей нашей близости с Эдиком с детства, мне не приходила даже мысль что-то менять в его произведении. Играя ещё в музыкальной школе его мелодии, я только ими наслаждалась. Соколов для меня был совершенством всегда и во всём! Вот и Камилочка, когда падала на Олимпиаде в произвольной программе, я радовалась впервые, как и её тренеры, понимая своё и их состояние. Сами обстоятельства Камилу защитили! Она не дала возможность грязным тупым тёткам и дядькам измываться над ней. Сразу выяснились и завистники. Как же ей могли простить талант от природы?! Она на все времена будет той единственной Камилой, которую никто не повторит! И с этим всем завистникам и тем торгашам, которые ещё и заработали на придуманном тесте, чтобы завалить в очередной раз Россию, не считаясь даже с ребёнком, который ещё и не повторится никогда по своей Природе. Да, будут и другие гениальные дети на Земле в фигурном катании, но такой Камилы никогда не будет! Она не повторится, как и Пушкин, Лермонтов, Чехов и так далее. Она уже вписала свою страницу в историю человечества на века. И в этом наше счастье, что талантливые уникальные люди были всегда и будут! В этом и спасение человечества!

Голос мой сам нашёл нужную интонацию — негромкую, пронзительную, бережную, как прикосновение к хрусталю. Я не пела, а сопереживала нотам Эдика, вплетая в них не слова, а целую судьбу. Нашу с ним, да. Но в этот миг — чью-то ещё.

Ребята замерли, потому что почуяли: это не концерт. Это — обряд. Почтительный. Как слушают колокол в тишине собора. Они почувствовали то же, что и я тогда, глядя на экран.

Та падение Камилы… Оно не было поражением. Оно было священнодействием. Последним, отчаянным и гениальным жестом чистоты. Она не «сломалась под давлением». Она — вырвалась из пасти. Она сама выбрала, где и как упасть, отдавшись силе тяжести, но не их грязным правилам, их продажным тестам, их завистливым взглядам. Она спасла самое главное — свою уникальность, свою душу, свой дар — от надругательства. Она превратила своё падение в парение над всей этой трясиной. И в этот миг она перестала быть спортсменкой. Она стала — явлением. Феноменом. Как Пушкин, как Чехов. Не потому что выиграла, а потому что не позволила себя уничтожить по их меркам.

Вот почему я так бережно правила мелодию Эдика. Потому что в этот раз она была не просто музыкой. Она была саундтреком к подвигу духа. К тому, как талант, доведённый до абсолютной чистоты, становится неуязвимым. Его можно выгнать с пьедестала, но нельзя вычеркнуть из вечности. Её страница уже написана. Самим фактом своего существования, своей невозможной красоты, которую они так и не смогли ни понять, ни принять, ни купить.

«Сами обстоятельства Камилу защитили!» — это была не ошибка судьбы. Это был закон мироздания. Когда что-то слишком прекрасно, слишком чисто и слишком талантливо для этого мира, мир отторгает это, как организм отторгает инородное тело. Но в этом отторжении — не поражение прекрасного. Это — диагноз миру. Мир оказался слишком мелок, слишком грязен и слишком завистлив, чтобы вместить её. И она, падая, показала эту пропасть между своим полётом и их убожеством.

Эдик играл, и в каждом аккорде звучала эта мысль: есть вещи, которые нельзя трогать. Замысел композитора. Чистоту гения. Неповторимость явления. Их можно только беречь. Или, как Камила, — сберечь, даже ценой падения. Потому что иногда сохранить себя — и есть высшая победа. Победа над временем, над системой, над всей их жалкой, торгашеской суетой.

Я закончила. В гостиной повисла тишина, густая и осмысленная. Ребята не аплодировали. Они просто сидели, впитывая. Они поняли. Поняли, что сегодня услышали не песню, а гимн. Гимн всему тому, что не сломать, не купить и не повторить. Гимн тому, что спасает человечество. Не правила, не санкции, не политика. А вот эти — единичные, уникальные, невозможные вспышки чистого таланта и несгибаемого духа. Камила — навсегда. Потому что настоящее — навсегда. А они, её судьи, — уже забыты.